My drunk love

Не буду смотреть вниз, не буду открывать глаз

Прошло без малого полторы недели, и за окном Брэдфорда уже стоит морозный январь. Все экзамены в университете уже давно позади, но я всё равно не могу вздохнуть полной грудью, как делал это каждый год до этого. Теперь всё не так. Теперь я официально встречаюсь с Гарри. И не то чтобы всё случилось слишком быстро и рано, как многие могли бы подумать. Всё случилось именно так, как и должно бы было случиться у любой другой нормальной пары, каковой мы теперь и пытаемся быть. Нормальной парой. И пытаюсь именно я один, потому что Гарри не приходится прилагать никаких усилий, в отличие от меня. Он делает всё с легкостью, присущей только ему, а я изо всех сил стараюсь подражать ему, но у меня не получается. Потому что я поспешил. Потому что я испугался. Потому что я вновь накосячил и теперь уже со страшной и необратимой силой. Потому что я намеренно соврал Гарри, когда сказал, что влюблен в него. И тогда, увидев его полные надежды и слез детские мутно-зеленые глаза, я просто не смог сказать: ″Прости, я не это имел в виду″. Я на физическом уровне не смог произнести этих слов, потому что… насколько надо быть ублюдком, чтобы в один момент признаться в чувствах, а уже через минуту забрать свои слова обратно? Я и так причинил ему слишком много боли. Я слишком часто заставлял Гарри плакать. Я просто не смог сломать его снова. Гарри не заслуживает всего этого. Поэтому сейчас я пытаюсь быть с ним. Я пытаюсь научиться отвечать ему взаимностью. Я стараюсь играть роль хорошего парня. Я пошагово заучиваю действия, которые должен делать самый лучший бойфренд в мире. Я элементарно притворяюсь, купая во лжи человека, который этого абсолютно точно не достоин. Я поступаю дико ужасно, но я не могу по-другому, потому что я элементарно не знаю, как всё это теперь исправить. В тот момент, когда я услышал, что Гарри собирается в Чешир из-за того, что я не в состоянии дать ему нужное, меня переклинило. Где-то глубоко-глубоко внутри себя я понял, что не готов потерять Гарри сейчас, потому что этот человек уже успел стать частью моей жизни. Той жизни глупого пиздюка Луи Томлинсона, которого все вокруг считают гулящим пьяницей. Своим появлением Гарри сумел переубедить меня самого в том, что я не аморальный алкоголик, и что я могу и хочу заботиться о ком-то кроме себя. Гарри открыл мне глаза на самого себя. Гарри увидел во мне настоящего человека. Он сделал невозможное. Гарри полюбил меня. И я чертов эгоист, правда, но мне это было необходимо. Мне было нужно наконец-таки увидеть, что я кому-то могу быть нужен. Я знаю, что это никогда и ни за что не оправдает то ужасное, что я натворил в порыве страха, но по-другому я не могу объяснить ситуацию. Я увидел в Гарри надежду, которую уже давно отчаялся хоть когда-то встретить. Я увидел в Гарри маяк, который заставил меня пересмотреть мое отношение к жизни. Я могу чертовски долго оправдывать себя, но это ни хрена не помогает, и я уверен, что не поможет. Поэтому сейчас во мне теплится только одна вера. Вера в то, что Гарри поймет, что я не тот человек, который ему нужен в роли надежного парня. Вера в то, что мы с ним останемся просто друзьями, после того, как неизбежно расстанемся. Вера в то, что я еще смогу выбраться из этого дерьма. Но самое хуевое во всем этом и без того хуевом зрелище – я заставляю себя полюбить Гарри. И у меня получается это отвратительнее всего. Хотя, видимо, Гарри ни о чем не подозревает. В физическом плане всё еще ужаснее, чем в моральном. Я не могу заставить себя перешагнуть через собственное ″я″, чтобы хотя бы элементарно научиться целовать Гарри просто так, без причины, как это делают все влюбленные. Мне не противно. Я не брезгую. Я просто не могу лгать. Поэтому всякий раз, когда всё же между нами случается неловкий поцелуй, я спешу как можно скорее уединиться, чтобы посильнее ударить себя по лицу за такой дешевый спектакль. Я всегда считал себя хорошим актером, а сейчас готов лезть на стену лишь бы избавиться от главной роли мудозвона в этой жизни. Мы встречаемся уже около двух недель, из которых наедине проводили максимум дней шесть, за что я искренне благодарен всем существующим Богам. Потому что, без смеха, я избегаю любых серьезных разговоров на эту щепетильную тему и любого уединенного интима с Гарри. В тот день, когда я произнес едкие и пропитанные ядом лжи слова про мою симпатию к Гарри всё случилось как-то само собой и даже без обсуждений. И с тех пор мы не разговаривали об этом всем больше. Как-то так случилось, что Гарри поверил мне полностью безоговорочно и, к великому сожалению, искренне. Я как сейчас помню, его теплые руки вокруг моего тела и тихие всхлипы в мое плечо с раздирающими всё мое сознание словами: ″Я тоже″. Это невозможно забыть, потому что именно эта сцена теперь заставляет меня изо дня в день просыпаться в холодном поту с испариной на лице. Всё это – яркое подтверждение тому, что я облажался и что это теперь мое пожизненное наказание. И я это заслужил. Но я не смогу этого вынести. Каждый раз, когда Гарри обнимает меня, я вижу в его широкой спине нож, который сам же и вонзил в него. Каждый раз, когда Гарри смотрит на меня своими детскими влюбленными глазами, я вижу в них всю свою ничтожность. Каждый раз, когда я слышу от него хорошее слово в мою сторону, я хочу кричать, потому что не заслужил ничего из этого. И такая жизнь вроде бы должна свести меня с ума, но пока другого выхода лично я не вижу. Поэтому я притворяюсь. – Лу? – тихо проговаривает Гарри, когда мы сидим в моей гостиной на диване и смотрим фильм. Мне даже неважно какой, потому что вот уже гребанные полторы недели я будто бы нахожусь вообще не в этом мире, и мне будто бы вообще ничего не нужно. Я всего лишь хочу прекратить весь этот цирк с ″отношениями″, которые висят тяжелым грузом на моей душе. Я сам во всем виноват, я знаю, но это не меняет сути дела. – Ммм? – неразборчиво мычу в ответ, а после поднимаю расфокусированный взгляд на рядом сидящего Гарри, пытаясь понять, на каком моменте я отключился от внешнего мира. Надо что-то с этим делать. – Всё в порядке? – Гарри ставит на паузу фильм, а после снова пристально смотрит на меня. Его рука неуверенно тянется к моей щеке, и меня всего передергивает. Я резко подлетаю с дивана, будто ужаленный в мягкое место каким-то очень злобным насекомым, и быстро убегаю в ванную, чтобы хлыстнуть себе холодной водой в наглую, врущую самому лучшему человеку в мире, рожу. Я веду себя, как полный кретин. Я поступаю, как самая настоящая скотина. Мне нет прощения и оправдания. Я не знаю, что мне теперь делать, а еще хуже – я не вижу во всём этом хотя бы более менее позитивного конца. Я выхожу из ванной комнаты, наверное, уж слишком запоздало, потому что замечаю рядом с Гарри на диване, задумчивого Малика. С секунду непонимающе пялюсь на спины этих двоих, а после с задержкой, но вспоминаю, что Гарри говорил мне что-то о том, что позвал посмотреть с нами фильм еще и Зейна, вот только, как не ебись, не могу вспомнить, какого хера он ему так срочно понадобился. Хотя с посторонними людьми в присутствии Гарри мне мало-мальски становится чуть менее неловко, поэтому сейчас я, наверное, даже рад тому, что Зейн с его вечно недовольным лицом будет смотреть фильм с нами. Тихо подхожу к дивану и стараюсь, как можно более незаметно сесть, хотя с моими навыками маскировки, я могу соревноваться только со слоном в посудной лавке. Осторожно опускаюсь на мягкую мебель, стараясь сразу слиться с поверхностью, с левой стороны от Зейна под недоумевающий взгляд Гарри, который сидит справа от Малика. Игнорирую возмущенный вид Стайлса только ради всеобщего блага, потому что если я сейчас посмотрю ему в глаза, то, скорее всего, на моем лице будет отчетливо читаться страх и ужас жертвы домашнего сексуального насилия и этого он уж точно будет не в силах понять, а я не в силах объяснить. Стараюсь так же не обращать внимания на то, что Зейн не удосуживается даже посмотреть в мою сторону, списывая это на очередную капризу голубых кровей месье Малика. Во всяком случае, проще забить, чем копаться в делах, без которых твоя жизнь и так сплошная дурно пахнущая коричневая жижа. В конечном итоге фильм мы смотрим молча. Краем глаза замечаю потерянный вид Гарри, который хочет будто бы провалиться под землю лишь бы не находиться сейчас здесь. Отмечаю слишком уж суровый даже для Зейна взгляд, которым Малик одаривает то меня, то кудрявого поочередно. Ну и, конечно же, не могу сам спокойно сосредоточиться на чем-то отвлеченном. Мне кажется, даже если бы по внушительных размеров плазме в моей гостиной сейчас шла какая-нибудь порнография, я бы всё равно думал только о том, какая же я хренова свинья и какую же чертову хуйню заварил. Не знаю, было бы так на самом деле, но готов поставить на это все свои оставшиеся до конца месяца пятьдесят долларов.

***

И, согласитесь, тогда было бы куда более проще, если бы я один знал про весь этот цирк и дешевую драму, но, увы, моя отвратительная актерская игра стала слишком очевидна для еще одной нежелательной персоны, неприятных разговоров с которой на моем счету и без того было всегда через чур много.

***

– Ты меня бесишь, Томлинсон! – громко выкрикивает Зейн, как только дверь захлопывается за расстроенным по понятным причинам Гарри, который решил, что молча уйти от проблемы будет лучшим её решением, нежели разбирать каждую косточку, за что я ему премного благодарен. Хотя бы просто из-за того, что пока не готов к серьезным разговорам. Я всё ещё недостаточно унизил сам себя, чтобы набраться смелости сказать всю правду. Весь мой напуганный и немного потерянный вид говорит сам за себя, когда я ошарашенно пялюсь на внезапно взбунтовавшегося Малика. По крайней мере, все мои косяки (о которых Зейн знает) касаемо Гарри давно уже ″обсуждены″ на повышенных тонах, а значит ему меня винить не в чем (пока не в чем). Ну или это мне так кажется… – Ты можешь быть хоть на грамм меньшим уродом, Луи? – стальной голос Зейна заставляет меня поёжиться. Да, я далеко не идеальный человек, но что же я опять сделал не так? – Объяснишь? – сглатывая, произношу я, глядя в упор на Зейна. Моя жизнь на сто процентов состоит из неудач и ошибок, но я имею право хотя бы знать, чем заслужил только крики и ругательства со стороны этого человека? – Если ты думаешь, что я слепой, то ты глубоко ошибаешься, Томлинсон. Я – не глупо влюбленный в тебя Гарри, поэтому я вижу тебя насквозь, – эти размеренные, наполненные злостью и ненавистью слова выбивают воздух из моих легких, вынуждая в страхе прикрыть дрожащие веки. Я понимаю, о чем он, и больше всего я боюсь услышать продолжение его мыслей, потому что как только Зейн скажет это, я больше не смогу продолжать пытаться строить из себя Бог знает что. Вся эта ложь обрушиться, как хрупкий песочный замок, и вместе с ней я и мой дешевый спектакль пойдем ко дну моря отчаяния. – Ты не любишь Гарри. И ты не хочешь встречаться с ним. Я хотел бы возразить Зейну, если бы мог. Если бы не начал в тот самый момент задыхаться правдой. Я смотрю сквозь Зейна, внутренне подрагивая, потому что не хочу и не могу слушать его дальше. Потому что он, блять, прав! Он прав! Он во всем прав! Я урод, я бешу всех и в том числе себя, и я не люблю Гарри так, как он того хочет. Я люблю то, что Гарри любит меня, но это не значит, что я люблю его самого. Я не способен на это. Я не могу. И пока во мне идет самая настоящая битва, противостояние самому себе, Зейн напротив тяжело выдыхает, с ненавистью бьет кулаком в стену, а после зло цедит: – Если ты не скажешь ему об этом сам, это придется сделать мне. Я не могу смотреть, как ты делаешь всё ещё хуже. Ты не заслуживаешь и тысячной капли тех чувств, что Гарри испытывает к тебе, ублюдок. А после я остаюсь один в щемящей тишине собственной ничтожности. Вокруг меня будто всё замирает, а внутри разгорается целая война. Я почти было сам поверил в свою ложь, которую так тщательно старался превратить в какую-никакую, но реальную жизнь. Да, я запутался и да, я понимал, что поступаю хреново, удерживая Гарри ложными чувствами, но это было всяко лучше того, если бы он тогда уехал в Чешир. Потому что уехал бы не только друг детства Зейна Малика. Уехал бы парень, благодаря которому я впервые смог почувствовать нужное. И это важно. Это чертовски, блять, важно для меня, как этого не может понять Зейн? Почему бы этому миру просто не отъебаться от меня? Оставить при мне Гарри Стайлса, который дарил бы мне свою безграничную любовь и тепло, не требуя от меня взаимности. Почему нельзя всё сделать проще? Почему обязательно надо испытывать меня и доводить до состояния истерики? Почему нужен этот чертов Зейн со своей моралью? Почему меня обязательно так сильно должна грызть совесть?

***

Я просто хотел быть нужным и необходимым.

***

Собственно, ничего не меняется ни на следующий день, ни через три дня и даже к концу недели я так и не рассказываю Гарри правду. Не знаю, почему я не могу этого сделать. Меня чертовски сильно изнурила совесть, я живу 24/7 в страхе, что вот сейчас в мой дом войдет Гарри и скажет, что Зейн ему поведал о моем провале, я сплю максимум три часа в сутки, потому что не могу справиться с ощущением собственной никчемности, трусости и слабости. То, как я живу на данный момент, просто кричит, что мне пора во всем сознаться и отпустить всё это, но я не могу. Доходит до абсурда: я даже не в силах сказать что-то на эту тему, потому что голос буквально садится, когда я предпринимаю малейшие попытки. Я знаю, что это не правильно, но будь я проклят, я не могу! И никто не поможет в этом. Никто не утешит, никто не ослабит веревку лжи, опутанную вокруг моей шеи. Зейн только усугубляет мое и без того поганое положение. Если я расскажу об этом Найлу, он наверняка отвернется от меня за всё то дерьмо, что я сотворил. Меня спасал Гарри, но сейчас кто-то должен спасти его. От меня самого. Зейн молчит, а я внутренне изо дня в день мучаю себя всеми возможными моральными пытками, доходя до извращений вроде голода, бессонницы и полного отрешения от происходящего. – Лу, – Гарри кладет свою большую теплую ладонь на мое плечо, возвращая меня в реальность. Я заметно вздрагиваю и поднимаю на него свой абсолютно разбитый взгляд. На моем лице, я уверен, читается немая мольба о пощаде, потому что я чувствую, как внутренне разбиваюсь, когда вижу его обеспокоенный теплый взгляд. Я так чертовски сильно не достоин этого, что хочется визжать в истерике. – Тебе нужно отдохнуть, Лу, – его голос хрипит, а глаза с сожалением изучают мой побитый вид. В ответ я лишь зажмуриваюсь и осторожно качаю головой, набираясь смелости, чтобы обнять этого чертовски доброго к плохим людям вроде меня парня. Он слабо выдыхает мне в шею, прижимая ближе к себе, отчего я начинаю тихо скулить в его плечо. Боже, почему я такой придурок? – Я хочу познакомить тебя со своей семьей, Лу. Бум. Я буквально отскакиваю от Гарри на противоположную сторону дивана, отчаянно мотая головой из стороны в сторону. Да начнется чертова агония. – Почему нет? – жалобно пищит он, глядя на меня, а я уже подбираю гроб из дуба на свои мысленные похороны. Это конец. – Я понимаю, что прошло еще мало времени, но я так хочу познакомить тебя со своей мамой. Она будет счастлива, Луи, я уверен. Ты прекрасен. Ты обязательно ей понравишься. А Джемма будет просто в восторге от тебя. Он не прекращает говорить все эти вещи в буквальном смысле слова целую вечность. Внутри меня начинается катастрофа, состоящая из паники и ужаса. Я отчаянно не хочу верить, что всё это происходит в самом деле, потому что крики рвутся из меня, желая оглушить Гарри и всё вокруг, чтобы время остановилось. Я утопаю в сокрушении самого себя и… – Гарри, я не люблю тебя. Пиздец. – Что? – непонимание в смеси со страхом. – Что? – тупой взгляд сквозь него. – Что ты сказал? – руки дрожат, голос скачет, а детские мутно-зеленые глаза начинают быстро моргать, смахивая крупные капли горячих слез. – Ничего. Тебе послышалось. Ебать. – Нет. Я всё… я всё сл… – рыдания прерывают его слова, и тут я понимаю, что вот именно сейчас наступил тот самый конец. – Нет! Я-я не это имел в виду! – Плохая попытка исправить проигранную войну. Будто замотал дешевым скотчем разбитую дорогую вазу из чистого хрусталя.

***

Проигранная жизнь Гарри Стайлсу.