My drunk love

Помогите мне, я держусь из последних сил

Он выставил меня за дверь. Он не дал сказать мне ни слова, хотя, наверное, в этом я виноват сам. Не стоило молчать. Не стоило стоять, как истукан, и смотреть на всё это представление, в котором Гарри был главным героем драматической сцены. Но в свое оправдание хочу сказать лишь одно – я ни хрена не понимал. И просто, к слову, не понимаю до сих пор. Поведение Гарри резко отличалось от того, которое я себе представлял. Я думал, что если он все же узнает во мне своего пьяного любовника, то, возможно, накричит на меня или попытается хотя бы спросить у меня, почему? Почему я каждый раз сбегал? Почему в первый же день нашего знакомства не рассказал об этом? Я, честно признаться, рассчитывал на долгий серьезный разговор, из которого я не вышел бы сухим и чистым. Я ожидал чего угодно, но только не ″считай меня дешевой шлюхой, Луи″ из уст Гарри. Сегодня среда, а в моей голове полная каша из мыслей. Я не понимаю. Я не понимаю. Я хочу понять, но, блять, не понимаю. С той самой злополучной субботы, утро которой принесло мне самое душераздирающее зрелище плачущего Гарри, нормальный сон мне мог привидеться только в моих самых сладких фантазиях. Я каждую чертову минуту думаю о Гарри. Я думаю о его последней фразе, после которой он буквально вытолкнул меня за дверь, швыряя мне в лицо мою теплую джинсовку (да будь она проклята). Я думаю о его реакции на всё произошедшее. Я пытаюсь понять, что произошло, но я не понимаю. И от этого мне становится плохо физически. Я выпадаю из реальности. Два учебных дня пролетели буквально, как в тумане. На следующей неделе будут итоговые экзамены за первый семестр, а в моей голове буквально одно только Гарри. И это ненормально, я знаю, но я ничего не могу с этим сделать. – Луи, – доносится до меня чей-то радостный голос, когда я поднимаю расфокусированный взгляд на человека передо мной. Лиам. – Давно не виделись, друг, – он садится рядом со мной на неудобную скамью в аудитории, а я смутно пытаюсь вспомнить, когда мы с ним в последний раз встречались. – А мы разве не разговаривали вчера? – нахмуривая брови, медленно спрашиваю я, глядя на Пейна, который одаривает меня возмущенным взглядом. – Ты вообще здоровый? Мы недели две, если не три, нигде не пересекались, – Лиам непонимающе качает головой, а после вновь смотрит на меня, но теперь как-то обеспокоено. Я еще сильнее хмурусь и действительно вспоминаю, что уже очень давно не видел Лиама. Он был… не знаю, где, но мы, правда, не встречались. И у меня буквально вылетело это из головы. – Луи, всё хорошо? – Пейн осторожно кладет мне руку на плечо, пока я упираюсь локтем в стол, укладывая подбородок на ладонь. Должно быть, после всех этих событий с Гарри всё остальное перестало интересовать меня. – А какой сегодня день недели? – смотрю на Лиама, который распахивает глаза так широко, что хочется спросить у него, что именно его так шокировало. Я просто… я просто немного позабыл, в каком сейчас дне, такое ведь с каждым бывает. – Среда. Луи, ты меня пугаешь, – выдыхает Пейн и крепче сжимает мое плечо. – Я в порядке, – отстраненно проговариваю я, а сам пытаюсь вспомнить, как оказался в этой аудитории, сколько сейчас времени, и завтракал ли я вообще? – Не похоже, – тон Лиама немного нервный и взволнованный, а в моей голове всё еще тысяча вопросов, на которые ответа я не получаю вот уже… получается, четыре дня! Еще бы я не был дезориентирован. Поживи-ка четыре дня в туманных блужданиях своего разума в поисках ответа на все эти тупые вопросы. – В порядке, – еще раз эхом повторяю я, кивая, и выглядит это пугающе похожим на мантру. – В любом случае, я хочу узнать, какие у нас планы на пятницу? – Пейн похлопывает меня по плечу, продолжая смотреть на меня, словно мне в любую минуту может потребоваться скорая помощь. Пятница. Планы. У нас. О чем он? – А ты вообще о чем? – я снова приобретаю ничего непонимающий вид и смотрю на короткостриженого шатена, глубоко вздыхая. Я дезориентирован и, наверное, лучше бы мне было пойти домой и выпить горячего чая, но я не совсем уверен, что это поможет моему туману в голове. Это же сколько времени я пребываю вот в такой прострации? – Шутишь что ли? – возмущенно тянет Лиам и убирает руку с моего плеча, устало потирая глаза. И только после того, как я продолжаю непонятливо молчать, он шокировано продолжает: – Серьезно? – его бровь скептически изгибается. Да о чем он? – Ты не собираешься отмечать свой день рождения? День рождения? – А какое сегодня число?

***

Состояние, когда и прошлое, и настоящее, и будущее смешиваются во что-то одно, и ты уже не можешь проводить четкую границу между всем этим. Состояние, когда определенно всё вокруг перестает быть для тебя значимым, потому что ты понимаешь, что упускаешь что-то важное. Состояние, когда ты пытаешься понять своё внутреннее ″я″, сосредотачиваясь только на подсознательных ощущениях. Состояние, когда ты чувствуешь, что это что-то, что ты упускаешь сейчас из виду, может стать последним кусочком пазла твоей жизни. Я стою на распутье какого-то важного для себя открытия. И будущий я, уже наверняка всё знает, но настоящему мне еще только предстоит в этом разобраться. И именно сейчас я чувствую, что пришло время наконец-таки осознать каждую деталь себя. Познать каждую вещь, на которую до этого я не обращал внимания. Я понимаю, что я близок к разгадке, но по-прежнему также далек от неё. Я знаю. Я это чувствую. Это поможет мне. Но не сейчас.

***

Как-то оказывается так, что я забываю про свой собственный день рождения, который по иронии судьбы выпадает на грядущую пятницу. Будто я и без того не мог ненавидеть этот день недели еще больше. Будто мало на мою голову приключений случается именно в пятницу. Будто вся моя чертова жизнь – сплошная пятница тринадцатого. Хотя, наверное, подсознательно я всё же рад, что забыл про этот день. Я рад, что всё случилось именно так, потому что, в конце концов, мой потерянный и дезориентированный вид помогают понять Лиаму, что я не настроен на широкое празднование своего двадцатиоднолетния. Я вообще ни на что сейчас не настроен. Может, я тот еще эгоист, но я позволяю себе воспользоваться этой ситуацией, когда все вокруг не знают, что произошло, но считают своим долгом утешить тебя. Меня абсолютно точно не за что утешать, но никто же не в курсе, что страдаю я именно из-за своих тупых ошибок, поэтому-то и продолжают сочувствовать мне и сопереживать. Я никому не рассказываю о том, что творится внутри меня, и что я буквально сломал одного очень хорошего парня семнадцати лет, потому что сразу же все сожаление исчезнет с их лиц. Потому что я виноват сам. И я не достоин ни грамма сочувствия, но оно мне нужно. Поэтому я никому ни о чем не говорю, продолжая внутреннее одновременно корить себя за это и жалеть. В среду вечером мне звонит Найл и обеспокоенно интересуется, все ли со мной хорошо, видимо, уже пообщавшись с особо впечатлительным Пейном. Я отвечаю, что я в порядке, не без нотки драматизма в голосе. Потому что я могу себе это позволить. Совесть сгрызет меня и без помощи посторонних. Пусть хоть кто-то пожалеет меня, пускай и не совсем заслуженно. В четверг я поддаюсь секундной слабости и остаюсь на весь день дома, не открывая никому дверь. Во всяком случае, никто и не ломится, если честно. А на следующий день случается мой день рождения и по совместительству сочельник. И в детстве я бы радовался как никто другой, да наверное, и год назад я радовался этому дню не меньше, ведь это был лишний повод выпить, но не сегодня. Не тогда, когда в моей голове творится Бог знает что из тупых мыслей и угрызений совести. Не тогда, когда я пытаюсь понять, что с Гарри не так, ну или что со мной не так? Не тогда, когда я хочу наконец-таки поставить точку на всех этих событиях, но не знаю, как это осуществить. Не тогда, когда единственным верным решением видишь – провести этот день также как и любой другой. Не тогда, когда считаешь, что лучше бы не давали эти чертовые праздничные выходные в университете, а лучше бы заняли твой мозг всевозможными лекциями и семинарами. В общем, не тогда, когда твой день рождения – это всего лишь дата. Не более. Не менее. В итоге я оказываюсь там, где оказываюсь. В компании сочувствующий трех пар глаз и Зейна, который, по всей видимости, в курсе обо всем, поэтому не одаривает меня сожалением. Он молчит всё время, с тех пор как его сюда насильно притащил Лиам (я уверен в этом). Да и я не особо готов к враждебной тираде Малика, потому что виноват и заслужил это. Хотя Зейн не выглядит настроенным агрессивно. Он выглядит грустным, печальным и озадаченным, но не злым и пылающим от ярости на меня. Что довольно удивительно, потому что я виноват и заслужил это. И все его поведение – это еще один большой вопрос, над которым мне теперь придется ломать голову. Будто мало мне этих ебанных не отвеченных вопросов в голове. Найл пытается разрядить напряженную обстановку своим веселым голосом и положительным настроем. Лиам старается поддержать его, а приглашенный Эд вообще не понимает, какого такого хера здесь происходит, и почему всё так до жути натянуто и искусственно. Он был приглашен на день рождения Луи Томлинсона – человека, который из года в год в такой день обливал себя ведром мартини, а после закусывал это лимоном с груди какой-нибудь шикарной стриптизерши в стрип-баре, в котором проходило торжество. Рыжий привык быть свидетелем шумных тусовок в честь моего дня рождения, а не молчаливых напряжённых посиделок с тупым юмором Лиама и вечно кусающим от нервов пальцы Найлом. Эд чертовски сильно не в курсе всего происходящего, и ему это не нравится, поэтому он одаривает всех подозрительными короткими взглядами. И я его понимаю. Я тоже не хочу быть здесь. Среди всего этого цирка одного артиста. Зейн продолжает бесконечно молчать и пялиться в одну точку, иногда отпивая из своей бутылки глоток пива и тяжело вздыхая. А я… я сижу с абсолютно пустой головой и пытаюсь хотя бы сделать вид, что благодарен друзьям за такую компанию в такой особенный (не-а) день. Каждый в этой комнате понимает, что долго все это безобразие продолжаться не сможет. Что дай бог все продержатся еще полчаса или час, если Найл не утратит свой оптимизм. И по мне, так поскорее бы всё это прекратилось. Цирк. Но мне не весело. В итоге первым не выдерживает, на удивление, Хоран. Он драматично складывает руки на груди, глубоко вздыхает, а после тянет: – Черт возьми, мне искренне по хуй, Томмо, что у тебя там произошло, из-за чего ты хандришь даже в собственный день рождения, но будь добр хотя бы прекратить быть таким безучастным ко всему. Я тебя, блять, не узнаю! – крашеный блондин вскидывает руками перед моим лицом, закатывая глаза, когда я отрешенно перевожу на него взгляд. Все остальные молчат. – Да ты даже не слушаешь меня! Пиздец! – его голос звонко отдается в каждом углу моей просторной гостиной, а я лишь виновато опускаю голову и делаю последний глоток из своей бутылки с пивом, прежде чем отодвинуть её от себя в сторону. – Простите, – мой тон извиняющийся, потому что мне действительно жаль. Жаль, что я заставил своих друзей сидеть тут со мной и делать вид, что они приятно проводят вечер пятницы. Жаль, что из-за меня они, должно быть, отменили все свои планы. Жаль, что я чертовски не был готов ко всему этому. А еще жаль, что я как всегда умудрился всё испортить, при этом абсолютно бездействуя. – У того Луи, которого я знал, была аллергия на слово ″прости″, – раздраженно хмыкает Найл в ответ, качая головой, но всё равно садится рядом со мной и обхватывает мои плечи своей правой рукой.

***

А тому Луи, которого знал Найл, никогда не пришло бы в голову забыть про собственный день рождения. Его никогда бы не стала мучать совесть из-за какого-то парнишки. Он никогда бы даже бровью не повел, скажи ему кто-то в лицо о том, что считает себя дешевой шлюхой. Ему было бы абсолютно точно насрать на всё произошедшее. Я уверен. Но я готов поспорить, что тогда перед ними сидел не тот Луи Томлинсон, которого знали они все. Потому что этот Луи страдает из-за того, что причинил кому-то боль. Потому что этот Луи в буквальном смысле слова выпал из реальности только из-за кого-то, кто так искренне и горько расплакался при нем, вышвыривая за дверь. Потому что это не тот бесчувственный хер Луи. Потому что на месте кого угодно неважного для того Луи Томлинсона оказался Гарри Стайлс. И потому что именно Гарри Стайлс – главный герой во всей этой истории.

***

На некоторое время слова Найла помогают мне отвлечься и включиться хотя бы в какой-то абсолютно ничего не значащий, но позволяющий немного расслабиться разговор. – Скажи, что ты шутишь, – угрожающе шипит Лиам на блондина, который только скалится от уха до уха в ответ и отрицательно качает головой. – Серьезно? Нет, блять, ты шутишь! – Пейн возмущенно подпрыгивает с дивана, привлекая к себе всё внимание. – Найл, при всём твоем патриотизме ты просто не можешь отрицать того факта, что Ирландия играет в футбол, как чертово дерьмо! – Что-о-о? – Хоран тут же подлетает со своего места, как ужаленный, чтобы быть на одном уровне с Лиамом. Я и Эд, немного ухмыляясь, смотрим за разражающейся драмой, а Зейн всё также задумчив и отвлечен на что-то совершенно иное. – Забери свои слова обратно, задница, иначе будешь светить в ночи фонарем под своим глазом! – крашеный блондин, предупреждающе направляет указательный палец на Пейна, хмурясь. Тот в ответ лишь в бездействии раскидывает руками в сторону и поворачивается на нас троих в поисках хоть какой-то поддержки. – Что ж… Найл, хоть мне и странно это признавать, но Лиам прав, – изгибая бровь, проговариваю я, выступая в роли судьи в этом споре. – Ничего не имею против сборной Ирландии, но с 2006 года в Чемпионате Мира они не прошли даже квалификацию, – под хмурый взгляд блондина продолжаю я, пожимая плечами. Лиам победно хмыкает и, ухмыляясь, смотрит на Хорана. – Им просто не хватает опыта! – немного даже обижено тянет Найл, переводя взгляд то на Лиама, то на меня. – Им просто не хватает нормальных ног и профессионального тренера, Хоран, – складывая руки на груди, отвечает Пейн, закатывая глаза. На долю секунды в комнате воцаряется тишина и в ней можно услышать, как крашеный блондин обиженно сопит, опуская полный надежды взгляд на Эда, надеясь, что хоть он поддержит его. – Пойду, принесу еще пива, – голос Зейна звучит отстраненно и режет слух, потому что это единственное, что он сказал за весь вечер кроме сухого приветствия и ″с днем рождения, Томмо″. Мы провожаем Малика под наши общие немного непонимающие и даже шокированные взгляды на кухню, глядя на то, как еще целый ящик нераскрытых бутылок стоит прямо на столе гостиной. Зейн тихо уходит, и на меня обрушиваются сразу три взволнованных взгляда, буквально выталкивая меня тем самым пойти за ним следом. И, видимо, у меня просто нет выбора. Хотя я так не хочу этого делать. Сегодня мой день рождения и сочельник, неужели надо портить такой потрясающий день скандалами Малика? Я недовольно выдыхаю, но послушно плетусь следом за Зейном на кухню, упорно глядя себе под ноги с виноватым видом бедного побитого животного, может хоть так он сразу поймет, что я сожалею, и не будет кричать? Всё получается немного медленно, ведь кто идет на казнь веселым и быстрым шагом? Но когда я захожу на кухню и осторожно закрываю за собой дверь, меня встречает только удушающая тишина и прислоненный спиной к холодильнику Зейн. С минуту позволяю ему глубоко вдохнуть, чтобы начать гневные тирады, но… ничего. Медленно поднимаю взгляд, встречаясь глазами с Маликом, и вижу, что он совершенно точно не собирается устраивать скандалы. Он просто стоит и напряженно дышит, а потом также молча достает бутылку коньяка из шкафчика, в котором я храню весь алкоголь, и, быстро открывая её, пьет крепкую жидкость прямо из горла под мой шокированный взгляд. – Как Гарри? – осторожно начинаю я, когда Зейн отрывается от бутылки коньяка, сильно зажмуриваясь. Он поднимает измотанный взгляд на меня, и по нему я вижу, что случилось явно что-то серьезное и нехорошее. Сердце бешено отдает неровный ритм в области груди, и, честное слово, мысленно я начинаю молиться. Что-то случилось. – Его забирают обратно в Холмс Чапел, – сдавленно проговаривает Зейн в ответ. И… стоп. – Почему? – хмурясь, спрашиваю я, глядя на то, как Малик с характерным громким звуком ставит стеклянную бутылку с алкоголем на тумбочку, не выпуская её из руки. Зачем Гарри ехать обратно в родной город? Зачем? Кто его забирает? С какой целью? Зачем? – У Гарри серьезные проблемы… опять, – голос Зейна звучит глухо в щемящей тишине кухни, а на последнем слове ломается, и я хочу начать кричать. Прямо сейчас. Громко. – Из-за чего? – хрипло шепчу, хотя на самом деле близок к истерике. Сам не знаю почему, но мне абсолютно точно не хочется, чтобы Гарри уезжал. Я не могу объяснить, что за чертовщина творится у меня в голове, но я отчаянно не верю в то, что говорит Зейн. Гарри не может уехать. Гарри живет тут. У него тут квартира, работа, будущий университет. У Гарри тут теперь всё. Гарри должен остаться. Пожалуйста. А потом меня буквально сбивает с ног. ″Серьезные проблемы″ – крутится на повторе. ″Опять″ – оседает где-то в сознании неприятной и липкой массой, начиная разлагаться. И меня подкашивает. Я в два шага подхожу к Зейну, вырывая у него из рук бутылку коньяка, чтобы сделать один большой глоток, который спасет меня от верной эмоциональной смерти. – Я не могу тебе рассказать, – темноволосый отрицательно качает головой, кидая на меня короткий взгляд. – Блять, Зейн, просто засунь себе эти слова в жопу и скажи мне, в чем причина всего этого дерьма. – Не выдерживаю. Срываюсь. Почти кричу. И я ошибся, когда думал, что роль истерички сегодня играть будет Малик. Пока на неё похож только я, и я это не скрываю. Мне даже ничуть не стыдно. Зейн молча берет у меня из рук уже неполную бутылку с алкоголем, делая очередной глоток, и вновь отрицательно качает головой. И мне хочется задушить его за это. Хочется порвать его на много маленьких кусочков, чтобы потом сжечь и скормить пепел воздуху над какой-нибудь помойкой. Потому что я должен знать причину происходящего. Потому что мне не всё равно. Потому что я хочу помочь Гарри. Потому что я не могу позволить ему уехать. И поэтому мне надо что-то предпринять. Малик упорно молчит даже тогда, когда судьба его собственного лучшего друга буквально только от него и зависит. Может, я смогу помочь. Может, еще есть шанс, что Гарри останется. Так какого драного хера этот мудозвон молчит? В голове сумбур и паника. Как я могу помочь? Что произошло у Гарри? Почему у него могут быть проблемы? Быстро прокручиваю в голове всевозможные варианты, отметая абсурдные сразу и в сторону. У меня нет времени. Я должен понять, потому что ″помощь зала″ не из этой игры, и Зейн Малик – не тот человек, который захочет мне помочь. – Пьяная любовь, – резко выдыхаю я, глядя на темноволосого парня перед собой в упор. – Это поэтому, да? Пьяная любовь. Ты говорил… я помню. Тогда перед клубом, вы еще сильно поругались из-за этого. Да? Я прав? – слова путаются, вылетая из моего рта то сумбурно, то наоборот со слишком большой задержкой. Я запинаюсь и временами даже заикаюсь, но сейчас это не имеет ровно никакого смысла. Зейн смотрит на меня, прищуриваясь, но всё же неуверенно кивает, не собираясь при этом сказать что-то вслух. Пьяная любовь. И как бы мне этого не хотелось, но я должен сделать это. Еще с самого начала должен был. – Это я, – тихо шепчу, опуская взгляд на пол. – Что ты сказал? – недоверчиво выпаливает Зейн, сверля во мне дыру своими проницательными черными глазами со сведенными бровями. – Его ″пьяная любовь″ – это я, – прокашливаясь и делая незаметные кавычки пальцами в воздухе, отвечаю я, не осмеливаясь посмотреть на Малика. Он убьет меня. – Ты шутишь так или что? – голос темноволосого звучит в возмущенном тоне и в некоторой мере отдает чем-то вроде шока, и его можно понять. Я бы понял, правда. Если бы не старался сейчас внутренне вырыть себе могилку поглубже. – Дай угадаю, – горько усмехаюсь, – серьезные проблемы Гарри связанны с тем, что он не помнит, с кем спит в пьяном умате ночью с пятницы на субботу? Потому что, ладно, я не тупой. Я догадывался обо всем еще с того самого момента, как Гарри признался мне, что с некоторых пор не любит пить. И то признание про парня, которого он не помнит, в клубе, когда он так забавно игнорировал присутствие девушки, которая слишком очевидно расставляла передо мной ноги. У меня было более чем предостаточно слишком жирных намеков. И я не глупый, чтобы сложить всё в одну кучу и сделать вывод. Я просто не хотел его делать. Я просто не желал расставлять для себя всё по полочкам. Я не хотел признавать всего этого. Но вот настал тот самый момент, когда бегать от ситуации уже просто нет смысла. Когда пора бы уже всё принять, понять и что-то с этим сделать. Потому что теперь на кон поставлено слишком много. Зейн очевидно шокирован, а я всё же набираюсь сил поднять на него свой взгляд, чтобы получить заслуженную пощечину. – Не могу поверить, – качая головой из стороны в сторону, тихо проговаривает Малик. – Но… нет же, – более уверенно отрезает Зейн, указывая на меня пальцем. – Ты не всегда спал с ним, Луи. Тогда у меня на дне рождении, помнишь? – одна его бровь вопросительно изгибается, и я как-то неуверенно киваю, пытаясь понять, к чему он ведет. – Ты сказал, что спал с девушкой в ту ночь, – медленно продолжает он, и я, кажется, начинаю понимать. – Гарри сказал, что и тогда он переспал с тем же самым парнем, но это же был не ты. – Я, – сглатывая, неуверенно отвечаю. – Но мы не спали в том самом смысле, что у нас был секс. Я просто… я просто тогда был очень уставшим, и ты не уточнил в какой комнате спит Пейн, поэтому я интуитивно зашел в первую попавшуюся дверь и, буквально только коснувшись мягкой кровати, заснул. А на утро… я проснулся с Гарри, который буквально лежал на мне и которого я сразу узнал. И когда ты сказал про этот ебаный стояк и утренний минет, что я должен был ответить? Что спал я вообще с парнем? – рассказ выходит очень путанным, и я быстро тараторю, понимая, как глупо звучит вся эта история. Я оправдываюсь, словно нашкодивший школьник. – Каждый раз. Каждый чертов раз это был я. Каждую ночь с пятницы на субботу на протяжении шести недель. Это был я. И теперь я точно готов к пощечине. – И ты ему ничего не сказал, – тихо выдыхает Зейн вместо того, чтобы накинуться на меня с кулаками, и это звучит скорее как горькое и разочарованное утверждение, но я всё равно хрипло проговариваю в ответ: – Нет… – Ты идиот, Томмо, – на выдохе произносит Малик, замолкая. Я лишь послушно стою и слушаю его едкие, но довольно справедливые ″замечания″. – Ты хренов урод. А еще ты самая настоящая тупица. Капитан глупых имбицилов, – после короткой паузы злобно продолжает он. Да, ладно, я это заслужил. – Из-за тебя он думает, что спал с разными людьми. Ты понимаешь, что Гарри считает себя законченной шлюхой? – и где-то я уже это слышал. Неужели всё крутится только вокруг этого? – Да, ты пиздец мудила, Томлинсон! – голос Малика срывается на пронзительный крик, а я всё еще стою перед ним и впитываю каждое его резкое слово, потому что, правда, заслужил это. И я совсем не против, если он до конца жизни будет вот так орать на меня. Потому что я виноват. Потому что теперь я понимаю, что из-за моей долбанной трусости перед правдой, Гарри страдает. Потому что только из-за меня одного Стайлс может теперь никогда больше не вернуться в Брэдфорд. Но та самая пощечина, которую я так ждал, приходит спустя долгие пять минут затишья, когда Зейн ядовито выплевывает: – А еще ты растлил несовершеннолетнего. СТОП. А вот сейчас... действительно пиздец. Мысленно даю сам себе пощечину. И еще раз. И еще. Четыре. Пять. Шесть. И у меня уже мысленно начинает болеть щека от своих мысленных пощечин. Я идиот, Боже. Какой я чертов мудак. Ни одно матное слово в мире не сможет описать меня и всю мою жизнь. И, наверное, именно из-за того, что я не был готов к обрушению сразу стольких бомб за сегодня, я молча достаю из своих запасов новую бутылку виски. Даже не удосужившись кому-то и что-то объяснить, всё также молча выхожу из своего дома под шокированные взгляды трех человек и отправляюсь куда-то, где никто не сможет найти меня сегодня. Я в абсолютном тумане бреду по каким-то улицам в своей старой джинсовке, которую так и не смог выкинуть, попутно не забывая совершать глоток за глотком из бутылки с крепким алкоголем. И, наверное, это вообще хуевая идея – вновь всё топить в пьянке, но я уже не вижу другого выхода. Я не знаю, что мне теперь делать и как избавиться от сосущего чувства внутри. Всё, что я понимаю – если алкоголь и заварил всю эту кашу, то ему всё это дерьмо и расхлебывать. И раз пьяный я – хренов идиот, то вот пусть ему и будет сейчас хреново, ибо трезвый я почти ни в чем не виноват. Разве что только в трусости, но за это я себя судить не намерен. Во всяком случае, у любого человека могут быть страхи. Мне морально плохо и меня эмоционально тошнит, когда я выпиваю ровно половину из бутылки с виски. Я начинаю тихо всхлипывать и что-то отчаянно громко доказывать самому себе, срываясь на короткие истерики. Я один и вокруг меня никого нет кроме холодного декабрьского воздуха, который так и не смог остудить мои мысли. Сегодня мой двадцать первый день рождения, а я чувствую себя словно самая последняя скотина, которая не достойна даже теплой кровати в сочельник. Я делаю еще глоток, и еще, и горло начинает садить от холодной жидкости и постоянных криков на самого себя. Я выгляжу, должно быть, как законченный пьяница, но чувствую себя лишь законченным мудаком. Я не хочу драматизировать или давить на жалость, я лишь констатирую факт – я учиняю вокруг себя сплошную разруху. Я рушу буквально всё на своем пути, ломая чужие жизни. Я виню во всем только себя, и никого больше, потому что я понимаю, что виноват. Это я, увлекшись алкоголем, спал с малознакомым мне парнем. Это я лишил его девственности в самом аморальном плане. Это я заставил чувствовать этого хрупкого мальчика только самые отвратительные эмоции. Это я и мои глупые страхи породили весь этот хаос. Это я сейчас лишаю себя всякой возможности на хоть какое-то будущее благополучие. И я буду самым настоящим уродом, если не попытаюсь исправить хотя бы что-то. В итоге я оказываюсь пьян, но в сознании, чтобы понять, где нахожусь. А нахожусь я перед дверью в квартиру Гарри и уже отчаянно стучу по гладкой поверхности. Я не знаю, дома ли он или уже успел уехать в родной дом. Я не знаю, откроет ли он мне дверь, если всё же окажется дома. Я не знаю, ударит ли он меня, когда увидит пьяного на пороге своей квартиры. Я много чего не знаю, но и знать не хочу, потому что жить в неведении гораздо спокойнее. Когда и на пятый, и на шестой мой удар по двери никто не подходит открыть её, я сползаю вниз по грязной стене рядом, доставая из карманов джинсовки припрятанную там на экстренный случай пачку сигарет. И только я подношу зажигалку к кончику сигареты плотно зажатой между губами, как слышу, что дверь рядом тихо скрипит, и из неё высовывается кудрявая макушка. Сигарета так и не зажженная падает из моего рта, когда я встречаюсь с ним взглядами. И в этот раз пьян, увы, только я. – Луи? – тихо пищит Гарри, глядя на меня, а я осторожно поднимаюсь с пола, чтобы встать на ноги. – Гарри, – тихо выдыхаю я в ответ, и как только подхожу к ошарашенному Стайлсу ближе, чем на расстояние вытянутой руки, падаю прямо в его руки. Я не даю Гарри ровно никакой возможности оттолкнуть меня, послать к черту или хотя бы просто игнорировать мою персону, потому что выгляжу слишком жалко. Когда я оказываюсь на стуле в его кухне, меня всего можно коротко и ёмко описать одним выражением – ″пьяное подобие человека прямоходящего″. Гарри стоит напротив меня, коротко вдыхая и выдыхая, а после, складывая руки на груди, мысленно намекает, что я должен объяснить ему причину своего довольно позднего и нетрезвого визита. И я, правда, хочу ему всё объяснить хотя бы просто потому, что дико замучался жить с тем, что причиняю ему боль. Я хочу прекратить врать Гарри и рассказать ему всё так, как есть, потому что он заслуживает знать правду. Я не в состоянии справиться с его депрессией, но я в состоянии прекратить его моральные насилия над собственным мозгом. Он не шлюха. И он ни в коем случае не должен так считать. – Я пришел поговорить, – тяжело вздыхаю, но всё же осмеливаюсь нарушить неуютную тишину, которая буквально захватила всю квартиру-студию. Гарри в ответ преувеличенно хмыкает и хватает с пола свою вечно злую на меня кошку, прижимая пушистое чудовище к себе, будто выискивая в ней защиту. – Если ты по поводу тех двух раз нашей случайной связи, то… – только он начинает говорить немного надломленным, скрытым за притворным спокойствием волнением, как я решаю его перебить. Потому что не хочу слышать его слов. Не хочу даже знать продолжения. Я просто должен рассказать всё прямо сейчас. Пока мой язык развязан, а сам я пребываю в немного (намеренно вру сам себе) пьяном состоянии. – Не двух, – простые два слова даются мне с невероятным усилием, да с таким, что даже ком поперек горла встает. Буквально не могу вымолвить дальше и слова, но мне нужно. Гарри застыл на месте и Дасти вместе с ним. – Мы переспали не два раза, Гарри, – качаю головой, которая начинает потихоньку кружиться, но упорно продолжаю. – Все ночи с пятницы на субботу, которые ты не помнишь, ты проводил со мной. Собственно, атомная бомбардировка Нагасаки несравнима с тем, что только что сделал я. В комнате нарастает теперь уже довольно напряженное молчание. Я смотрю в упор на Гарри перед собой, который просто на мгновение застывает с абсолютно пустым выражением лица с кошкой в руках. И при виде его временного паралича меня парализует в ответ. По Гарри видно, что он о чем-то слишком напряженно думает в этот самый момент. О чем-то глубоком, важном и сложном, а у меня внутри лишь куча горящих опилков. Черно-белое животное быстро кидает на меня свой самый свирепый взгляд пронзительно зеленых глаз и начинает истошно шипеть, извиваясь в руках кудрявого. – Господи, да отпусти ты её! – громко и даже нервно кричу на Гарри, прерывая все его внутренние терзания, и моя голова идет кругом с тройной силой. – И… кажется, мне нужно на в-воздух, – протяжно выдыхаю, а после чувствую лишь слабое покалывание в области затылка и темноту. И прежде чем провалиться в несколько часов беспокойного сна, я оседаю на пол и слабо шепчу: – Прости меня, Гарри.

***

Никогда не думал, что на свой двадцать первый день рождения я усну в маленькой квартире-студии у парня, с которым спал на протяжении довольно долгого времени. Даже не так… никогда и представить себе не мог, что меня до такой степени будет сжигать внутренняя обида на самого себя, что я буквально приползу к человеку, чтобы попросить у него прощения. Со мной было явно что-то не так, и сейчас я естественно знаю, в чем было дело, но на тот момент всё было для меня в новинку, отчего хотелось выть и лезть на стену. Я бы хотел не чувствовать всего этого, правда. Я бы продал душу, видит Бог, только за одну возможность исправить всё, что натворил. Я бы пошёл на что угодно, лишь бы никогда не пересекаться в своей свободной и хуевой жизни алкоголика с Гарри Стайлсом. Но будущий я скажу лишь одно: теперь я ни о чем не сожалею.

***

– Мне жаль, Луи, – вот с чего начинается мое и без того хреновое утро. Я сижу на кухне у Гарри, пытаясь сделать вид, что у меня не болит голова от одного только скрипа половиц под лапами Дасти. Гарри ставит передо мной стакан с водой и кладет пару таблеток на стол, отчего я лишь поднимаю на него стыдливый взгляд в немой благодарности. Он не должен быть так добр со мной. Он должен ударить меня, накричать на меня, устроить мне полный разнос, потому что в этом случае я не чувствовал бы себя такой конченой свиньей, как сейчас. Притворное спокойствие Гарри убивает гораздо сильнее, чем любые скандалы. От безысходности хочется завыть и ударить об стену самого себя, лишь бы не видеть его разочарования. – Мне тоже, – слабо выдыхаю я в ответ, возвращаясь к разговору. Молча пью предложенные по доброте душевной таблетки, опуская взгляд в пол. Конечно же, ему жаль. Кто я такой, чтобы хотя бы надеяться на благосклонность Гарри? – Нет, – тихо проговаривает кудрявый после короткой паузы. Его фраза заставляет меня непонимающе посмотреть на него и закусить губу до жгучей боли. – Не в том смысле жаль, Луи. – И я, откровенно говоря, перестаю понимать его. Мой взгляд в его сторону полон горечи смешанной с отчаянием. Я смотрю на Гарри перед собой, отмечая его впалые щеки, некогда украшаемые милыми ямочками. Я смотрю на темные круги, некрасиво залегшие под его глазами. Я смотрю на усталого и сдавшегося парня, с абсолютно разбитым взглядом. Я смотрю не на того Гарри, с которым познакомился. И со сжигающей внутренней болью я понимаю, что всё это – моя чертова работа. Ему больно, и в этом виноват я. – Мне жаль, что я влюбился именно в тебя, – и, наверное, это должно было вывести меня из строя. Наверное, я должен был резко отреагировать на то, что парень только что признался мне в любви, но больше всего меня задевает другое. Он сожалеет об этом. – Сегодня я уезжаю обратно в Чешир, и, надеюсь, что больше мы с тобой никогда не встретимся, – его слова надломлены отчаянием, его лицо искажено в гримасе горечи, он не хочет этого говорить, но говорит. И не то чтобы меня обижает его фраза про то, что он видеть меня не хочет, наверное, это заслуженно (это действительно заслуженно). И я даже не обращаю внимания на это, потому что в голове отчаянно кричит его холодное: ″Сегодня я уезжаю обратно в Чешир″. Нет. Нет. Нет. Я не смогу без него. – Гарри, пожалуйста, – сам не замечаю того, как мой голос вмиг превращается в хриплый крик, а руки инстинктивно тянутся к нему, как бы умоляя не совершать ошибки. – Ты не тот, кто сможет дать мне нужное, Луи, – Гарри напротив отрицательно качает головой, несколько раз тяжело вдыхая и выдыхая, будто стараясь унять подступающую истерику, на грани которой стою сейчас я сам. Его глаза начинают краснеть, а сам он непроизвольно всхлипывает. И я знаю, что я не тот, кто ему нужен. Да и на деле я сам не понимаю, чего хочу. Но Гарри смотрит на меня своими детскими глазами, в которых я не могу прочесть ничего кроме боли и убивающей его влюбленности в меня. Он смотрит на меня так, как никто никогда не смотрел. И это выбивает весь воздух из моих легких, и это заставляет меня самого начать всхлипывать с протянутыми к нему дрожащими руками. Я не могу его потерять. – А что тебе нужно? – сломанный шепот в смеси с надеждой на что-то хорошее. От обоюдной истерики нас отделяет всего одна его фраза: – Взаимность. И он срывается, а следом и я. Я прикрываю внезапно потяжелевшие веки, а Гарри напротив опускает голову, закрывая лицо руками. Сквозь его пальцы начинают капать маленькие кристаллы слез, а я просто молчу, пытаясь понять, что же мне делать дальше.

***

И в момент, когда я наконец-таки понимаю, что в состоянии исправить эту катастрофу. Что я могу сделать так, чтобы Гарри не уезжал. Что я способен оставить его навсегда рядом с собой. Я совершаю свою самую глобальную ошибку, только из-за гребанной боязни потерять Гарри Стайлса.

***

Слова звучат тихо и предательски отчаянно, вылетая из моих уст раньше, чем я успеваю хотя бы подумать о предстоящих последствиях: – Я влюблен в тебя, Гарри Стайлс.