Порочный сборник

Смотришь на меня, а в глазах плещется ненависть. Н е н а в и с т ь. Чистая такая. Контрастирующая с твоей кровью — грязной — кровью, которая медленно, тягучими каплями срывается с кончиков длинных ногтей. Ты не плачешь, молчишь; глаза никотиновые сухие, там нет ни одной слезинки. Ни тени страха. Только смирение и сладкая ненависть. Я заношу над мольбертом руку и добавляю крови на картине больше темных тонов. Отхожу на пару шагов и любуюсь своей работой — картина идеальна. Ты такая живая на полотне! Даже кристальную ненависть в глазах я сумел передать. — Безумец. Я лишь подавляю зевок: скучно. Каждая до тебя звала меня безумным, умалишённым, сумасшедшим — россыпь синонимов. В голову приходит запоздалая мысль — стоило подписывать картины теми словами, которые в мой адрес выкрикивали, выстанывали, шипели модели. Это было бы… необычно. Пожалуй, с этого момента я так и буду делать. Скучно, все это скучно. Сначала твоя линия поведения меня заинтриговала: ты не кричала и не плакала, не молила о пощаде, не билась в истерике, не угрожала. Ты только молчала, глядя на меня глазами, полными ненависти, и я ждал от тебя чего-то… сам не знаю, чего. Знаешь, а ты красивая. Ты как свежесрезанная роза — все еще дышишь, излучаешь жизнь, постепенно увядая в окружении этих великолепных цветов. Даже кожа у тебя на ощупь как лепестки роз — гладкая, бархатная, манящая. Почти без изъянов. А твоя кровь! На фоне этих бордовых луж розы теряются, но на полотне композиция выглядит просто великолепно. — Безумец, — снова шепчешь ты пересохшими губами. — Не безумец, Грейнджер. Я гений. Жаль, что ты умираешь. Можно даже не пытаться спасти тебя: слишком много на светлой коже глубоких ран, источающих кровь. Прикрытых бутонами алых роз ран. Даже к твоим волосам подбирается лужа крови, вытекающей из тебя, пропитывая каштановые пряди. Как хорошо, что я успел! Успел нарисовать их до того, как кровь добралась до них, иначе это выглядело бы некрасиво. Есть ещё одна вещь, выделяющая тебя на фоне остальных моих моделей. У меня к тебе чувства. У меня внутри бушует адская смесь из любви и ненависти; желания и отвращения; нежности и жестокости. Я ведь даже не причинил тебе боли, пока аккуратно убирал раны розами, да? Я же влил в тебя целую пиалу обезболивающего зелья, они же терпели. Правда, они покалеченные, но живы. К ним я был равнодушен, считай их черновиками. Ты, воплощение моего гения, таланта, моя больная и ненормальная любовь, ты погибнешь. — Зачем? — Чтобы сделать своей навсегда. Я не лгу, Грейнджер. Ты прикрываешь глаза и громко вздыхаешь. Не действуй на тебя обезболивающее, ты бы давно билась в агонии, но лежишь спокойно, грудь еле вздымается от вдохов. Я подписываю картину словом «безумец», ставлю дату и подхожу к тебе. Опускаюсь на колени, долго смотрю в кипящие ненавистью глаза. Руки обжигает сталь холодного ножа; я заношу его над тобой, как кисть над мольбертом. Я — художник. Я хочу добавить к своей картине последний штрих… Нож врывается в твою грудь по самую рукоятку, пронизывая насквозь сердце. Я припадаю к твоим губам. Я не сорвал твоего первого поцелуя, нет, это сделал кто-то другой. Зато я украл твой последний поцелуй вкупе с последним глотком воздуха. Я доволен. Я почти-что-счастлив. Я прикасаюсь кистью, окрашенной в кроваво-красный, к полотну, завершая свою работу.