My drunk love

Почувствуй, как высыхают мои слёзы

Мы никогда не знаем, насколько ценна вода, пока не высохнет колодец. И, наверное, эта мудрая фраза – чертова история моей жизни.

***

Казалось бы, всё сделано верно, и именно сейчас это треклятое ″всё″ встало на свои место, но… Но я не чувствую себя правильно. И за это я готов перегрызть самому себе глотку. Собственноручно придушить свою жалкую тушу. Побыстрее окончить всё своё никчемное существование. Устроить самосуд над самим собой. И в этот раз довести, черт возьми, дело до конца. Я облажался. И сейчас у меня дежавю. Я понимаю, что сморозил полнейшую чушь, слишком поздно. ″Я не люблю тебя, Гарри″ – серьезно? Ты в этом, блять, уверен? На все сто, чтобы так говорить? Нет, да, возможно, я не люблю Гарри на физическом уровне, но это ни коим разом не отрицает моих платонических чувств к нему. И именно так я должен был сказать ему. Я должен был, блять, объяснить Гарри мою борьбу против самого себя. Это не сделало бы наши отношения проще или легче, но это и не нанесло бы такие последствия, как резкое ″не люблю″. Я люблю! Я, правда, люблю его, но мне сложно делать это не только сердцем, но и телом, сознанием, действиями, в конце концов. Я люблю Гарри, как человек любит воздух. Я люблю его, сам того не понимая. И когда я наконец окончательно теряю то, чем был жив, кровь застывает в моих жилах, и, я медленно начинаю разлагаться. Я понял всё это слишком поздно, когда исправить содеянное, всё равно, что ждать снега в пустыне. Я не правильно истолковал свои собственные мысли и ощущения и сделал поспешный вывод. Хрен его знает, куда я всё время спешу, творя один Люцифер ведает что. Я в который раз испортил всё только одним своим страхом. Я – чертов трус и слабак, и мне сейчас и впредь нет никаких оправданий. Я запутался, и я не знаю, что мне теперь делать. И у меня опять-таки дежавю! Я ведь всегда любил Гарри, но любил не так, как это люди представляют себе сейчас. Господи, как же, черт всех вас дери, сложно объяснить, что я люблю этого гребанного Гарри Стайлса, но при этом не являюсь гомосексуалистом! Я не гей, блять! Я просто получаю от него нужное. И мне неважно, болтается между его ног член или нет! Он просто нужный мне человек, и мне насрать, что он – парень. Наверное… И да, чтобы прийти к этому, мне потребовалось куда больше времени и сил, чем испортить всё одной небрежно брошенной фразой. Я не представляю, как мне двигаться дальше без Гарри. И хуже того, у меня нет никаких шансов попытаться что-то исправить. Я с самого начала обрек себя на провал, повстречав этого слишком доброго и милого для этого мира Гарри. Этот человек и на йоту не заслуживал знакомства со мной. Он был подарком моей ничтожной жизни, а я, словно самый испорченный в мире ребенок, поиграл с данным мне, а после капризно выбросил. Я поступил с Гарри так, как не поступают даже с врагами. Я столько раз заставлял его чувствовать то, чего он никогда не должен был чувствовать, что мне самому становится тошно от себя. Я понимаю, сколько гребанных дел натворил всего за каких-то несколько месяцев. Я осознаю, что не достоин прощения Гарри, но также абсолютно точно уверен, что если его не получу, то смысл моего существования будет потерян в принципе. Мне нужен чертов шанс попытаться всё окончательно исправить, но будь я на месте Гарри, я бы никогда его себе не предоставил. И в этом заключается главная моя ошибка. Я уверен практически на все сто двадцать шесть процентов, что если я приду сейчас к Гарри, упаду перед ним на колени и слезно вымолю себе это прощение, он, не задумываясь, подарит мне его. И это то, что мне нужно. Но я не готов принять это прощение от него, потому что даже если Гарри и простил меня, я не смогу сделать того же. Я! я не смогу простить сам себя. Я буду каждый день жить с тем, что я гребанный ублюдок, причинивший любимому человеку столько боли, что просто не заслуживаю даже волосинки Гарри, нечаянно упавшей с его головы. Проблема не в том, чтобы получить прощение от Гарри. Проблема в том, что я должен заслужить это прощение у себя самого. И это оказывается самым сложным испытанием в моей бесполезной жизни. После недели затворничества и мысленной кары над самим собой, я собираю всю волю в кулак и еду в единственное место, где мне точно помогут разобраться с душевным дерьмом моей духовной организации. Я еду в родной дом. В Донкастер. – Луи Уильям Томлинсон, я невероятно зла на Вас, Вы – самый ужасный сын во всем мире, и я не знаю, что тебе надо сделать, чтобы заслужить мое прощение. – Именно с такими словами меня встречают на пороге родного дома, и не сказать, что это самое теплое приветствие от моей мамы, но другого я и не ожидал. Во всяком случае, я это заслужил, потому что слишком уж давно не появлялся в жизни своих родных и долго не давал о себе знать. Но, тем не менее, после небольшой гневной тирады, мама тихо всхлипывает и прижимает меня к себе, утирая ладонями непрошенные слезы. Я сильно сжимаю её хрупкое тело в своих руках, вдыхая самый родной на свете запах дома. Я чувствую себя так правильно, стоя здесь на пороге дома, в котором вырос, обнимая самого близкого в своей жизни человека, и подсознательно провожу параллель, понимая, что точно такое же чувство мне дарит объятие еще одного немаловажного в моей жизни человека. Гарри. И стоит моему мозгу только подкинуть в мое больное сознание имя этого парня, как меня резко передергивает, и я испуганно отстраняюсь от мамы, глядя на неё абсолютно разбитым взглядом. Она обеспокоенно смотрит на меня пару секунд, а после, тяжело выдохнув, одним движением руки затаскивает меня в дом, заставляя поёжиться от резкого контраста холодной улицы и теплого помещения. Уют и спокойствие обволакивают всё мое тело, пока я неуверенно раздеваюсь, будто нашкодивший школьник, под пристальный взгляд мамы. – Тебе есть, что рассказать мне, милый, – по-доброму вздыхает она, расплываясь в нежной улыбке, – надеюсь, ты ещё не забыл, где у нас находится кухня, – мама немного горько усмехается, а после удаляется в гостиную, где сидят две мои самые младшие сестренки, которые, должно быть, уже и забыли своего никудышного старшего брата. В этот день я прохожу через целый маленький рай, который дарят мне мои младшие сестры, потому что я так по ним соскучился. Все три за исключением самой старшей, которая не то чтобы зла на меня, точнее будет сказать она в бешенстве. И это я тоже заслужил, когда пропал почти на год, не подавая никаких вестей о своем существовании. Фиби, Дейзи и Фелисити слишком малы для того, чтобы понять, отчего я так редко появляюсь дома, но Шарлотту уже так просто не задобрить простыми обещаниями, мол, впредь так больше не делать. Теперь четырнадцатилетняя Лотти понимает, что я – безответственный старший брат и что я редко выполняю обещанное. Теперь она зла и долго не может простить мне этого, но всё же вскоре не выдерживает и также как и мама крепко обнимает меня, тихо всхлипывая в мое плечо. – Я так скучаю по тебе, Лу, – сломлено шепчет она, пока близняшки радостно бегают вокруг нас. – Ты нам так нужен. – Постоянно повторяет моя маленькая любимая Лотти, заставляя меня чувствовать себя в разы хуже, чем было до этого. Я приехал с целью разобраться в себе, а в итоге на мои плечи обрушивается еще большая вина, отчего легче не становится. Мама смотрит на нас со стороны, нежно покачивая головой и шепча одними губами: ″Она скучала по тебе″. И я всё понимаю, прижимаю хрупкое тельце своей сестры только ближе, пытаясь унять её тихие истерики, причина которым опять-таки лишь я и только я. – Она в последнее время такая чувствительная, Лу. Ты в этом не виноват, – замечая мой поникший вид, проговаривает мама, поглаживая меня по плечу. Все в доме готовятся ко сну, а мы с мамой заканчиваем домывать посуду после ужина. – Я должен чаще приезжать, я знаю. – Тяжело вздыхая, отвечаю я. – Должен, – в подтверждении кивает мама, а после поворачивается ко мне, вытирая руки о полотенце. – Чаю? – тепло проговаривает она, заглядывая мне прямо в глаза. И я знаю, что это именно то, что мне нужно, что вот сейчас я поговорю с мамой, и мне станет легче. Как это было пять, семь и десять лет назад, когда мне было тяжело, а мама всегда помогала советом. Именно за этим я и приехал. Мне кто-то должен помочь разобраться в себе, я не способен сделать это самостоятельно. Я готов разобраться в ком угодно, но перед самим собой беспомощен и слаб. Мама должна меня понять, я знаю. – Заслуживает ли человек, который из раза в раз причиняет хорошему человеку боль, прощения? – всё, что я спрашиваю, когда мы с мамой устраиваемся на диване в гостиной с кружками моего любимого домашнего горячего чая. Собственно, мне не обязательно рассказывать маме всех подробностей, для того чтобы добиться понимания. Так было всегда и сейчас ничего не изменилось. – А этот человек сам хочет, чтобы его простили? – её лицо принимает серьезное выражение, и она смотрит мне прямо в глаза. Господи, дай мне сил не сорваться на ложь из-за необходимости самозащиты, мне так необходимо разобраться в своей голове, пожалуйста. – Очень, – сглатывая комок в горле, отвечаю я, внутренне начиная подрагивать. Я так и чувствую, как мне хочется сбежать отсюда или сказать что-то саркастичное, чтобы перевести эту неприятную тему, как я делаю это всегда, но нельзя. Я крепко сжимаю кружку в своей руке до такой степени, что ладони начинают белеть. Мама сосредоточенно смотрит на меня, не отводя взгляда. Я прекрасно понимаю, что она знает, о том, что я говорю сейчас про себя и как мне сложно это делать. Поэтому когда необходимость самозащиты буквально накрывает меня с головой, и я сильно жмурюсь, мама рядом тепло кладет свои руки поверх моих, забирая у меня кружку и осторожно придвигая меня ближе к себе. – Тогда этот человек непременно заслуживает быть прощенным. – Голос мамы полон уверенности и настойчивости, будто она точно знает, о чем говорит. Её слова заставляют меня ошарашенно раскрыть глаза, глядя на неё в упор с нескрываемым шоком. – Но почему? – непонимающе выдыхаю я, пытаясь понять, правильно ли услышала мой предыдущий вопрос мама. Я ведь сказал, что причинил человеку боль. И сделал это не раз. И этот человек этого не заслуживал. Гарри, черт возьми, никогда не будет заслуживать подобного! – Потому что если человек хочет прощения, значит он признал свою ошибку. А если он признал свою ошибку, значит он уже успел пожалеть о содеянном. И, в конце концов, Лу, ты ведь уже давно успел осудить сам себя в достаточной мере, я в этом уверена, – мама смотрит на меня с пониманием, и в её глазах я читаю жалость. И мне абсолютно не становится стыдно от того, что я вызываю у неё такие чувства, потому что я действительно жалок и не отрицаю этого. Я до такой степени извел сам себя, что совершенно забыл, что жизнь не стоит на месте. Я даже не знаю, какое сегодня число и когда в последний раз мне доводилось принимать душ. Я, должно быть, ужасно выгляжу и также ужасно чувствую себя в моральном плане. Вместо успешного студента перед мамой предстал запутавшийся в себе парень. И мама так чертовски права, я забылся в пелене своего безрассудного самосуда. – Что бы ты там не сделал, Луи, ты не заслуживаешь вот такого издевательства над самим собой. В итоге я оказываюсь в маминых объятиях, еле сдерживая слезы. И в этот самый момент я задаю второй вопрос, который гложет меня в самой глубине моей темной души. – А если человек мужского пола влюбился в человека мужского пола, то это плохо, мам? – от этих слов буквально всё горло раздирает неприятной горечью. Отчего-то резко становится мало (невероятно мало) воздуха, а сердце, готовое выпрыгнуть из груди, стучит так, что – я уверен – его слышат все в радиусе ста метров. Неужели мне это до такой степени важно? – Любовь – это всегда прекрасно, Луи, запомни. – Мама осторожно отрывает мое тело от своего, всё ещё крепко держа меня за плечи (удерживая в этом мире), и пристально смотрит мне в глаза, в которых я вижу искренность и серьезность. – Если этот человек действительно уверен в своих чувствах, то это замечательно. И даже если этот человек такого же пола, то это... – её голос резко срывается, и из глаз начинают катиться горькие слезы, заставляя меня самого крепко зажмуриться и умереть пару раз. Мама быстро притягивает меня к себе вновь, немного судорожно повторяя, – боже, Лу, я так люблю тебя. От истерики меня не удерживает ровно ничего. Я словно за спасательный круг, хватаюсь за маму, начиная громко всхлипывать. Мне так чертовски больно, и я не знаю почему. От того ли, что мама плачет после моего признания, или от того, что мне трудно было признаться в этом перед самим собой? Я просто чувствую, как меня всего разрывает горькое негодование, почему же мне так важен пол человека, которого я люблю? Я чувствую острую необходимость закрыться где-нибудь, где меня никто не найдет и больше в жизни ничего не чувствовать, потому что мама не права. Любовь – это не всегда прекрасно. Моя любовь уродлива и заставляет всех вокруг чувствовать себя плохо. Сердце бьется так невыносимо сильно, что становится физически больно. И я уверен, у меня сейчас есть все шансы умереть от разрыва этого глупого органа. Как же я не хочу любить Гарри Стайлса. В это мгновение я забываю про внешний мир, потому что в моей голове красным пульсирует: ″Ты всё испортил″ и ″твоя любовь никому не сдалась″, а еще ″ты причиняешь всем только боль″. Я почти что кричу, когда чувствую, как мама сильно трясет меня за плечи. – Лу, успокойся, – обеспокоенно твердит она, а на её щеках я вижу застывшие слезы, причина которым сын – гей. – Я не хотел, мама, – судорожно выдыхаю, качая головой из стороны в сторону. – Я не хотел. Я всё испортил. Прости, мам, – с рыданиями повторяю я. Лицо мамы с ужасом пробегается по моему, а после она в который раз крепко обнимает меня, начиная качать мое тело из стороны в сторону. – Ты ни в чем не виноват, Лу. – Её голос звучит успокаивающе, и в нем я не слышу намека на ложь. – Ты такой смелый, такой сильный мальчик. Перестань ненавидеть себя за это. Это... это дар, Лу. Это не проклятье и ни в коем случае не наказание. Это прекрасно, Лу. И ты прекрасен. И я уверена, что твой парень такой же прекрасный. От её слов меня накрывает новая волна истерики, и я уже не уверен, по какому поводу в этот раз. – У меня нет парня, – заикаясь на каждом слове, выдаю я, сам не зная, с какой целью. – Но я обязательно это исправлю. Всё правильно. Всё верно. Теперь я знаю. Я понял. Я заслуживаю прощения Гарри хотя бы потому, что просто… люблю его. Разве этого мало? Нам предстояло многое обсудить, и достаточно много своих ″темных″ тайн я открыл перед мамой в ту ночь, но, когда на утро немного морозного дня января я ехал обратно в Брэдфорд, на душе царил спокойный баланс с самим собой. Наконец-то я мог выдохнуть облегченно, не боясь закрыть глаза и встретиться со своими внутренними кошмарами, потому что теперь я могу с ними справиться. И сейчас я абсолютно точно знаю, что хочу, чтобы Гарри простил меня, и чего бы мне это ни стоило, я добьюсь своего. На этот раз я не позволю себе облажаться. Кажется, давно пора бы уже избавиться от этой жизни вечного пиздюка. Первое, что я сделал, переступив порог наспех покинутого дома – быстро ретировался в сторону ванной. Приведя мысли в порядок, возникла острая необходимость сделать то же самое с внешним видом. Идти к Зейну после всего случившегося было самым настоящим самоубийством, но других вариантов найти Гарри у меня не было. Поэтому вот он я стою возле дома Малика и настойчиво стучу в дверь, мысленно готовясь к драке. Почему-то во мне слишком много уверенности в том, что после того, как Малик, возможно, накричит на меня или что еще похуже придумает, позже он всё же выслушает меня и тогда я смогу ему объяснить, что был не прав и что хочу исправить свою ошибку. Зейн поймет, что мне нужен Гарри. – Ты ахуел. – И это даже не вопрос это скорее утверждение, которое вырывается из уст Зейна, явно не ожидавшего увидеть меня еще хоть раз в своей жизни. А я умею приятно (конечно) удивлять. – Зейн, выслушай! – только начинаю я, как дверь тут же гостеприимно захлопывается прямо перед моим лицом. Я снова начинаю тарабанить руками по деревянной поверхности, с такой настойчивостью, которой позавидовал бы любой. Даже такой прием не сломит моей уверенности в том, что я делаю. И, наверное, именно моя смелость вынуждает Зейна вновь открыть передо мной дверь и с размаху ударить меня кулаком по лицу. Ну, а после естественно вновь захлопнуть её. Что ж… думаю вот то, что сломит мою уверенность. Итак, на правах данных мне природой, хочу подвести итог: не стоит приходить за помощью к людям, которые совершенно точно могут ударить вас за вашу же оплошность. В этот день я ещё раз абсолютно точно признаю вину, пока иду с окровавленным носом домой, совершенно не представляя, что мне делать дальше, и кто мне сможет помочь. – Найл, ты тоже зол на меня? – вместо приветствия, спрашиваю я, когда вышеупомянутый отвечает на мой звонок. – Ты определенно чертова хуйня, Томлинсон. – Это почти даже не звучит, как обвинение. И то, что Найл всё ещё не сбросил вызов, уже заставляет мое сердце трепетать от слабой надежды. – Справедливо, – без тени укора в голосе, отвечаю я, – я знаю, что облажался, Найл. Буквально через пятнадцать минут после моего звонка блондин уже лежит на моем диване, по-хозяйски развалившись, и я впервые совсем не против этого. Найл заметно оживляется и принимает сидячее положение, когда я приношу ему чай и булочки, которые предусмотрительно купил перед его приходом. Еда – путь моего примирения с ирландцем. – Не думай, что только благодаря этим потрясающим булочкам, я забуду то, что ты наговорил Гарри, – предупреждающе тянет Найл, но откровенно завороженный сладким запахом, берет в руки сдобное лакомство с корицей и забавно смакует каждый откусанный кусочек. – Я много думал над тем, что сделал, правда, – сглатывая ком неуверенности, начинаю я свою заранее подготовленную речь. – Помнишь, я тогда сказал тебе, что мне абсолютно точно не нравится Гарри, – блондин, активно двигая челюстью, кивает, внимательно глядя на меня. – Я абсолютно точно соврал, – неуверенно проговариваю я и быстро зажмуриваюсь. Я ожидал любой реакции от Найла, но этот парень совершенно непредсказуемая личность, потому что я не слышу ни удивленного вздоха, ни отвращенного фырканья в свою сторону, ни звука того, как он давится булочкой, которую он, кажется, не выпустит из своих рук, даже если прямо сейчас на нас нападут террористы. Всё что я слышу – это громкое прихлюпывание чаем, которое заставляет меня в изумлении открыть глаза. Найл сидит все в той же позе, очевидно не пораженный ни одним моим словом. – Ну, ты будешь продолжать? – спокойно проговаривает он, наконец обращая взгляд в мою сторону. – Ты… ты точно слышал, что я только что сказал? – шокировано спрашиваю я, потому что вот такой невозмутимый вид Найла буквально ставит меня в тупик. – Если я скажу, что уже тогда не поверил в твои слова, тебя это сильно удивит? – вопросом на вопрос отвечает Хоран и вновь делает глоток из своей кружки.

***

Я всегда слишком недооценивал Найла Хорана, потому что он всегда казался мне обыкновенным простаком. Я не замечал в блондине человека, который способен видеть что-то большее раньше других. Я никогда не мог подумать, что среди всех моих многочисленных знакомых, именно он окажется самым проницательным. Ведь если задуматься, Найл был прав. Он всегда был прав, но я по своей собственной глупости никогда не обращал внимания на его слова. Когда он в шутку (в шутку ли?) сказал, что мне понравился Гарри – он был прав. Когда с небольшой усмешкой заметил, что я ревную кудрявого к Зейну – он также был прав. Иногда стоит чаще прислушиваться к людям, которые говорят те вещи, которые вы не хотите услышать. Возможно, именно это и является единственной правдой в вашей жизни?

***

Я раскладываю перед Найлом всё по полочкам, как сделал это сам для себя еще совсем недавно. Он выслушивает меня не без толики самодовольства, но уже под конец моего ″рассказа″ блондин становится крайне серьезным. Я читаю на его лице задумчивую сосредоточенность, когда заканчиваю всё словами: ″И я не знаю, как мне теперь всё исправить, Найл″. – Ты уверен, что он нужен тебе? – после небольшой паузы спрашивает Хоран, вкрадчиво глядя мне в глаза, и я вижу, что он ждет от меня только честности. А я и не намерен лгать ему сейчас. – Да. – Искренне отвечаю я, и мой голос звучит почти даже умоляюще. Я хочу, чтобы он мне поверил. – Ты уверен, что это можно назвать любовью? – Да. – Тогда у тебя проблемы, Томмо.

***

А я ведь уже говорил, что Найл всегда прав?

***

Утро следующего дня начинается с задорного голоса крашенного блондина по ту сторону телефонного звонка. – Да ты должен пасть к моим ногам, Томлинсон, за то, что я вообще взялся помогать тебе с этим гиблым делом! – буквально верещит в трубку Найл, когда я шлю его ко всем чертям вместо приветствия за такой ранний звонок. – Не знаю, как ты собрался уговорить Зейна выслушать меня, но даже это меркнет в свете… – потирая глаза, смотрю на часы на прикроватной тумбочке, – …восьми часов утра. Уебись в глагольню, Хоран, восемь утра! Поимей совесть, мать твою, – я почти кричу, и мне почти не стыдно. – Она меня не возбуждает, – со смешком выпускает Найл, продолжая уже более серьезно, – или ты сейчас же поднимаешь свой зад, или забиваешь на это и теряешь свой, должно быть, единственный шанс. – Вызов завершается под мой жалобный скулёж. В итоге я имею то, что имею. А именно я и Найл едем к дому Зейна. – А если Гарри уехал в Чешир? – заинтересованно спрашивает блондин, глядя на меня. – Ты поедешь за ним? – он всё ещё ищет во мне неуверенность в том, что я делаю, но у него не выйдет сбить меня с правильного пути. Гарри мне нужен, и я сделаю всё, чтобы вернуть его. – Надо будет – поеду, – резко отрезаю я, не давая и секунды на сомнение своему собеседнику. Найл согласно мычит и кивает в ответ. – Ну так, может, посвятишь меня, как ты собрался заставить Малика выслушать меня? – мы выходим с блондином из автобуса и направляемся в сторону дома Зейна. – Не знаю, – пожимая плечами, отвечает Найл. Он что, блять, шутит? – У тебя ведь есть план? – осторожно продолжаю я, а мой нос так и предчувствует второе покушение на его целостность. – Нет, – мы уже практически у двери Малика, и я очень хочу верить, что это просто страшный сон. Зачем Найл подал мне надежду на несбыточное? – И каким же ты образом собрался всё это провернуть? – через ком в горле проговариваю я, а Найл уже с игривой улыбкой тянется постучать в дверь. – А это самое интересное, – тон Найла не внушает ровно никакого доверия, и когда после коротких стуков, дверь всё же распахивается, блондин одним движением прячет меня за свою спину, радостно помахивая Зейну рукой. – Найл? – но Малик не так прост, и детскими трюками его не провести, он буквально в следующую же секунду замечает меня и издает почти нечеловеческий рык. – Зачем ты привел сюда этого? – сквозь зубы цедит он, а я всё ещё прячусь за спиной Найла, прикрывая ладонью лицо (на всякий случай!). – Стой, Зейн, – в защитном жесте вытягивая руку перед собой, проговаривает Найл, – я знаю, что этот гаденыш редкостный мудак, но каждый заслуживает шанса быть выслушанным. – Блондин рассудительно продолжает, под мои тихие молитвы сзади. – Я не хочу его слушать! – почти что выкрикивает Зейн в ответ, испепеляя меня взглядом. – Очень жаль, конечно, но придется, – разводя руками в стороны, невозмутимо проговорил Найл, а после, отодвинув Зейна в сторону, заходит в его дом и затаскивает умирающего по несколько раз за шаг меня. И у Малика просто нет выбора, серьезно. Никто не сможет противостоять напору Найла Хорана, даже пылающий от ярости Зейн. Под ненавидящий меня взгляд карих глаз мы садимся на диван в гостиной. Хозяин дома злобно сопит и, кажется, это всё, что он может предложить, поэтому Найл возмущенно пихает меня в бок локтем, призывая начать говорить, пока сам спокойно сидит между двумя огнями. – В общем, – неуверенно прокашливаясь, начинаю я. Не думал, что это будет ТАК сложно… – Я натворил много дел, я знаю, – Малик раздраженно фыркает. – Хорошо, я мудак, урод и пиздюк, – закатывая глаза, продолжаю под утвердительный кивок Найла и согласное мычание Зейна. Боже, да хоть кто-нибудь здесь есть на моей стороне? – И заметьте, я это признаю! Да, признаю! И раскаиваюсь, правда. Как оказалось, люди, которых я действительно люблю, вынуждены претерпеть много дерьма от меня прежде, чем я наконец осознаю, как много они для меня значат. – Голос почти срывается, когда я говорю главное. – Я люблю Гарри, Зейн. Но, наверное, это было ошибкой. Сказать это вот так, не подготовив Малика морально, потому что он буквально подрывается с места, быстро подходя ко мне и с силой поднимая меня с моего места за воротник рубашки. Найл даже не пытается остановить его, и я вновь понимаю, что это заслужено. Что ж… – Ты не любишь его! – громко кричит Зейн мне в лицо, и я вижу, как он скрипит желваками. Ладно, хорошо, я готов вытерпеть любое оскорбление в свою сторону, но не это. Какое он вообще имеет право так говорить? Он не знает, что я чувствую. Он не был в моем теле, чтобы понять, как сильно оно требует присутствия Гарри рядом. Он даже не представляет, через что мне пришлось пройти, чтобы прийти к этому. Так кто он такой? – Люблю! – в тон ему отвечаю я, и теперь наши взгляды чем-то похожи, потому что теперь я тоже зол. – Когда же ты уже перестанешь врать? – Зейн замахивается и отвешивает мне смачную пощечину, которая бьет слабее, чем его слова. Я шиплю и немного отшатываюсь в сторону, Найл на диване заметно напрягается, но пока сохраняет нейтралитет. Чертова Швейцария, Хоран! – Когда же ты уже признаешь, что я люблю Гарри, а Гарри любит меня? – я удерживаю руку на месте удара, а сам злобно выкрикиваю каждое слово. Господи, дай мне сил не разнести этот дом к хуям вместе с этим ебучим упёртым Зейном Маликом. – Гарри не любит тебя. Сердце пропускает удар. Он лжет. – Любит. И если ты действительно желаешь ему счастья, а не лицемерно портишь ему жизнь за его же спиной, то ты должен мне помочь. Гарри любит меня. Гарри любит меня. И я люблю его. Сильно люблю. И моя любовь не бесполезна. Любовь прекрасна. Гарри прекрасен. Держись, Луи. Ты должен. Ты сильный! – Я не буду помогать тебе, Томлинсон, даже не рассчитывай на это. Я слишком сильно презираю тебя за то, что ты сделал с моим лучшим другом. Ты заслуживаешь только одного – гореть синем пламенем в адовом котле. Ты не достоин его, никогда не был и не будешь. Более того я сделаю всё для того чтобы Гарри никогда не простил тебя, будь уверен. Бум.