Порочный сборник

От одного взгляда на неё ладони Панси чуть ли не саднило, а челюсти почти автоматически смыкались, сжимались так сильно, что, казалось, сломаются от давления зубы. Проклятая грязнокровка. Сказать, что Панси Гермиону ненавидела — это совсем ничего не сказать. Каждую секунду Паркинсон проклинала несносную гриффиндорскую зазнайку, по чьей вине не стало самого нужного ей, Панси, человека. Удивительно, но, кажется, остальные не замечали истинно слизеринской подлости, что крылась в глубине карих глаз. Или просто делали вид, что не видят? Или эта самая подлость существовала только в её воспаленном потерей воображении? Панси заправила за маленькое ушко прядь волос и скользнула взглядом по собравшимся людям. Выпускники Хогвартса смотрелись на кладбище так нелепо, и если юноши в их чёрных парадных мантиях не нарушали мрачной гармонии этого места, то цветные платья девушек здесь точно были не к месту. Паркинсон грустно улыбнулась, скользнув взглядом по могиле годичной давности и проведя ладонью по подолу своего чёрного платья: он бы одобрил. Он любил чёрный цвет. Взгляд метнулся на замершую изваянием Грейнджер, зацепился за слишком яркий синий оттенок, и Панси неодобрительно поджала губы. Вот ведь дрянь эта Грейнджер! Она не могла не знать, что в день выпуска им предстоит почтить его память, могла бы выбрать что-то менее… кричащее. Паркинсон почувствовала раздражение, уставилась на посмертную колдографию Малфоя и сильно-сильно сжала кулаки: запечатленный на магической плёнке юноша смотрел на гребаную Грейнджер. Панси почувствовала, как в уголках глаз собираются слезы, запрокинула голову и готова была завыть волчицей: ну неужели он не понял, что именно из-за Грейнджер его жизнь оборвалась так скоро? Глаза наполнились горькими слезами, застилая полупрозрачной мутной пеленой реальность, и показалось, что она вернулась почти ровно на год назад, в ту самую ночь. Тревога тогда душила Панси с самого утра, но она списывала её на банальную ревность. Видит Мерлин, она тогда почти смирилась с тем, что Драко проводит ночи напролет в Выручай-комнате и занимается там вовсе не заданием Темного Лорда, а развлекается с грязнокровкой Грейнджер, но глупое сердце всё ещё билось птичкой в клетке, пульс разгонялся, а от досады хотелось расцарапать себе в кровь предплечья, лишь бы не чувствовать этой боли. Панси тогда, помнится, пыталась отговорить его от очередной ночевки вне подземелий Слизерина, но Драко отмахнулся от нее, как от назойливой мухи, а потом… Потом была переполненная гостиная Слизерина и склонившийся над умирающим Малфоем Снейп. Замерший прямо под пальцами Панси пульс и её отчаянный крик, разбившийся о реальность и холодные стены подземелья. Старик Дамблдор, назвавший гибель Драко героической и чересчур спокойная на следующее утро Грейнджер. Панси помнила, как грязнокровка флегматично размешивала сахар в чае несколько часов спустя смерти Драко, и была готова разорвать гриффиндорскую лицемерную дрянь на куски: разве так себя ведут после смерти любимого? Ладно, пусть не совсем любимого, но как можно спокойно глотать гребаный чай после того, как едва ли не погибла ночью? Паркинсон вернулась в реальность из воспоминаний, чтобы снова в них же и провалиться: Дамблдор произносил речь в память о Драко Малфое. Слово в слово как и год назад /ну, так казалось Панси/, про героический поступок в столь юном возрасте. Видимо, Грейнджер не всё растрепала дорогому директору /чтобы не посчитали соучастницей, наверняка/, и он не знал, что исчезательный шкаф не сам внезапно починился. Не нужно обладать здесь особенно развитым логическим мышлением, лишь знанием определенных деталей, чтобы понять, что Малфой просто починил шкаф при Грейнджер, кто-то из пожирателей не стал ждать, прошел по проходу и попытался покалечить грязнокровку, а Драко закрыл её собой… Дамблдор продолжал вещать про то, каким прекрасным юношей был Драко, его скрытое под толстым слоем льда и предрассудков истинно гриффиндорское сердце… Панси почти не слушала. Но она сорвалась, когда директор предоставил слово «девушке, что смогла растопить лёд». — Мне очень тяжело говорить… — голос Грейнджер был ровным. Будто бы отвечает у доски, а не стоит у могилы любимого человека. Панси зло усмехнулась, ощущая, как ярость и праведный гнев заполняют каждую клеточку её тела. Это Драко считал, что Грейнджер его любит, у Панси же были совсем другие мысли по этому поводу. Гермиона продолжала говорить о героизме и отваге, почти дублируя слова Дамблдора, а Панси до крови прикусила губу. Какое слово грязнокровки послужило спусковым крючком, Паркинсон не вспомнит, наверное, никогда. Зато в сознании отпечаталось полное искреннего недоумения лицо Грейнджер, когда Панси метнулась к ней и вцепилась в длинные грязнокровкины патлы изо всех сил. Пылающая праведным гневом, она тянула сопротивляющуюся Гермиону за волосы, осыпая её оскорблениями. Корсет платья подвёл: от резких телодвижений шнуровка лопнула, и платье сбилось на талии, оголив грудь Панси, но ей было всё равно. Она вымещала на Грейнджер всю свою боль, столь долго и бережно накапливаемую в душе. Она царапалась, кусалась, била гриффиндорку кулаками, и Панси казалось, что драка их продолжалась целую вечность; на деле же их расцепили практически сразу же. Легче не стало нисколько, напротив, желание выпустить Грейнджер кишки только стократно усилилось. Панси стерла кровь с подбородка. Практически все собравшиеся теперь линчевали её, наплевав на цель посещения кладбища, и жалели Грейнджер. Даже Драко с колдографии смотрел осуждающе, от этого было только больнее. Взгляд снова зацепился за яркую синеву платья Грейнджер. Той залечивала раны сама Макгонагалл. Паркинсон снова сильно-сильно сжала челюсти, пообещав себе, что до Гермионы ещё доберётся.