My drunk love

Тусовщикам не бывает больно*

– Я беспокоюсь за Гарри, – это было первое, что сказал Зейн, когда я принял от него вызов днем пасмурной пятницы. Я сижу на скамейке возле университета, с ужасом наблюдая, как жадно Хоран уничтожает свою питу с куриной грудкой и овощами из ближайшего Нандоса. Ёжусь то ли от страха, что как только еда Найла закончится, он перекинется на меня, то ли от холода, потому что так и не купил себе никакой замены утраченной для меня теперь навсегда джинсовки, а после возвращаюсь к разговору с Зейном. – Что-то серьезное? – отвечаю я, потирая замерзшую ладонь о свои черные скинни, в надежде хоть как-то согреться. Пальто, мне срочно нужно купить пальто. – Думаю, да. Он так и не выходит из дома с той самой субботы. – Выдыхает Малик, и я готов поспорить, что от нервов он сейчас рисует что-то в своем блокноте. Что-то маленькое и незначительное, но естественно очень талантливое. На секунду убираю телефон от уха, чтобы победно хмыкнуть, ведь я, блин, был прав! Малик не может справиться с проблемами Гарри! Найл стирает рукавом куртки остатки масла с губ, переводя удивленный взгляд на меня, я лишь улыбаюсь ему а-ля ″я был прав, маленькая ирландская херня″ и отвечаю Зейну: – Плохи дела, друг, – стараюсь звучать незаинтересованно, хотя внутренне ликую, догадываясь, зачем Малик звонит мне. – Да ладно, Томлинсон, ты уже и так прекрасно понял цель моего звонка, – отвечает Зейн, и даже не глядя на него, я могу сказать, что он только что закатил глаза. – О чем ты? – включаю дурачка, потому что хочу услышать это от него лично. Как же сладко прозвучат эти слова из уст Зейна Малика. – Нужна твоя помощь. – Выдыхает темноволосый, а я не могу сдержать язвительного смешка. О, да, этот сладостный вкус правоты.

***

Когда твоя жизнь и без того уже погрязла в чем-то, что очень плохо пахнет. Когда уже даже нет смысла пытаться что-то исправить. Когда остается только одно – нести на себе своё бремя проебанного спокойствия. Вот именно тогда тот, кто придумал всю твою жизнь, злобно заржет за кадром и покажет тебе, что до этого были цветочки, и именно в этот момент начнется тотальный пиздец. Поэтому не спешите плакаться, что всё плохо, иначе покажут, что может быть еще хуже. Никто же не думал, что именно в эту пятницу случится всё то самое неприятное, которое, как я полагал, никогда больше не всплывет вновь.

***

Зейн попросил меня прийти с ним к Гарри и уболтать его на – так уж и быть, загульная задница Томмо – поход в клуб, потому что ″каким бы пиздюком ты ни был, Луи, но только ты знаешь, как развеселить Гарри″. Эта война выиграна! Плюс один в копилочку моей ахуенности. Найл Хоран – сосет, Зейн Малик – нервно кусает локти, а Луи Томлинсон – эпично празднует свою заслуженную победу. Всем бесплатной воды за мой счет, потому что вообще-то я откладываю себе на новое пальто. Конечно же, я просто так не согласился помочь Малику. Пришлось включить своего самого лучшего актера и поломаться для вида, мол, ″ох, даже не знаю, вообще-то у меня пока нет свободных денег″, для того, чтобы стрясти с этого темноволосого хмыря и ″самого лучшего друга детства″ максимум. В итоге, что я имею? Халявная выпивка в дорогом клубе и внутреннее удовлетворение от условной победы над Маликом. Превосходно. – Гарри, открой, я с гостями, – в который раз позвонив в дверь, громко проговорил Зейн, начиная стучать по железной поверхности для пущего эффекта. Стайлс всё еще не открывал нам дверь, а стояли мы уже довольно приличное время. – Может, его дома нет? – выдохнул я, потирая ладонями себя по предплечьям, потому что замерз. Две толстовки – это не одежда для декабря месяца! – Куда он мог деться? Он просто не хочет открывать мне дверь, – вздохнув, ответил Малик и позвонил в дверь еще раз. – Гарри, открой! Я замерз! – жалобно проскулил я, стараясь сделать это как можно громче, чтобы меня услышали. И… это сработало! Господи, Боже, да я просто дергаю Малика почти в сухую! 2:1 – Луи? – шокировано проговаривает Гарри, открывая перед нами дверь. Зейн лишь язвительно хмыкает, закатывая глаза и проходя в квартиру-студию. – Привет, кексик, – тепло улыбаюсь я при виде абсолютно сбитого с толку кудрявого, а после прохожу и шутливо трепаю его по голове. – Ну и у кого тут депрессия? – неодобрительно покачивая головой, спрашиваю я, а Гарри всё так же продолжает смотреть на меня, будто призрака увидел. Боже, я что настолько замерз, что стал похож на приведение? Трясу рукой перед глазами кудрявого, в попытках вывести его из ступора, пока Зейн шумит чем-то на кухне. – Луи, – завороженно выдыхает Гарри, а после быстро сокращает расстояние между нами и крепко обнимает меня, руками обвивая мою шею и притягивая максимально близко к себе. – Так рад видеть тебя, – горячо выдыхает он мне в кожу, а я замираю. Буквально замираю на месте и перестаю дышать. Гарри теплый. И мягкий. И пахнет чем-то вроде соленого попкорна. И, Боже… я скучал. – Я скучал. – Абсолютная тупица. Точно вам говорю – тупица! Я ведь реально сказал это вслух. Кретин. – Я тоже, – отстраняясь от меня, смущенно улыбается Гарри в ответ, опуская глаза в пол. – Гарри, ты меня беспокоишь, – нашу тихую идиллию нарушает Зейн со своим нравоучительным тоном, и я бесконечно благодарен ему за это сейчас. Только что произошло что-то очень неловкое, что я не в состоянии объяснить. И я не хочу это объяснять, поэтому, Зейн (не думал, что когда-то скажу это), спасибо тебе. Сам бы я точно выкрутился из этой ситуации, как кусок говна. – Не надо, пожалуйста, – поднимая раздраженный взгляд на темноволосого, тянет Стайлс, и серо-зеленые омуты перестают играть красками в тот же самый миг. Гарри сразу выглядит уставшим и постаревшим лет эдак на пять. Хочется прямо сейчас подойти к Малику, предупреждающе шикнуть на него и ударить, чтобы он прекратил доводить до такого состояния этого ребенка. Вот буквально же три минуты назад он просто светился счастьем, а стоило Зейну начать свои нотации, как тут же чудо потухло. Дело не в Гарри, дело в Малике! – Гарри, я просто волнуюсь за тебя! – на повышенном тоне продолжает темноволосый, разводя руками в стороны. – Ты не выходишь из дома вот уже шесть дней, из-за какой-то там своей пьяной любви! – вспыхивает Зейн, и, кажется… кажется, я не должен был стать свидетелем этого, но… я стал. Пьяная любовь? – Заткнись! – верещит Гарри, накидываясь на Малика почти с кулаками, пока я шокировано смотрю на обоих. – Заткнись, Зейн, блять! – кричит Стайлс и бьет Зейна по лицу. Последний, к слову, не сопротивляется даже, видимо, осознав, что сболтнул лишнего и получает по заслугам. Я всё еще молчу, внимательно глядя на этих двоих. А в голове буквально бегущей строкой бежит только одна фраза: ″пьяная любовь″.

***

Думаете, тогда эта фраза бросила меня в глубокие размышления, и я, резко осознав всё, кинулся бежать из дома Гарри Стайлса? Да не тут-то было! Я, наверное, был слишком придурком и слишком тугодумным для этого тогда. Потому что, согласитесь, всё было слишком очевидно, чтобы не понять этого? И вот, что еще страшнее, так это то, что лучше бы я тогда зацепился за эту фразу и убежал из-за неё, а не вырывал на себе волосы из-за того, что произошло после.

***

После довольно продолжительной перебранки Зейна и Гарри, в которой виноват был именно Малик, эти двое, спокойно всё обсудив без лишних ушей в сторонке, вернулись к ничего непонимающему мне с просьбой забыть всё и не париться. А вот что-что, а это я могу! И после этого даже стало как-то легче уговорить Гарри пойти с нами в клуб, хотя он упорно отпирался под слишком уж понимающие взгляды Малика. И снова он обо всём в курсе, а я – безвольное неведение. 2:2, блять. И вот мы уже почти собрались рвануть в какой-нибудь клуб, и дело оставалось за малым. Но, как известно, подвох всегда кроется именно в этом самом малом и незначительном. Когда-нибудь я рехнусь из-за этого, ну а пока я и Зейн направились к входной двери, собираясь поскорее ретироваться из дома затворника и узника Гарри, заодно прихватив его с собой. Если его не растормошим мы, то этого не сделает никто, а значит он так и будет погружаться всё больше в свою внезапно возникшую из неоткуда депрессию. Я прекрасно понимаю, что Малик знает причину всего этого цирка кудрявого, но упорно не хочет никого больше в это посвящать. И если кто-то подумает, что меня это задевает, то он окажется не прав. Нет, меня не задевает и никоим образом не трогает, кого и когда Стайлс посвящает в свои проблемы. Это лично его решение, и если Малик такой его хороший друг детства, и только ему он может рассказать о своих проблемах, то флаг ему в руки, серьезно. Не буду же я выпытывать у него всё, пусть даже мне и до коликов любопытно, что стряслось и почему он такой подавленный в последнее время. Во всяком случае, этот кудрявый придурок многое теряет, потому что я могу не только спонсировать его пивом и походами по клубам, но так же прекрасно помочь и посоветовать что-то. Но если он не хочет, Боже, да его никто не держит. Я не в обиде. Я не зол. Я не ревную. Найл – идиот. Мы стоим с Зейном в прихожей и начинаем одеваться. – Луи, джинсовка, – Малик, который уже натянул свои ботинки, внезапно сорвал с вешалки около двери вещь и протянул её мне, пока я в недоумении поднимал свой взгляд, так и не зашнуровав свои конверсы. Краем глаза замечаю сзади ничего непонимающего Гарри, поворачиваюсь и резко прекращаю дышать. Джинсовка. В руках у Зейна была моя чертова джинсовка, которая все это время висела у Гарри на вешалке, будто всё так и должно быть, будто эту вещь не оставил у Стайлса его неизвестный любовник, которым по иронии судьбы являюсь, конечно же, я. Какого такого хрена он повесил её тут сегодня? Зачем? Что делать? – Нет, это не моя джинсовка, Зейн, – стараюсь выглядеть убедительным, но у меня это не получается сто процентов. Меня выдает дрожь в голосе, но я упорно не сдаюсь. Делаю лицо как можно более убедительное и продолжаю, сохраняя невозмутимость: – Я пришел без джинсовки. Ты ошибся, Малик, пошли. – Да, как ошибся-то? Вон даже рукав прожжённый окурком, как у тебя. Она точно твоя, я помню, как сам потушил бычок об этот рукав, когда мы были в умате. Не тупи, Томлинсон, наверное, ты её оставил у Гарри в прошлый раз. Бери свою джинсовку, и пошлите, – Зейн уверенно впихивает мне в руки мою вещь, а я, не отрывая стеклянного взгляда, смотрю на Гарри, который в это время смотрит то на проклятую джинсовку, то на меня. Нет, пожалуйста. Молчание. Долгое, давящее, даже в некотором роде убивающее. Малик ничего не понимает, собственно, как и я. Только вот я не понимаю, что мне делать и как предотвратить катастрофу? Гарри поджимает губы, а после криво и довольно нервно усмехается. Тишину нарушает шипящая на меня сзади Дасти. – Бери свою джинсовку, Луи, чего смотришь-то? – сглатывая, проговаривает Гарри. Я не могу прочитать ни одной его эмоции, и это пугает. На самом деле, пугает, потому что я все еще не в курсе, что, черт вас всех тут имей, мне делать? Я неуверенно беру чертову вещь из рук всё еще недоумевающего Зейна, не разрывая зрительного контакта с кудрявым. Гарри нервничает, покусывает нижнюю губу и вертит кольцо на своем пальце. Будьте уверены, я нервничаю не меньше. – Мы идем или нет? – уже довольно раздраженно спрашивает Малик, глядя на нас в упор. Я не знаю! Не знаю, Зейн! Ты все испортил! Ты – чертов сукин сын, ты всё испортил. Сначала это сделал я, а потом ты снова залез в наше прошлое и разворошил то, что всегда должно было остаться только со мной и Найлом. – Вы идите, – нервно усмехается Стайлс, всё еще глядя только на меня. Он с силой закусывает губу. – А я останусь. Мне нездоровится... что-то. Катись всё к черту. Я первым прерываю наш зрительный диалог, тяжело вдохнув, и, под громкие ругательства Малика, силой утаскиваю его из этой злополучной квартиры-студии, оставляя Гарри и всю его ненависть, обращенную мне, одного. Снова сбегаю, а дальше все, как в самом дешевом американском фильме. Самому противно. Уже через полчаса я нахожу себя в прокуренном баре с непонятно какой по счету рюмкой чего-то сильно алкогольного. Зейн ничего не говорит, пропуская со мной одну за одной и позволяя нам напиться так, чтобы забыть собственные имена. Так, наверное, будет лучше. Хотя, кто знает? Я уже ни в чем не уверен. Я пьян. Хотя… нет. Не так. Я в дерьмо. И, к сожалению, это не приносит мне никакого облегчения, потому что я всё ещё чувствую себя паршиво. Погано, паршиво и еще очень и очень одиноко. В какой-то момент я почти даже всплакнул, но когда Малик лишь шокировано покосился на меня и пробубнил что-то вроде: ″Ебать, пора заканчивать, а то мне уже мерещится, будто Томлинсон реветь собрался″, я понял, что я – мужик, и я не должен позволять себе сантименты. Даже если и очень хочется. Потому что в конечном итоге я оказался самой настоящей свиньей. Я, блять, самый хуевый человек в этом мире, правда. Я не знаю, за что, но меня сотворили только для того, чтобы я всем вокруг приносил только боль и разочарование. Разочарование. Вот! Вот это слово, которым можно описать взгляд Гарри, обращенный ко мне после всего этого дерьма с джинсовкой. Ебаная куртка! Смешно же! Я сожгу её, видит Бог. Зейн молчит. Мы сидим в этом гребанном клубе вот уже… хренову тучу времени, а этот темноволосый мудак молчит. Я нахожусь на грани того состояния, когда готов вцепиться в его шею, чтобы задушить его, и он это, кажется, понимает, поэтому-то и молчит. – Я тебя ненавижу, – выплевываю я в сторону Малика и отправляю очередной шот в себя, попутно не забывая нетрезво икнуть. – Справедливо, – пьяно тянет темноволосый в ответ, даже не стараясь выяснить причину агрессии. – Нет, Зейн, серьезно. Позволь мне отхуярить тебя чем-нибудь тяжелым по голове, – всё так же продолжаю я, замечая, что друг поднимает вверх указательный палец с немой просьбой замолчать, а после, плотно прижав ко рту руку, стремительно мчится по направлению туалета. Ну и пусть уебывает, а то действительно не удержусь и разобью ему его идеальное лицо. Хренов, мудак. Конечно же, Зейн ни в чем не виноват, но, блять… просто… блять. Реально заплакать хочется от всего этого. – Бармен, – кричу я. – Коньяк. Еще коньяка, – кричу я, немного покачиваясь из стороны в сторону. Парень неуверенно поглядывает в мою сторону, но всё же ставит на стойку передо мной очередной бокал. – Твоё здоровье, блюющий сукин сын! – и пробубнив эту фразу, я залпом выпиваю всё содержимое бокала, даже не поморщившись. Меня мучает совесть. Господи, вау, у Луи Томлинсона есть совесть. Вот это, блять, новость. Раздраженно выдыхаю и бьюсь головой о начищенную до блеска барную стойку. Есть надежда, что я отключусь, по крайней мере, до утра и, проснувшись, буду чувствовать себя лучше. Проходит еще какое-то время, прежде чем я начинаю скулить. Да, я отдаю себе отчет в том, что делаю. И да, это всё осознанно, хоть физически я реально пьяный в самую свинину. Просто наступила безысходность, потому что я не знаю, что мне делать. Меня всё искренне достало. Достало то, что я все свои проблемы топлю в алкоголе. Достало, что я несусветный придурок и натворил поганых дел с Гарри, не сознавшись в этом. Достало, что Гарри страдал из-за меня. Достало быть виноватым во всем. Просто… достало. Зейн не появляется довольно долгое время, и я мысленно молюсь, чтобы это было от того, что он случайно утопился в толчке, хотя подсознательно понимаю, что это невозможно. Он не пролезет в дырку в унитазе. А жаль. А я всё продолжаю пить. Уже не знаю, с какой целью, потому что отчего-то сегодня алкоголь перестает приносить желаемое удовольствие и только усугубляет мое положение, вызывая во мне бурлящее где-то внутри чувство вины и ненависти к самому себе. Я просто продолжаю вливать в себя немыслимое количество коньяка, виски, рома, водки и различных коктейлей. Мне будет плохо. Очень. Но сейчас мне еще хуже. И еще очень и очень одиноко. Человеку же может быть одиноко среди огромной кучи народа? Когда тебя окружает около сотни людей, которые, в принципе, при выпитом количестве алкоголя вполне вероятно смогут без проблем составить тебе компанию, стоит тебе всего лишь заплатить за их выпивку. Но в отчаянный момент грусти смешанной с поднятым градусом, отчего-то дико хочется получить не кричащую толпу людей, а всего одного определенного человека, с которым, почему-то всегда лучше, когда весь выпитый тобой алкоголь требовательно кричит о необходимом тепле. Мне хочется… мне хочется, чтобы меня обняли. Чтобы мне сказали, что я не раздолбай и никакой не пиздюк. Чтобы меня поняли, потому что мне это нужно. Потому что на деле… ну… я ведь хороший? Косячный, да, но я же никого не убивал, в конце-то концов! Я же ведь тоже человек. Человек, которому нужен другой человек. И до меня доходит. Только сейчас, но я понимаю. Мне нужен Гарри Стайлс. Я пьян. Я чертовски пьян. И я, может, и не контролирую сейчас свои эмоции и уж тем более свое тело, но, будь я проклят, серьезно, мне просто необходим сейчас Гарри. Давайте я даже сравню это глупо и сопливо, как сравнивают в книжках, типа, что он нужен мне как воздух для космонавта в открытом космосе или как глоток холодной воды для путника жаркой Сахары. Да как угодно могу сравнить, правда, сейчас всё, что угодно, но если говорить серьезно, то… черт, где Гарри?

***

Даже если бы я и поступил тогда по-другому, ничего бы уже было не исправить. И честно? Я уже даже не знаю, сожалею ли об этом? И именно тогда я понял, почему всегда, когда я напивался, мне нужен был именно Гарри Стайлс. И это никакая не ″пьяная гомосексуальность″, как я до этого думал. И дело было не в том, что я просто был сексуально не удовлетворён. Всё это было потому, что именно Гарри Стайлс давал мне нужное.

***

Я заказываю такси на последние деньги, что отыскал в кармане своих джинсов, чтобы доехать до квартиры Гарри как можно скорее. Я не хочу ждать, когда алкоголь выветрится из моей головы и тело отпустит от расслабляющей неги, потому что не уверен, что трезвым смогу пойти к кудрявому. Я могу осмелиться сделать это, будучи только очень пьяным, поэтому-то мне и нужно к нему прямо сейчас. Безотлагательно, даже если где-то в том клубе и плохо сейчас Зейну, даже если потраченные деньги на такси и были последними, а до конца месяца еще не скоро. Да, Господи, мне даже наплевать на то, что есть сто процентная вероятность, что Гарри просто даже на порог своей квартиры меня не пустит, не захочет даже дышать со мной одним воздухом. Мне, правда, это всё по одному месту. Я просто знаю, что сейчас должен быть у Гарри, с Гарри и для Гарри. Потому что с ним тепло, хорошо и только с ним я чувствую себя значимым. Ведь только он смотрит на меня так, будто я действительно могу быть кем-то важным и нужным. Он не считает меня ″другом, с которым можно напиться″, он не считает меня ″гребанным распиздяем″. Он видит во мне меня. И это то, чего я всегда искал. Я это чувствую. Я нахожу себя на пороге квартиры Гарри, звонящим в его дверь. Он открывает мне не сразу, но когда всё же я слышу скрипучую мелодию входной двери и поднимаю взгляд на человека перед собой, я понимаю, что не один я тут очень пьян. Мы смотрим друг на друга в упор. Его детские мутно-зеленые выражающие непонимание против моих серо-голубых, в которых читается шок. Я, может, и пьян, но я всё понимаю. Алкоголь сегодня лишь катализатор для моей уверенности и осознания многих новых для меня вещей. Чего не скажешь о Гарри, который, мне даже не понятно, как стоит на ногах, потому что его тело заметно колышется буквально от простого сквозняка. Но я, наверное, не хочу думать об этом, поэтому первое, что я делаю – это сокращаю между нашими телами лишнее расстояние, спешно прикрывая за собой дверь. Я крепко прижимаю его хмельное тело к себе, а мои холодные руки забираются под футболку Гарри, требуя больше телесного контакта. Стайлс что-то неразборчиво бубнит мне в макушку, однако обнимает в ответ, а после я чувствую его горячие губы на своей шее. И да, это то, что мне нужно. На секунду приходится замереть, чтобы осознать всю ситуацию и прокрутить её в своей голове, но всё это резко становится таким неважным, когда губы Гарри прокладывают влажную дорожку от моей шеи, по скулам, подбородку, а после поднимаются ко рту, накрывая его своим в легком поцелуе, который на вкус как водка и пиво. И всё, что я успеваю сделать – это звучно выдохнуть и углубить поцелуй, который всё делает правильным. Мы перемещаемся вглубь его квартиры, не прерывая жарких поцелуев. Мы довольно нелепо стучимся зубами, когда все наши действия становятся слишком уж жадными, а руки не переставая прижимают наши тела максимально близко. Я успеваю попутно снять с себя обувь, и Гарри тянет низ моих толстовок по моему телу, оставляя меня топлес. Поцелуй прерывается, и мы вновь немного испуганно смотрим друг на друга, даже не моргая. Наше дыхание одинаково тяжелое и частое, грудные клетки резко то поднимаются, то опускаются, и я нерешительно пальцами правой руки тянусь к белой растянутой футболке Гарри, подцепляя края, и аккуратно тяну её вверх. Кудрявый внимательно следит за моими движениями, а после сам также неторопливо стягивает вещь с себя. Около минуты я стою, не шевелясь и не подавая никаких признаков жизни. Я просто стою и жадно бегаю глазами по юношескому телу, которое в свои семнадцать покрыто татуировками. Внутренне я осознаю, что спать с Гарри – это незаконно, но как я могу остановить мысль о том, что хочу пройтись губами по каждому рисунку на его теле и ласково обвести каждую языком. Да гореть мне в аду, но я просто обязан сделать это, потому что это правильно. Резкий выдох, и я вновь тяну Стайлса на себя, цепляясь короткими ногтями в кожу на его спине, а губами посасывая его губы. Парень напротив отчаянно хватается за меня, и я просто уверен, что я – единственное, что сейчас удерживает его в вертикальном положении. Гарри остервенело кусает мою нижнюю губу, оттягивая её и с влажным шлепком возвращая на место, а после я заглядываю в его глаза, в которых читается покорность и желание, и меня уже точно ничего не сможет остановить. Я жадно присасываюсь к его молочной коже на шее, оставляя багровую отметину, под его хриплый полустон, нежно зализывая после яркий засос. Гарри прижимает меня к себе, и его губы находят мое ухо, опаляя его горячим сбивчивым дыханием в самую раковину. Он нежно целует меня в висок, а после с неуверенностью в голосе шепчет: – Трахнешь меня? И всё, что я могу сделать, так это резко прижать его к прохладной стене в его маленькой квартире-студии, разворачивая спиной к себе. Правильно. Это правильно. Я опускаюсь с поцелуями по его спине, которая на каждое мое горячее прикосновение отзывается роем мурашек с чуть заметным подрагиванием. Кожа под моими губами нежная и пахнет чем-то удивительным, поэтому я не сдерживаю внутреннего порыва и провожу языком по впадинкам позвоночника, становясь перед Гарри на колени. Мои руки обхватывают его бедра, и я спускаю вниз его узкие черные джинсы, в которых он собирался пойти со мной и с Зейном в клуб, вместе с боксерами. Гарри сверху отчего-то резко выдыхает и прогибается еще больше в спине, ладонями упираясь в стену. Я оставляю влажный поцелуй на оголенном бедре, трусь небольшой щетиной о молочную кожу, а после поднимаюсь на ноги, чтобы зарыться головой в кудрявую макушку, вдыхая запах густых каштановых волос, чей обладатель хватает меня за запястья и прижимает их к своей груди. Я переплетаю наши пальцы, а после опускаю их на его возбужденный член, начиная плавные движения вдоль всего ствола. Гарри рвано выдыхает, откидывая голову на мое плечо. Он тянет мою правую руку к своим губам, оставляя наши переплетенные левые двигаться на своем органе. И пока я отвлекаюсь на бесконечную россыпь поцелуев по его шее, он вбирает в рот два моих пальца, начиная посасывать их. Это окончательно сносит мне крышу. Это стирает все мои внутренние границы. Это заставляет меня издать протяжный хриплый стон. И хоть мы оба невероятно пьяны и в который раз совершаем что-то необдуманное, у меня нет даже мысли пожалеть об этом. Я не хочу даже думать о чем-то другом, кроме Гарри. Потому что, Господи, мне никогда не было так хорошо, как сейчас. Оставим всё остальное на утро. Язык Гарри влажный, горячий и ловко обводит подушечку каждого моего пальца, легонько прикусывая их. Он всё еще держит меня за запястье и спустя какое-то время, он выпускает мои пальцы из жаркого плена своего рта, осторожно поднося их к своему заднему проходу. Я – безвольное существо во власти удовольствия и наслаждения. Гарри нервно вздыхает, соединяя наши губы, а после вводит в себя сразу два моих пальца, которые буквально минуту назад жадно смазывал собственной слюной. Всё, что я могу сделать, это позаботиться о нем так, чтобы ему тоже было хорошо. Чтобы он понял, что я пришел сюда не за удовлетворением своих сексуальных желаний. Чтобы он увидел, что он такой же желанный. Я аккуратно потираю узкие стенки внутри него подушечками пальцев, массируя нежную кожу. Я вхожу в него ровно по фалангу, когда его хватка на моем запястье слабеет, и он упирается двумя ладонями в стену, что-то бессвязно бормоча. Я всё еще продолжаю плавные движения вдоль по его члену, не забывая попутно подготавливать его. Гарри рвано и тяжело дышит, а после сильно прогибается в спине, тем самым больше насаживаясь на мои смоченные слюной пальцы, и прижимается щекой к прохладной поверхности. Из его губ срывается протяжный гортанный стон, и я понимаю, что больше не в силах сдерживаться. Я быстро вынимаю из его уже разработанной дырочки свои пальцы, стремительно стягивая с себя скинни и боксеры с заметным небольшим мутным пятном предэякулята. Мой собственный член уже болезненно затвердел, а Гарри стоит, отпялив свою соблазнительную пятую точку с немым молением поскорее войти в него. Вновь приближаюсь к Гарри со спины и вовлекаю его в еще один страстный поцелуй. Наши языки горячо переплетаются и моя рука вновь накрывает его член. Гарри тихо стонет мне в губы, разъединяя поцелуй. Одной рукой он опускается на мою руку на его члене, а вторую подносит к своим губам, обильно облизывая её. И, о, мой Бог, я буду гореть в аду, но мой член болезненно дергается от этого потрясающего зрелища до невозможности развратного Гарри. Кудрявые локоны прилипли ко лбу, а на щеке красный след от стены, к которой он прислонялся. И я хочу его трахнуть. Прямо сейчас. Его большая мокрая от слюны ладонь обхватывает мой член, проходясь по всей длине, а после он приставляет его к своему сфинктеру, заставляя меня звучно простонать ему в плечо. Гарри несколько раз дразняще проводит моим членом по своему колечку мышц, а после начинает аккуратно вводить его в себя. Я заворожено наблюдаю, как моя головка скрывается внутри Гарри и как легко он меня принимает, расслабляясь. Кудрявый откидывает голову мне на плечо, и я поднимаю взгляд на него, наблюдая как сильно он зажмурился, явно не испытывая ничего хорошего. Я мягко целую его в плечо, нежно обвожу губами совсем еще юные щеки, а после утягиваю его в ласковый поцелуй, призывая успокоиться. Гарри болезненно выдыхает мне в губы, но всё же насаживается еще больше. И тут мой мир начинает рушиться. Всё. Буквально всё во мне сосредоточено лишь на нем. Кровь ключом бьет в мозг ″Гарри″. Сердце бешено отбивает ″Гарри. Гарри. Гарри″. Каждая клетка меня ″Гарри″. Даже воздух, что поступает в легкие наполнен Гарри. Гарри принимает меня до конца, судорожно выдыхая. Его руки крепко цепляются за мою талию, а глаза всё также зажмурены. Я пытаюсь отвлечь его от, должно быть, ужасной пронзающей боли своими поцелуями, которыми покрываю все открытые мне участки нежной кожи. Я нескончаемо шепчу ему на ухо: ″Расслабься, малыш″, и ″всё хорошо, love″, и ″Господи, ты такой красивый, Гарри, бесконечно красивый″, и ″дыши, сладкий, дыши″, напоминая ему о том, что я рядом и что я позабочусь о нем. Кудрявый некоторое время молчит, привыкая к моему размеру, а после грубо хватает меня за волосы и с рыком произносит в мои приоткрытые губы: ″Двигайся″. В ответ я лишь спешно киваю, начиная плавные движения. Я начинаю с осторожных толчков, выходя до головки, а после вновь аккуратно входя. Гарри подо мной сдавленно стонет, и я принимаю это как зеленый свет к началу более решительных действий. Моя рука проходит вдоль спины Гарри, пальчиками обводя позвонки, слегка надавливая и заставляя тело под собой прогнуться. Гарри, упираясь, ладонями в стену, еще больше выпячивает свою упругую юношескую задницу навстречу моим движениям, и я грубо толкаюсь в его податливое тело. Я выхожу из него, а после жестко вновь толкаюсь обратно, и, судя по хриплому крику Гарри, и смачному шлепку его щеки о стену, мне удается наконец-таки найти внутри него его простату. Я несколько раз повторяю грубые движения внутри него, попутно наслаждаясь громкими стонами и пошлыми шлепками наших бедер друг о друга. Гарри отрывается от стены, выпрямляясь, и я крепко прижимаю его к себе, опуская руку на его требующий внимания член. Алые губы кудрявого почти со звериной силой начинают кусать мои собственные, и Гарри хаотично толкается то в мою руку, то насаживаясь на мой член. Из моей груди наружу просится невероятно громкий стон, когда Гарри сам начинает задавать нам темп, а всё что требуется от меня – стоять и сгорать от удовольствия. И я сгораю. – Я скоро, – слышу я сдавленный хриплый голос, перед тем как кончить внутри кудрявого мальчишки, всё еще по инерции не прекращая поступательных движений. Гарри в моих руках начинает заметно дрожать и еще сильнее насаживаться, а после со звонким ″Луи″ изливается в мою руку. Тело в моих руках начинает буквально падать, и всё что я успеваю сделать – это быстро довести нас обоих до надувного матраса, чтобы уложить абсолютно разбитого Гарри. Усталость так и кричит мне рухнуть рядом и заснуть, но я нахожу в себе силы дойти до ванной, чтобы намочить полотенце и вытереть нас обоих. К тому моменту, как мы оба становимся более менее чистыми, Гарри уже тихо сопит в подушку, забавно, как и всегда, причмокивая, и мне остается лишь аккуратно лечь рядом, прижимая к себе спереди теплое тело совсем еще юного мальчика с ослепительной и доброй улыбкой. И на секунду мне кажется, что я влюблен в этого парня, но я слишком пьян для этого.

***

Не на пьяную голову делаются такие выводы. Я поспешил с громкими словами, поддавшись то ли послеоргазменной эйфории, то ли слишком милому зрелищу спящего Гарри Стайлса. Потому что, согласитесь, что только самый настоящий идиот станет признаваться в любви тому, с кем трахнулся по пьяни?

***

Просыпаюсь тяжело и не в своей кровати. По иронии судьбы вспоминаю, что сегодня суббота, а значит я снова вчера напился в долбанное ничто и где-то рядом должен лежать Стайлс... но его не видно. А вот это уже странно. Нахожу я его взглядом, сидящего за кухонной стойкой, когда он с силой дергает себя за отросшие прядки кудрей. Ага, значит, он думает. Значит, серьезного разговора точно не избежать. Значит, пора намотать все сопли на кулак, подняться и наконец расставить все точки над прекрасной буквой ″и″. Как бы мне этого не хотелось, но пора заканчивать всё то, что мы начали не совсем нормально. Очередная ночь. Очередной провал в памяти. И теперь-то мне ни за что не удастся сбежать. Память – моя хренова проблема каждое утро субботы. Что было вчера? – Гарри, – выдыхаю я, когда оказываюсь напротив сидящего Стайлса, не забыв при этом одеться, потому что я, естественно, опять голый. Он не поднимает голову, продолжая терзать свои бедные красивые каштановые локоны, а возле него стоит пустая бутылка водки. – Гарри, – уже более твердо зову я, но всё бесполезно. Не может же быть он с самого утра пьян? – Мне жаль, – вздохнув, проговариваю я. Мне действительно жаль, что я такой моральный урод, который не сказал тебе о том, что спал с тобой на протяжении хреновой тучи времени. Мне действительно жаль, что я самый последний идиот, раз не признался во всем раньше. Мне действительно жаль, что мы сделали это вновь. Мне действительно жаль. – А мне – нет, – хрипло отзывается Гарри, и – ура! – он может говорить, и он не пьян. А теперь стоп... ему не жаль? Тогда, что… я непонимающе молчу. – Хотя, возможно, и жаль, я не знаю... – продолжает Стайлс. И теперь я совсем ничего не понимаю. Ровным счетом – ничего. Видимо, как и сам Гарри, по одному только взгляду на которого можно понять, что у него внутри сейчас идут очень сложные мыслительные процессы. – В чем дело, Гарри? – неуверенно спрашиваю я, разглядывая совершенно побитое тело перед собой. Не в физическом смысле, конечно, нет. – Уйди, Луи, – серьезно отвечает Гарри, потирая красные глаза и поднимая на меня свой взгляд. Внимательно изучаю кудрявого перед собой. Он не спал всю ночь и он... плакал? Я молчу. Я ничего не хочу говорить, правда. Я просто хочу остановить всё это на какое-то время, потому что сейчас я не в состоянии решать глобальные вопросы своего бытыия. Но кто ж меня спрашивает? – Луи, я прошу тебя уйти. – Его голос звучит разбито, но уверенно. Гарри опускает глаза в пол, запуская пальцы в растрепанные кудри. И я ничего не понимаю, наверное, именно поэтому смотрю на Гарри, словно он с другой планеты. Почему он не хочет всё обсудить? – Да уйди же ты! – громко выкрикивает Гарри, заставляя меня вздрогнуть. Его взгляд полон боли разрушенных надежд, а я все еще стою и молчу, как самый настоящий придурок не в силах сделать и шага. Я же могу исправить ситуацию. Я могу заставить Гарри разобраться со мной во всем. Я ведь могу, но я молчу, а он продолжает, и в его голосе я слышу дрожь и горечь: – Убирайся вон из моего дома! – Стайлс буквально кричит всё это. И я перед ним не могу дышать и не могу сказать ни слова. Я могу исправить многое, но в то же время я не могу ничего. Гарри выглядит, как котенок, которого бросили посреди лютого мороза января. И я был бы самым настоящим идиотом, если бы продолжил молчать. Я – самый настоящий идиот. – Считай меня дешевой шлюхой, Луи, – голос кудрявого ломается, и я даже сквозь закрытые веки вижу, как абсолютно разбитый Гарри плачет.