My drunk love

Мой стакан не будет пустовать до самого утра

Ситуация налаживалась, правда. Не то чтобы я до этого погряз в абсолютном дерьме, нет, просто мысли, которые не покидали меня, наверное, гребанную вечность наконец стали отпускать меня. И это не могло не радовать. Время, конечно же, не стояло на месте, потому что это никогда не было в его компетенции. Вроде еще вчера я стыдливо откровенничал с Найлом на тему своей ″алкогольной гомосексуальности″, в то время как за окном стояли последние деньки холодной осени Брэдфорда, а уже сейчас я сижу перед телевизором в гостиной Зейна и смотрю в окно, которое начинает покрываться легкой испариной. Сейчас начало декабря и я на полном серьезе могу сказать, что добьюсь того, что этот месяц пройдет максимально не напряжно – в стиле старого Луи Томлинсона. Отношения с Гарри? Мы друзья. И меня ни на йоту не пугает тот факт, что когда-то нам довелось переспать. Какая кому разница, вот правда? Мне насрать, Гарри ничего не помнит, Найл во всем этом вообще не заинтересован, так что у меня нет никаких проблем с этим. И нет, это не сложно для меня теперь – поддерживать с кудрявым разговоры, когда мы находимся в одной компании, забегать к нему в булочную после учебы, зависать у него дома в компании бутылки пива и всё еще чертовски злобной на меня Дасти (это кошка вообще когда-нибудь прекратит так люто ненавидеть меня?). Меня устраивает роль его старшего безбашенного друга, который позволяет ему пить пиво и не опекает его по любому поводу, как это делает Зейн. Гарри лёгок в общении, улыбчив и дружелюбен, чем не могут похвастаться и половина населения этого города. Он хорош в любой мелочи, начиная от приготовления чая, заканчивая выбором фильма для просмотра вечером пятницы. Со Стайлсом, на самом деле, хорошо, и я соврал бы, если бы сказал, что это не так. Я думаю, что к тому времени, как первые снежинки хлопьями опустились на мерзлую землю Брэдфорда, мы с Гарри Стайлсом стали очень хорошими друзьями. – Я запрещаю тебе брать Гарри с собой в клубы, Томлинсон! – громко прокричал Зейн прямо мне в лицо, когда я случайно проговорился о том, что всё-таки уговорил Стайлса немного развеяться в клубе вечером первой пятницы декабря. И да, в моих планах всё-таки всё ещё остается пункт ″узнать, какой я любовник для парней″. С какого такого черта Малик может что-то кому-то запрещать? – Я вообще-то твоего разрешения и не спрашивал. Гарри уже совершеннолетний и может делать всё, что пожелает, – невозмутимо хмыкнул я в ответ, проигнорировав полыхавшего перед собой пакистанца. – Совершеннолетний? – залился неестественным смехом Зейн, глядя на мое недоумевавшее выражение лица. – Серьезно? Это он тебе так сказал? – я лишь сижу напротив друга и абсолютно не втыкаю, что смешного сказал только что. Малик театрально вытирает влагу под глазами от такого же театрального смеха, а после принимает серьезный вид, продолжая: – Ему семнадцать, Томлинсон. Он еще хренов ребенок, а ты – чертова загульная задница, которая спаивает моего друга детства. Хорошо. Стоит признать, что тактичности Зейну не занимать. И да, я подозревал, что этому парню с кудрявыми волосами совершенно не двадцать лет, но о том, что он еще даже несовершеннолетний я и подумать не мог. Он же… черт, да, он и, правда, еще совсем ребенок. Ну, ахуеть теперь. – Поэтому я имею полное право запретить тебе ходить с ним по клубам. Он должен думать о том, какой университет выберет в следующем году, а не о пьянках с такими придурками, как ты, Томмо, – Зейн продолжал свою гневную тираду, пока я прокручивал в голове внезапный неприятный факт из жизни Гарри Стайлса. Возможно, слова Малика должны были задеть меня, потому что я уверен, что он пытается добиться именно этого, но я почему-то переживаю больше за то, что Гарри, мать его, соврал мне! И это не маленькая невинная ложь, это целые три года, которые он нагло приписывал себе. Я надеялся хотя бы на год, но не три же, блять. Именно поэтому я ухожу от темноволосого друга, не обращая внимания на все его вопросы. Мне надо посмотреть этому кудрявому лжецу в глаза. Прямо сейчас. – Какого такого хуя, Стайлс? – и даже если я и ввалился в милую пекарню, где все общались чуть ли не также как и в библиотеке, с громкими матами, то у меня есть на это веские причины. Как-никак, а Гарри Стайлс кормил меня ложью на завтрак, обед и ужин. – Луи? – как ни в чем не бывало, удивленно спросил кудрявый, переводя взгляд с сидящей около прилавка Шер на меня. – Тебя с утра ударили чем-то, Томлинсон? – недоверчиво прошипела девушка, упирая руки в бока. Вот сейчас свидетели мне нужны меньше всего. Хотя… пусть. Пусть видит, как этот милый и невинный кексик умеет качественно вешать лапшу на уши хорошим людям. – Сколько тебе говоришь лет, Гарри? – ядовито процеживаю я, глядя прямо в лживые глаза Стайлсу. Кудрявый, видимо, предчувствуя неприятный разговор, нервно сглатывает, отводя взгляд в сторону. А я продолжаю полыхать, как вечный олимпийский огонь. – Двадцать, – тихо шепчет он в ответ. И его наглая ложь выбешивает меня еще больше. Рядом сидящая Шер удивленно вскидывает бровями, глядя на Стайлса. – Девятнадцать, – еще тише проговаривает Гарри, под неодобрительный гул подруги, которая только качает головой, а после встает со своего стульчика и, похлопав меня по плечу, удаляется в комнату для персонала. – Самому не надоело врать? – почти что выплевываю я, пытаясь достучаться до его совести, которая, видимо, совсем не хочет просыпаться сейчас. Я слышу только тихое сопение кудрявого, который, виновато опустив голову, заламывает пальцы. И в этот самый момент мне стало дико противно от всей этой ситуации. Я понимаю, что он не собирается отвечать мне, что не собирается извиняться или хотя бы набраться смелости и сказать чертову правду. Я громко и нервно выдыхаю, а после покидаю теплое помещение, звонко хлопнув входной дверью. Меня буквально пропитывает злость, и я чувствую, как по венам течет отвращение, которое я не в силах унять. Я понимаю, что он меня намеренно обманул, и это раздражает меня еще больше. Я почти несусь прочь из пекарни, не обращая внимания на то, что сзади меня кто-то громко зовет. Не знаю, отчего меня всё это так задело, но знаю только то, что я дико взбешен. – Луи, стой! – холодная рука неожиданно хватает мое запястье, заставляя наконец-то очнуться от пелены ярости перед глазами. Я оборачиваюсь и натыкаюсь на красные мутно-зеленые глаза Гарри, который стоит передо мной в одной футболке, будто бы наплевав на то, что на улице начало декабря. – Есть что-то еще, о чем ты хочешь нагло напиздеть мне? – почти даже зло проговариваю я, пока не слышу тихий всхлип со стороны кудрявого. Ну, нет, ну, пожалуйста, ну, только не слезы. Гарри всё ещё держит мою руку, и его заметно потряхивает, а нижняя губа кудрявого парня дрожит. Ладно. Тяжело выдыхаю, прикрывая глаза, а после спокойно проговариваю: – Пошли в пекарню, ты замерз, – Стайлс неуверенно бегает взглядом по моему лицу, внимательно следя, не шучу ли я. Я лишь твердо киваю и тащу его обратно в теплое помещение. Как бы я не был зол, я не хочу, чтобы у него была пневмония. Мы молча заходим в пекарню, и пока Шер с недовольным видом вновь ретируется в другую комнату, а Гарри занимает свое рабочее место за прилавком, я сажусь на стул прямо перед ним. Я жду хоть каких-то объяснений. – Я не хотел врать тебе, Лу, – тихо начинает кудрявый, всё ещё не решаясь поднять взгляд на меня. Я нервно усмехаюсь и хмыкаю, ничего не отвечая. – Я, правда, не хотел, – жалобно скулит он, – просто ты был единственным, кто не опекал меня, и я думаю, что это всё из-за того, что ты не знал о моем возрасте. – Взгляд Гарри медленно поднимается на меня, и я вижу перед собой загнанного в угол котенка. Я вижу ребенка, которого поместили в тело взрослого парня. Я вижу его сожаление. – Я просто хотел, чтобы ты не смотрел на меня вот так, – он грустно вздыхает и вновь опускает взгляд. Не понимаю, о чем он говорит, поэтому всё же решаюсь сказать хоть что-то. – Смотрел как? – я жду, когда его глаза вновь найдут мои, чтобы прочесть в них нужный мне ответ, но Стайлс старательно избегает зрительного контакта. – Как на ребенка, – тяжело продолжает он, а после наступает неловкая тишина. Собственно, я не знаю, что я должен сказать или, возможно, сделать. Инструкции по применению к этому парню, к сожалению, не прилагалось, а самостоятельно в его кудрявой голове разобраться нелегко. Я не понимаю, о чем он говорит, потому что уверен на все сто, что мой взгляд в его сторону не изменился. Да, он несовершеннолетний. Да, ему нельзя было пить со мной. Да, я не всегда вел себя с ним так, как положено. Но… да, я, кажется, понял, о чем он только что сказал, и мне стыдно, что какая-то чертова цифра способна изменить мое отношение к человеку. – Так мы пойдем в пятницу в клуб или нет? – резко выдыхаю я, нарушая тишину. Гарри поднимает на меня свои детские зеленые глаза и широко улыбается. Я вижу, как его взгляд загорается благодарностью. Я вижу, что он радуется тому, что не ошибся во мне. И я понимаю, что как бы то ни было, а я не должен быть зависимым от маленькой цифры в графе его возраста. Ведь, в конечном счете, что такое возраст – это всего лишь то время, которое тебе уже довелось прожить. И если Гарри все вокруг опекают до такой степени, что парень осознанно идёт на ложь, то я готов стать для него тем, кого дата его рождения не будет особо волновать. Я – Луи Томлинсон, и я не хочу быть как все, я хочу быть лучше.

***

Наверное, именно тогда я и понял, что каким бы ни был гулящим придурком, всё же я еще не совсем потерянный человек. Я ведь не каждый день так искренне улыбаюсь, глядя на кого-то. Я абсолютно точно не всякому прощаю наглую ложь. Я не стал бы меняться ради кого попало. И не хотел бы стать лучше из-за первого встречного. Только тогда всё это меня не особо тревожило.

***

Мы с Гарри стоим перед входом одного очень хорошего клуба, потому что если я и согласился в тайне ото всех пойти с несовершеннолетним Стайлсом в место, куда ему ходить не желательно, то это заведение должно быть одним из самых лучших. В голове крутится лишь одна мысль: ″Не дай себе напиться, Томлинсон″, и я стараюсь высечь её себе в мозгу вечной татуировкой. Я должен следить за Гарри, потому что даже если я и хочу, чтобы он чувствовал себя со мной свободным, я не должен допускать анархии. Всё-таки он не прекращает быть ребенком. Я создаю для него сегодня видимость свободы. Я даю ему установку для свободы в рамках дозволенного. Я веду себя, как разумный и взрослый человек. Боже, лишь бы не потерять этот внезапно возникший и такой необходимый контроль над собой. Стайлс светится ярче, чем все софиты в клубе, а я довольный жизнью, но недовольный ситуацией, иду рядом, взглядом подыскивая свободный столик с диванчиком, потому что такого взбудораженного настроения, как у Гарри, я у себя не наблюдаю. Мы приземляемся с кудрявым на мягкую мебель, и к нам подходит симпатичная молодая девушка, вручая винные карты ночного клуба. – Хочешь что-нибудь выпить? – спрашиваю я у сидящего рядом кудрявого парня, в слабой надежде, что он обойдется соком или газировкой, хотя подсознательно чувствую, что уж он точно никаких безалкогольных установок себе сегодня не давал. – Я всегда хотел попробовать самбуку, – весело отзывается Стайлс, указывая пальцем на картинку в карте с ярко полыхающим напитком. Я бы тоже не отказался от самбуки, на самом-то деле. – Но я не хочу напиваться, – добавляет он тут же. Да, я помню о том, что у него какие-то там проблемы с алкоголем. И, Боже, как же я солидарен с ним сейчас. Я тоже не хочу, чтобы он напивался! Да, может когда-то и хотел, чтобы узнать для повышения своей самооценки, какой я крутой в постели, но это было до того, как я узнал, что Гарри Стайлс несовершеннолетний! – Одну самбуку и бутылку минеральной воды, – тяжело вздыхая, диктую я миловидной девушке с блокнотом в руках. Во всяком случае, если подумать, минералка тоже неплохой выбор. – А ты не будешь? – Гарри хмуриться, видимо, не понимая моего заказа. Боже, да, войди ты в мое положение, Стайлс, не искушай судьбу. – Не то настроение, – весело подмигиваю я, скрывая нервозность лживой ухмылкой. Ага, конечно, не то настроение. Не та компания, я бы сказал. Никогда не думал, что скажу это, но да, я так сильно скучаю по пьянице Пейну. Усугубив свой чертов напиток, в котором, как я подсчитал достаточно много алкоголя для его юношеского тела, Гарри весело сбежал от меня в сторону танц-пола. Нет, конечно, он звал меня с собой и даже уговаривал, но какой, черт возьми, трезвый человек согласится танцевать среди толпы пьяной молодежи? Я делаю это только в стельку пьяным, не иначе. Именно так я и оказался одиноким чертовски сексуальным брошенным парнем с бутылкой уже нагревшейся минеральной воды. – Скучаешь? – чувствую, как диванчик легко прогибается под тяжестью кого-то не сильно тяжелого, а тонкий и приятный голос пробивается сквозь кричащую клубную музыку. А вот это мне уже нравится больше. Пробегаюсь взглядом по молодой особе, что довольно беспардонно подсела ко мне с бокалом то ли вина, то ли шампанского, игриво улыбаясь. Красивая внешность, милая улыбка и довольно выдающиеся формы – всё, что я успеваю заметить, но этого достаточно для того, чтобы нагловато ухмыльнуться и принять свою самую соблазнительную позу. А ведь возможно повеселиться даже будучи трезвым. Не думал, что скажу это сегодня, но я – хренов везунчик. – Если ты составишь мне компанию, то не думаю, что у нас будет время скучать, – по-моему, это моя самая ужасная фраза для пикапа, но это можно списать на недостаток алкоголя в крови. Во всяком случае, девушка напротив меня ярко улыбается, протягивая ручку и дружелюбно проговаривает: – Элеонор, – я галантно целую её запястье и отмечаю про себя все её внешние достоинства для будущих комплиментов. – Луи, приятно познакомиться, – отвечаю я, пока милая особа кокетливо улыбается.

***

Отрицание – не есть верный путь к счастливой жизни, просто чтоб вы знали. На одном отрицании далеко не уедешь и не построишь что-то типа ″светлого будущего″. И, вероятно, я тогда и знал об этом, но принимать сей факт на свой счет не хотел. Хотя, наверное, стоило бы, потому что тогда моя жизнь не погрязла бы в чем-то, что пахнет не совсем приятно. Не знаю, что было бы сейчас не отрицай я свою сущность, но я думаю, было бы всяко лучше того, что я имею сейчас. Хотя, кто знает? Может, вы знаете, мои несостоявшиеся миллионеры?

***

Помните, я сказал, что я – хренов везунчик? Забудьте. Беда пришла оттуда, откуда её не ждали. А точнее будет сказать, что моя беда не пришла, а буквально приползла к нашему столику, изрядно подвыпившая и совершенно неадекватная, в лице Гарри Стайлса. Я уже, блять, почти поверил в то, что уеду сегодня из этого клуба в компании красивой и на всё согласной дамы, сбагривая кудрявого ребенка в такси до дома, но мечтать не вредно, а вредно не мечтать. – Лу-у-у-и, – пьяно тянет Гарри, глядя на меня веселыми, но заплывшими в алкоголе глазами. Да, ну, черт же, где он успел так накидаться? В смысле, я же отправлял его танцевать почти трезвым. Кто продал этому ребенку алкоголь?! Я вызову полицию! – Прости, малышка, сегодня ничего не выйдет, – извиняющимся тоном проговариваю я девушке рядом, а после поднимаюсь, чтобы помочь Стайлсу сесть на диванчик, иначе он рухнет на грязный пол, и, не дай Бог, еще что-нибудь себе сломает. – Это твой друг? Ты мог бы позвонить кому-нибудь, чтобы его забрали? – глядя на мои тщетные попытки усадить извивающегося Гарри на диван, не сдается Элеонор. Нет, ну, серьезно? Она что отказывается замечать, что он несовершеннолетний и явно тут находится только под моей ответственностью. Да, Господи, меня на кусочки покромсают, если увидят это пьяное тело. Гарри с трудом приземляется на мягкую мебель, хаотично начиная вертеть головой в разные стороны, а я устало вздыхаю, прежде чем сесть рядом между Элеонор и Стайлсом. – Если ты хочешь, мы можем забросить его домой по пути ко мне, – в поисках идей тру переносицу, покусывая губу. Ну, а что? Я тоже хочу расслабиться сегодня! Расслабиться в компании вот этой на всё согласной длинноногой шатенки, которая сейчас игриво улыбается, качая головой в знак согласия. Господи, Боже, неужели я всё же получу желаемое? – Лу-у-у, мне так плохо, – будто совсем не замечая рядом сидящую девушку, тянет Гарри, обиженно надувая нижнюю губу и опуская свою кудрявую голову мне на плечо. Ну вот, бляха муха, приехали. – Ты же не хотел напиваться, Гарри, – немного раздраженно выдыхаю я, глядя на пьяное недоразумение, которое почти полностью перелегло на меня всем телом. Ладно, Луи, потерпи еще немного, и, возможно, эта красотка отсосет тебе пару раз в душе. – Где мой парень, Луи? – игнорируя мое мудрое изречение и глядя на меня сверху вниз, непонимающе спрашивает Гарри, не прекращая выпячивать свою покусанную нижнюю губу. – Какой еще парень, кудряшка? – устало интересуюсь я, обращая всё свое внимание на Стайлса, что выглядит сейчас до безумия милым и отчего-то дико расстроенным. – Мой парень. Ты разве не знаешь? Он спит со мной по пятницам, но я его не помню, – кудрявая голова вновь опускается на мою грудь, её обладатель обиженно вздыхает, а у меня внутри что-то щелкает. – Почему он постоянно уходит? Будто внутри меня механизм, который всё это время не был активирован. Будто я – живая бомба, которую сейчас включили. Будто с этого момента обратного пути нет.

***

Если вас когда-нибудь спросят, было ли у вас что-то, после чего ваша жизнь повернулась совсем в другую сторону, что вы ответите? Знакомство с каким-то особенным человеком? Поступление в колледж? Авария? Или гибель близкого человека? Не знаю, что ответили бы вы, а я назвал бы тот самый момент в клубе, где пьяный Стайлс, увалившись почти полностью своим телом на мое, назвал меня своим парнем.

***

– Бутылку водки, пожалуйста, – нервно выдохнул я, подходя к барной стойке. – А я думала, ты не пьешь, – всё с тем же игривым настроением проговорила Элеонор, присоединяясь ко мне. – А я думал, что ты уже ушла, – даже не пытаясь быть хоть капельку галантным, отвечаю я, устремляя взгляд на наш столик, за которым уже почти спит кудрявый. Он пьян. Он не понимает, о чем говорит. Он сейчас вообще ничего не понимает. Хотя кого я пытаюсь надурить? Конечно же, он знает, что говорит, но вряд ли осознает кому. В голове каша, и лишь одна идея кажется сейчас самой верной – надо напиться. Снова перевожу взгляд на стойку, где меня уже дожидается графин с нужным мне алкоголем и стопка. Вытаскиваю из кармана пару купюр, протягивая бармену, и под возмущенный взгляд девушки в слишком коротком платье, возвращаюсь обратно к Гарри. На верную смерть, так хоть с песней. Отчаянно хочу верить, что поступаю правильно, сидя вместе с довольно пьяным несовершеннолетним кудрявым парнем в клубе и пропуская очередную рюмку водки, в надежде, что это спасет меня от всех ненужных мыслей. Я даже думать не хочу о том, как после того, как последний трезвомыслящий из нас напьется, мы будем добираться домой. Во всяком случае, почему это должно быть моим геморроем? Я помню, как начал пить и как Гарри рядом пьяно хихикал надо мной, забывая про своего парня (меня). Я помню, как алкоголь едко проникал внутрь меня, потихоньку стирая все мои внутренние границы. Я помню, как здравый смысл пытался достучаться до меня и намекнуть, что всё происходящее не лучшая идея. Я даже помню, как после третьей рюмки залпом, я послал к чертям ангела на правом плече под громкий смех дьявола на левом. Я, блять, к сожалению, помню, как заставил и без того веселого Стайлса выпить со мной по рюмке на брудершафт. Я помню всё и, к своему величайшему горю, даже то, как теплая ладонь Гарри обхватила мое запястье и поволокла на танц-пол. Да, это было далеко не лучшей идеей. И мне совершенно точно не стоило так напиваться, но вот я стою среди громко гудящей пьяной молодежи, а ко мне спереди плотно прижимается тело кудрявого, выводя задницей по моим бедрам совершенно не те вещи, которые трезвый я посчитал бы приемлемыми. Однако пьяному мне это определенно нравится, и я опускаю свои руки на его талию и ниже, не оставляя ни дюйма свободного пространства между нашими телами. Лучше бы я ни черта не помнил с того вечера, серьезно. Лучше бы мне как всегда отшибло память, я был бы только рад. Ведь когда ты не помнишь чего-то, ты можешь смело списать все произошедшее на то, что был в драбадан пьяным и не отдавал себе отчет в действиях. Это как-то всегда внутренне сходит за отговорку и позволяет тебе не грызть себя морально, ведь ты был пьяным! Но когда ты все помнишь, когда ты, блять, хоть и был навеселе, но прекрасно понимал, что делаешь, тогда уже сложнее на утро объяснить самому себе, что же все-таки, блять, произошло, и почему ты позволил этому произойти? С какой такой стати, ты вообще полез руками под футболку к парню, который, вообще-то, твой друг, с которым ты, вообще-то, имел дело переспать пару раз. С какого такого хрена, ты отвечал на каждый поцелуй кудрявого парня, стоя посреди пьяной вдрызг молодежи, да еще и танцуя с ним абсолютно точно не танцы монашек в монастырях. Что, блять, случилось с тобой такого после бутылки водки, что у тебя так сорвало голову, и ты схватил за руку этого зеленоглазого ребенка, вызвал такси, а после, жадно целуя того в шею, прижимал к стене у него в квартире-студии. Почему меня не остановила хотя бы Дасти? Пиздец. Это чертовски ненормально. Все, что мы тогда делали – неправильно. И, Боже, почему совесть во мне говорит только тогда, когда уже совершенно поздно? Когда уже утро, и я бешено собираю разбросанные вещи, чтобы в который раз сбежать от Гарри Стайлса, что сладко спит на надувном матрасе, обмотанный одеялом. Почему так поздно, совесть? Да, мы вновь переспали. Да, я снова сбежал на утро. И да, Аллилуйя, я опять был сверху! В горле ссадит от жуткого перегара, а голова раскалывается так, что когда на телефон приходит сообщение от неизвестного номера, хочется только разбить его об стену, лишь бы не слышать этого пронзительного звука. Меня нет. Ни для кого и никогда. Я, черт возьми, гребанный придурок, дайте поубивать себя! Игнорирую сообщение, даже не удосужившись прочитать его содержание. Бросаю телефон на кровать в своей квартире, на ходу скидываю одежду и быстро ретируюсь в душ, который просто, блять, обязан привести мои мысли в норму, иначе я сойду с ума. Спасибо за внимание. Сейчас хочется только одного – чтобы меня избили. Хорошенечко так прописали мне по лицу за все то, что я сделал. Я заслужил, правда. И самое обидное во всей этой истории, что в этот раз свалить все на алкоголь не получится. Нет, безусловно, я могу сказать себе, что именно он повлиял на меня так, бесспорно, ужасно, но ведь я мог остановиться. Но не остановился же. Выхожу из душа, который, по ходу дела, не только не привел мои чувства в норму, но еще сильнее ввел меня в заблуждение, обмотанный в тридцать три полотенца. Хорошо, не помог душ – поможет чай. В любой непонятной ситуации, Луи, пей чай. Ставлю электрический чайник, отмечая про себя, что ручки-то у меня подрагивают. И не в похмелье дело, а в страхе. Возможно, в этот раз Гарри тоже все помнит. Возможно, уже сейчас Стайлс вспоминает во мне своего тайного любовника. Возможно, именно в этот самый момент моя жизнь начнет рушиться по факту того, что из-за алкоголя во мне просыпается гомосексуалист. Боже, я не готов. Размышления на счет того, какой же я чертов идиот, прерывает такая ненавистная мне уже мелодия звонка в телефоне. Недовольно выдыхаю, но послушно плетусь в комнату, хватая с кровати мобильный и отвечая на входящий вызов. Господи, лишь бы это был не вспомнивший всё Гарри. – Слушаю, – даже с некой неприязнью в голосе проговариваю я, надеясь, что собеседник с первого моего слова поймет, что я не особо рад его звонку. – Луи, – звонкий, мелодичный и почему-то знакомый голос на том конце непривычно бодрый и веселый, принадлежит девушке. Элеонор? – Элеонор? – озвучивая мысль в своей голове, недоумевающе проговариваю я. – Узнал все-таки, – радостно отвечает девушка, – как дела? Откуда у нее вообще мой номер телефона? – Не хотелось бы обижать тебя, Эль, но у меня абсолютно точно нет сейчас настроения для светских бесед с тобой, – раздраженно выдыхаю и уже готовлюсь сбросить вызов. – Не могу поверить, – недоверчиво отвечает девушка с придыханием. Ммм, интригует. Хмурюсь и молчу, ожидая продолжения фразы. – Ты и, правда, педик. Чего блять?