Тень своих снов

— Не могу я больше с ней встречаться! И бегать от неё тоже не могу… Это как-то даже неловко — она с тростью, а я как мальчишка… В кабинете душный розо-ванильный аромат. И обстановка такая же. Розовые мягкие кресла с пуфами в тон и молочными подушечками. Кушетка, наоборот, молочного оттенка, но на ней разбросаны большие и маленькие подушки всех оттенков розового. Доктор Амбридж не любит носить халат, хотя это прямое требование главного врача, но ей-то как раз она и не подчиняется напрямую. Поэтому он показательно висит на вешалке в углу — есть и есть, раз требуется. Она сидит в розовом кресле в розовом кружевном платье с атласным бантом на груди. Сочувственно смотрит на Реджинальда, слегка качая головой. И, кажется, её бант тоже сочувственно покачивается. — И куда же вы убежали от неё на этот раз, мистер Пейджит? — В часовню. Она знает, что я не хожу в церковь. И все же она меня нашла! — И вы поговорили? — ободряющий кивок. — А лучше бы нет. Она расплакалась, пришлось дать ей платок. И знаете, никогда не видел Джин в слезах. — О, тогда я полагаю, это многообещающее начало, мистер Пейджит. — Да какое там начало? Это она предложила прийти к какому-то соглашению. — И это разумно, — и голова, и бант синхронно закивали. Дальше голос феи-крестной нежно пообещал: — Я помогу вам. Вы же взрослые люди. Приходите ко мне вместе… — Ещё не хватало! — вскочил из розового кресла, на пол свалилась пара подушечек. — Нам и так здесь некуда деваться друг от друга. — Успокойтесь, мистер Пейджит, — нежная улыбка, нежный румянец, неясно только, естественный или умело созданный макияжем, нежная рука, сжавшая его руку и снова усадившая в кресло. — Но если не искать компромисс, что же вы тогда будете делать? Горько усмехнулся. — Вот и Джин меня об этом спросила… что же мы тогда будем делать. Это смешно! Единственное, что нам остаётся, — улыбаться и терпеть. — И она согласилась? — Нет. Она предложила забыть и простить. И снова нежный голос: — Очень разумно. Мы будем над этим работать. — Вот и работайте! Но без меня. — Ах, мистер Пейджит, не стоит так горячиться. Не хотите работать со мной, так работайте с ней. Для начала попробуйте не бегать — наоборот, пригласите её на прогулку. И поговорите. Честно и открыто. Поднялся и досадливо махнул рукой. Вроде бы хотел ещё что-то сказать, но потом поспешно вышел. Не стала останавливать: разбитое сердце не заживить словами, уж она-то знала. Поправила прическу, упругие девчоночьи кудряшки. Как же хорошо, что теперь их так легко делать! В юности столько времени тратила по ночам перед сном, а днем все боялась, что разовьются. А сейчас стайлинг, мусс для укладки, лак… и красота на весь день. Подошла к столу, выдвинула ящик и достала фотографию в розовой рамочке в форме сердца. Она знает, что любовь оставляет шрамы. Особенно, если любишь чужого мужа. Особенно, если он не отвечает тебе взаимностью. * * * * * Постучал — ответа нет. А рука болит… Ему нужно обезболивающее. И массаж. Снова постучал, толкнул дверь, заглянул в щелочку. Реджи послеповато щурится в монитор из-под очков и делает какие-то пометки в толстом блокноте. — А я и не знал, что наша прелестная мисс Мунрок — оборотень и умеет превращаться в дотошного сухопарого старика. — Упражняешься в остроумии, Седрик? Поищи другую мишень. Я с позволения мисс Мунрок использую её компьютер. К лекции готовлюсь. Про Паганини. — Про скрипача дьявола? — Смотрю, на тебя все-таки повлияли мистические бредни клуба поклонниц Локхарта. — Чур меня! Не надо меня к этим полоумным причислять. Ты же сам знаешь, что вокруг него всегда ходили слухи… Как вокруг любого гения. И уж я-то свои знания не из дешёвого популярного путеводителя подчерпнул. Реджи потряс своим блокнотом. — Это какая-то скороговорка для тренировки дикции, Седрик? «Популярного путеводителя подчерпнул», — передразнил. — И это не знания, это слухи и сплетни. Я же предпочитаю факты. Вот наша доктор меня просветила, что у Паганини был синдром Марфана*. Именно эта болезнь подарила ему гипермобильность суставов, феноменальную длину пальцев и позволила виртуозно растягивать ладонь на три октавы. — Ты думаешь, подросткам будет интересно слушать про болезни? — Усмехнулся. Правду говорят, что старый, что малый. Они-то явно предпочтут послушать страшилки. — Не грузи детей. Расскажи им лучше про те слухи, что ходили ещё при жизни Паганини. Кстати, это официально задокументированные слухи. Я ничего не придумал. Например, что он убил возлюбленную и заключил её душу в струны скрипки. Или что один из слушателей на концерте видел за его спиной самого дьявола, который водил его рукой. — Ещё предложи мне рассказать им, что скрипач выглядел, как Мефистофель. У нас же лекции о музыке… — А как лучше позволить им почувствовать эту музыку? Пусть представят его себе! Высокий, худой, почти истощенный, бледный, в неизменном чёрном плаще. Совсем не красавец… Но когда он начинал играть, его лицо менялось, преображалось, все тело двигалось в такт музыке. Поэтому некоторые считали его одержимым. — Его внешность — это тоже синдром Марфана. — Реджи, самая серьезная твоя болезнь — это занудство. Говорили, что магия музыки влечет женщин к Паганини, будто он сам демон-искуситель. — Седрик, а я не понимаю, почему ты упорно пытаешься демонизировать великого музыканта? — А ты прям как его матушка, Реджи. Та тоже утверждала, что перед рождением сына ей во сне явился ангел, который пообещал ей, что дитя её станет величайшим музыкантом, которому не будет равных. — Ну, хоть что-то хорошее ты сказал… Хорошее? Как же! Бедный ребенок, родители которого вообразили, что он избранный, и чуть не уморили его… С раннего детства отец заставлял юного Никколо днями напролёт заниматься музыкой, не выпуская его даже погулять на улице. От таких нагрузок мальчик, к тому же тяжело переболевший корью, впал в кому и едва не был похоронен живьём, так как его сочли умершим. — Ты же вроде неверующий! Откуда ж такая тяга к ангелам? Ангелы защитили его, когда папаша заставлял сутками напролет играть четырехлетнего малыша на мандолине? А может, это они надоумили этого деспота уже в шесть лет дать ему в руки скрипку? Они благословили запирать ребёнка на чердаке без еды и воды, лишь бы он усердно занимался? — Зато он создал более трёхсот произведений! Он жил музыкой! — Оказывается, теперь ты одобряешь такой подход. С чего только тогда ты к психологу зачастил? — и, глядя в непонимающие глаза, добил: — Когда Джин Хортон выбрала музыку, а не тебя… Реджи изменился в лице. — Ты жестокий. — А ты лицемерный. Поставь своим детишкам каприс номер тринадцать. Смех Дьявола. И пусть сами решают, кто такой Паганини. * * * * * — Мне нужно получить это пророчество… Голос холодный, чуть свистящий, как сквозняки в холодных застенках, проникающие через щели и крошечные зарешеченые окна. Иллюзия, вовсе не похожая на Мэнор с толстыми мягкими коврами и мебелью с дорогой обивкой. — Мой Лорд, мы прилагаем все усилия для этого, но Отдел Тайн… Костлявые пальцы, обтянутые серой, почти жабьей, кожей, сжались в кулак. Глухой удар по полированной поверхности красного дерева. Содрогнулись, тихо звякнув, серебряные подсвечники, затрепетало пламя свечей. — Кто эти мы, дражайший Люциус? И какие конкретно усилия вы прилагаете? Пока я вижу только… — театральная пауза, — ничего. Развел руки в стороны, картинно демонстрируя пустоту. — Фадж мне доверяет, но при этом нет ни одной весомой причины, по которой мне мог бы понадобиться официальный доступ в Отдел Тайн. — Весомая причина, официальный доступ… За время моего отсутствия ты превратился в чистоплюя и формалиста. Похоже, только малыш Барти умел использовать свое преимущество. — Министерство — не опустевший особняк Краучей, где помимо отца и сына была только полоумная домовиха. Там же полно мракоборцев. Министр под Империусом будет слишком… Посмотрел, как на таракана или навозного жука. — Разве я хоть слово сказал о министре? Надо быть тоньше, Люциус, хитрее. Ты уверен, что ты выпускник Слизерина? — Мой Лорд… — Думай, Люциус, думай. Твой дом не единственный, где меня готовы принять. Я оказал твоей семье огромную честь, но пока не вижу никакой благодарности. И это крайне печально. Огромная змея скользнула по ковру, обвилась вокруг ног своего господина и положила голову ему на колени. * * * * * Проектор, проектор… Где-то она его точно видела. Вот только где? Думается, что на чердаке. Правда, уже давно туда не поднималась. С другой стороны, не отправлять же Реджинальда самого копаться в старых вещах. Да и мать не одобряет, когда постояльцы находятся вне отведённых для них помещений. А она и не против помочь. Мистеру Пейджиту полезно отвлечься. Мисс Амбридж говорит, он сильно подавлен с момента прибытия Джин Хортон, постоянно ходит к ней на сеансы. Что ж, лекции для старшеклассников — вполне себе повод отвлечься, к тому же он всегда очень дотошно подходит к материалу. Только глухой не слышал его спор с мистером Ливингстоном. И один, и другой старались переубедить друг друга. Ангелом был Паганини… или демоном? Хотя столь ли это важно, если он был гением. Мисс Амбридж любит повторять, что гениальность — это предпосылка к безумию. Зато насколько жизнь ярче! Стоит ли жить в серой и тусклой, но нормальной реальности? Вздохнула. Ещё один пролёт наверх к чердаку. Но как страшно он расплатился за свой гений! Тридцать шесть лет не иметь право обрести покой, быть захороненным**… Его сын скитался с телом отца, пытаясь добиться от католической церкви разрешения на погребение. Вот тебе и воплощенное добро церкви и её разрекламированное всепрощение! Не лучше ли тогда быть злом, коли добро так жестоко? Почему её вообще потянуло на такие размышления? Сунула руку в карман, нащупала ключи от чердака. Ох, хорошо, что не забыла их внизу! За спиной услышала шаги. Замерла, резко обернулась, чуть не потеряв равновесие. Сильная рука поддержала ее. — Мистер Малфой… благодарю… — Почему бы нам снова не перейти на ты, как когда-то? Я звал тебя Селеной, ты меня Люцем. Это были лучшие времена. Мне надоело делать вид, что между нами рабочие отношения… — Между нами нет отношений. Рабочие отношение связывают вас, как главу попечительского совета, и мою мать, как директора Бичем Хауса. То, что мать постоянно водила меня с собой на все эти мероприятия… Мы были знакомы в детстве. Детство давно закончилось. С тех пор многое изменилось. — Для меня нет! — Всегда думать только о себе… Браво! С этой точки зрения и правда ничего не изменилось. Мне важно было знать, что меня уважают в отношениях, а тебе… нужно было трахаться со всеми подряд! Эхо, казалось, нарочно скользнуло из-под арочного потолка верхней площадки вниз по пролетам лестницы. — Ну, наконец-то, мы снова на ты… — Да пошел ты! Достала ключ, стремясь скорее скользнуть за чердачную дверь и оказаться наедине с собой. Пару шагов вперед, ключ в замок… Он оказался прямо за спиной, рука перехватила ее запястье, горячее дыхание на затылке, на шее. Он не позволит ей войти одной. А она не желает быть с ним наедине. Стариковские шаркающие шаги по ступеням. Рука тяжело опирается на перила. Безупречный слух. И зрение. И нюх. Охота на «Армани» по дикому аромату увенчалась успехом. Еще и столько интресного выяснил — прелестная мисс Мунрок и мистер Глава Совета… Теперь понятно, к чему эти жесты — охапки роз, идеальные серьги — мольба о прощении. Она избегает, но принимает… значит, шанс есть. Свести их? Или стоит помочь корсару? Черт бы побрал старость с её одышкой! — Доктор… я… Вздрогнула, мгновенно вывернувшись из почти объятий. — Мистер Ливингстон, что… — Мистер Ливингстон, дьявол задери! Вы преследуете меня или Селену… — обожгла взглядом, — м-м-м… мисс Мунрок. — Боже упаси! Я трезво оцениваю свой возраст и внешний вид, чтобы понимать, что в нынешнем состоянии я не буду интересен столь импозантному джентльмену… — полупоклон в надежде скрыть то, что почти задохнулся на этой фразе. — А вот мисс Мунрок… мой лечащий врач… а у меня невыносимо болит кисть и предплечье… С трудом пошевелил пальцами больной руки. — Пойдёмте, мистер Ливингстон, я осмотрю вас и выпишу все, что нужно. Ключ снова вернулся в карман халата. Если бы взглядом можно было убивать — уже бы лежал мёртвый, и руку лечить бы не пришлось. Ну, или как минимум превратился бы в камень. Денди с обложки Эсквайера вмиг обернулся Медузой Горгоной. — Селена… мы хотели поговорить… Холеная рука с длинными пальцами потянулась вперёд, но повисла в воздухе, ведь доктор оказалась проворнее и скользнула вниз по ступенькам. Дорого бы отдал, чтобы снова иметь такие руки. Искоса взглянул на свои пигментные пятна. Эх, прав Уилф! Старость — это свинство… — Ты хотел. Не мы… Пойдёмте, мистер Ливингстон. * * * * * Пригласить на прогулку. Поговорить честно и открыто. Легко ей говорить! Может, все-таки проще переехать? Или все подумают, что он сбежал… сдался без боя и сбежал. Лорд Болингброк*** капитулировал перед герцогиней Мальборо. Надо хоть попытаться, что ли. Встать с этой скамейки и пойти её поискать, а не рассматривать травинки и собственные штанины так, словно ничего интереснее не видел за всю жизнь. — Реджи… Поднял голову. Она… — Я хотела… Я подумала, что мы могли бы просто прогуляться. Просто поговорить как взрослые люди. Люди же говорят. И тут она его опередила! Даже тут. Почти обречённо поднялся со скамейки. — Ну, пошли, что ли… Меньше всего хочется изливать ей душу. Надо спросить что-то… и пусть сама исповедуется. — Сколько было у тебя мужей? Четверо? Пятеро? Сбилась с шага, чуть не оступилась. Хотел поддержать, но пусть сама со своей тростью — это ей расплата. Каждому по делам его. — Да за кого ты меня принимаешь?! Только двое. После тебя… Чарли Трипер, бизнесмен. Он слишком часто совмещал приятное с полезным… и Эдвард… Усмехнулся. Неужто даже фамилию забыла? Да нет, Джин ничего не забывает. И никого. — Фицрой. — Да-да, Фицрой. Он хотел, чтобы я ушла со сцены, чтобы мы завели, как он говорил, нормальную семью — вот на этом-то все и закончилось. А ты так больше и не женился? Будто она не знает… лицемерка! — Нет. — Почему? — Не хотел. Отвернулся, надеясь, что вопросов больше не будет. — Когда я пела «Богему» в Метрополитен опера, ты из-за меня отказался… — Да. — И в Зальцбурге? — Да. Зачем вообще этот разговор? Кому он нужен? Ей для очистки совести хочется выбить из него прощение… Но он не хочет прощать. Это его право. — А как ты сюда попал? — Уилф заболел. У него был инсульт, не обширный — затронул только лобную долю, и теперь у него проблемы с самоцензурой. По крайней мере, он сам это утверждает. Его привезли сюда на реабилитацию. Я приехал его навестить и… — …остался. Почему? — Понимаешь, я любил петь, но жить я люблю гораздо больше. А получить все сразу нельзя. Да? Концом трости что-то чертила. Будто творила какое-то заклинание. — Да… — Невозможно. * * * * * Дора сделала укол. Уж скорей бы боль прошла! Хотя у шотландской фейри рука полегче, с ней даже прикосновения иглы не чувствует. Или это просто язык у неё хорошо подвешен? Забалтывает старика… М-да, действительно, старика. И рука эта ещё болит невыносимо. И кожа эта дряблая, и морщины… Прокрался в гостиную на любимый диванчик у стены. Больную руку баюкает здоровой, точно младенца к груди прижимает. Что угодно — лишь бы от боли отвлечься, даже готов снова быть в компании поклонниц мистера духолова. Переждет немного, сейчас уже подействует. Чуть пошевелил пальцами и скривился. Пока еще нет. Локхарт сегодня в жемчужно-сером. И даже в руке жемчужные чётки. — Молиться, молиться и еще раз молиться должна была монахиня из монастыря, расположенного в деревеньке Борли****, — жемчужины щелкали в холеных пальцах, улыбка сияла на лице, — но плоть слаба. И неважно, живёшь ты в двадцать первом веке или в четырнадцатом. Юная и прелестная, она влюбилась в бенедектинца из соседнего монастыря и… Божий промысел или дьявольский искус? Он ответил ей взаимностью. Дружный вздох дам перед телевизором. — Господи, укрепи веру нашу, воздай нам по делам нашим… — Мэри! Святоша поджала губы, но продолжала бормотать: то ли пыталась устоять перед искушением, то ли молилась о спасении грешных монашеских душ. — Но все тайное становится явным, и наших влюблённых раскрыли! — Рука с чётками взметнулась ко лбу, чтоб подчеркнуть трагизм момента. — Монаха удавили, а бедняжку, полубезумную после смерти любимого, замуровали в собственной келье. И с тех пор её дух бродит по этим местам… В 1862 году преподобный Генри Доусон получил приход Борли и переехал в дом священника, построенный недалеко от развалин монастыря… — Бедная девушка… — Заблудшая душа! — А о преподобном Доусоне кто-то подумал? — скрипучий голос Френни заглушил всех. Как же, истина в последней инстанции! — Слышали, у него же четырнадцать детей. И в таком ужасе бедняжкам жить! — Да уж, развлечений в девятнадцатом веке было немного… поэтому рожали детей за неимением лучшего. — Седрик, это Уилф научил тебя пошлостям? Если тебе нечем заняться, лучше узнай, наш мистер Доусон уж не родственник ли преподобного Генри? Уже бегу. Вот только у виолончелистки на побегушках ещё не был! — Френни, а для чего тебе эта бесценная информация, позволь полюбопытствовать? Снисходительно посмотрела, улыбнулась и вдохнула, розочки качнулись в такт дыханию. — Хочу узнать, каково это — жить с призраком бок о бок, будто это часть твоей семьи. Слышишь же, Локхарт говорит, что преподобный даже построил в саду летний домик, откуда наблюдал за прогулками монахини. * * * * * — Селена, дорогая, вы как всегда сотворили чудо. Вернули тепло и уют под крышу старого фамильного дома… Сириус вскочил с места, будто желая избавиться от слишком милой, на его взгляд, обстановки. — Да уж, профессор, давайте ещё и пригласим сюда всех без разбору, устроим праздник примерения и единения! Вместо того, чтобы готовиться к войне! Смахнул с каминной полки серебрянный подсвечник, тот жалобно звякнул, встретившись с полом. — Профессор, прошу нас простить… Сириус… — Я сам буду за себя говорить! Мне для этого не нужны посредники. Хватает и того, что приходится сидеть взаперти здесь, в этом проклятом месте! Раздери меня тролль! Мне нужно выпить. Резко вышел из гостиной. Селена сделала пару шагов за ним вслед. И тут началось… — Позор! Предатель рода! Под крышей твоих предков собирается всякий сброд! Да станут стены семейного гнезда твоим склепом! Селена повернулась. Она выглядела растеряной. — Леди Вальбурга… старый домовик, наверное, опять снял полог с её портрета… Поднялся из кресла и пошёл к выходу из гостиной. Портрет продолжал призывать проклятия на головы всех присутствующих. — Эта женщина не знала покоя при жизни и будет верна себе всегда. Помню, когда Сириус оказался на Гриффиндоре, она прислала письмо, в котором утверждала, что во времена Финеаса Найджелуса Блэка такой вопиющей халатности не могло бы произойти… Шёл на голос, всего один пролёт вверх по лестнице. — Мое почтение, миледи. Дама на портрете брезгливо скривилась. — Еще один любитель грязнокровок! Не буду врать, что рада видеть Вас, директор. Мой род прервался… И этот дом должен провалиться в Тартар! — Мерлин с Вами, леди Вальбурга. Ваш сын жив. И ваша внучка… — В ней змеиная кровь Мунроков! Эта горгона Селеста все-таки запустила свои когти в наследство Блэков! Селена с грустью посмотрела на свекровь. — Я знаю ваше притворство. Ни капли искренности, ни капли любви. Ты такая же, как твоя мать! Однажды я поверила тебе… но больше не повторю этой ошибки! Я всегда буду здесь, в этом доме, на этой стене. Я последняя честь и совесть рода! __________________________ * — генетическое заболевание соединительной ткани ** — Паганини скончался в 1840 году от болезни, отказавшись от исповеди и причастия, потому что верил, что сумеет поправиться. В результате католическая церковь отказала ему в праве на погребение. Лишь в 1876 году его сын добился того, что Папа Римский снял запрет, и прах был захоронен в городе Парма. *** — имеется ввиду персонаж пьесы Эжена Скриба «Стакан воды: или следствия и причины» **** — дом священника в Борли реально существовал с 1862 по 1944 гг. В доме наблюдалась паранормальная деятельности, а также говорили, что он и парк населения призраками.