Россыпь драбблов по Иисус Христос Суперзвезда

Симон стучит по стене рядом с его головой, и Иуда даже не вздрагивает. Для того, чтобы вздрагивать, нужны нервные клетки, нужно чувство самосохранения, нужно чувство самоуважения, надо чертовски много всего, чего он лишился уже давно. Он ухмыляется Симону в лицо, и тот задыхается от злобы, снова хватая его за отворот пиджака, как будто в этом есть какой-то смысл. Он наслаждается взглядом Симона, его злобой, его открытой яростью, его презрением — это именно то, что он заслуживает, это именно то, чего он ждет все это время от Иисуса. Он мечтает, чтобы Иисус отлучил его, чтобы перестал считать своим апостолом, но Иисус только грустно смотрит и знает если не все, то многое, даже то, чего не знает сам Иуда. Это выводит из себя, заставляет искать в себе все больше изъянов, еще больше темноты, ведь Иисус — знает, видит будущее. Он знает, что будет, он говорил это сам. И значит — Иуда сделает что-то, что предопределено для него уже сейчас, и Иуда мечется как в клетке и не знает, что именно, что конкретно он должен сделать. Он не знает, на что он способен. Когда-то он не мог подумать, что он будет доносить на мятежников священникам — потому что не мог представить, что те выйдут из-под контроля и начнут угрожать мирным жителям. Это надо пресекать. Иуда не может знать, что будут жертвы среди мирных, и молчать. Это не в его натуре — и он презирает себя за это. Он оставляет информацию чертовому Ане, и тот поглощает ее как черная дыра. Он поглощает информацию, эмоции, чувства Иуды. Он поглощает самого Иуду, как будто так и надо, и Иуда уходит от него очищенным, новым, несуществующим. Иуда не знает, сколько он делал это незамеченным. Но Симон знает о нем все — он умеет его читать, и Иуда счастлив, он счастливо улыбается, получая первый удар в живот и складываясь пополам. — Это тебе за простреленного Петра, — выплевывает Симон, когда Иуда смотрит на него снизу вверх, не разгибаясь. — Это тебе за Иакова, которого мы вытаскивали из тюрьмы, — продолжает Симон, и в плечо, около шеи, ложится чужой локоть, заставляя его рухнуть на колени и уткнуться носом в ботинки Симона. Ботинки старые, грязные и заляпаны кровью, смешанной с пылью подземелий и улиц, и Иуда смеется, не в силах остановиться, как только у него появляется воздух в легких, потому что у него впереди — еще десятки ударов, даже если Симон не знает, за что он будет бить, и Иуда чувствует очищение, получая эти удары. Симон ничего не говорит остальным, а Иуда не выкидывает его ружье, когда имеет возможность, потому что вечером или ночью, когда он вернется от Аны, Симон будет его ждать и мстить за Иисуса Спасителя. Потому что сами Иисус никогда не замарает своих рук. И Иуда смеется как сумасшедший, когда его бьют наотмашь в следующий раз.