Клетка

Всё вокруг окутало бесконечное ожидание, и ужас предстоящего повис в воздухе. Я сидела на диване и терпеливо ждала Татьяну Владимировну с работы. На столе горела свеча. Успев сто раз пожалеть о сделанном накануне, я прокручивала в голове варианты развязки событий. Она могла сделать со мной всё, что угодно. Никогда раньше она не говорила "наисерьезнейший разговор", но и никогда раньше я не чувствовала то, что чувствовала в тот момент, сидя на диване в полумраке гостиной. Это был не страх. Я осознавала, что вероятнее всего она выпорет меня, но была ещё какая-то уверенность, которую я не могла объяснить даже себе. Я видела в её глазах что-то тем утром. Это что-то вселяло в меня глупые надежды на осуществление моих наивных мечтаний. Казалось, в тот самый миг всё стало ясным для меня как летний полдень. Я просто сидела на диване и ждала исхода. Сердце, будто предвещающее что-то, бодро постукивало, и всё тело отзывалось его ритмичным ударам. Ключ в замке входной двери повернулся, заставив меня непроизвольно вскочить с дивана. - Ждешь? - Жду. Татьяна Владимировна молча сняла пальто, небрежно швырнув его на банкетку. Она устремила свой взгляд на меня, и я медленно опустилась обратно на диван. Этот взгляд был совсем не тем, чего мне хотелось ожидать. Мы сидели в тишине. Эта тишина стала уже привычным явлением в её квартире. Я старалась дать мыслям волю, отвлечься от нависшего над нами непосильно тяжелого молчания, но оно не позволяло мне, не отпускало меня. В этой гробовой тишине даже беззвучное, казалось бы, колыхание свечи казалось непомерно громким и неуместным. - Подумать только! - Воскликнула она в пустоту. Эта фраза не порвала тишины, лишь усугубив её. Мне казалось, что я должна сказать что-то, но не решалась. Да и нечего мне было говорить. Она встала и оперлась о камин. Её лицо было настолько озадаченным, что мне было больно на него смотреть. - Подумать только... - Тихо повторила она сквозь пальцы. Её взгляд был одновременно всеобъемлющ и пуст. В серых задумчивых глазах отражалось легкое колыхание свечи. Татьяна Владимировна посмотрела на меня, будто ожидая от меня какого-то ответа или откровения. Я не решалась говорить. Она медленно приземлилась на диван рядом со мной. - Как странно вышло, - начала она шепотом, - что нас так далеко отбросило друг от друга время. Забавная штука жизнь, не находишь? Она обратила ко мне теплый взгляд и улыбнулась уголками губ. В этой легкой улыбке присутствовала какая-то светлая печаль. Я понимающе молчала. - Я нравлюсь тебе, так? - Нравитесь, - ответила я со всей честностью. - Юля, я не могу сказать тебе того же, ты понимаешь? Я кивнула в ответ. Я всё прекрасно понимала. Она запустила руку мне в волосы и улыбнулась. Необъятное количество тепла пролилось по моему телу. Я невольно закрыла глаза. Уставшие и сухие, а оттого нежные, пальцы накручивали мои прядки, касались шеи. Она подсела ближе ко мне и сложила руки на колени. По коже пробежала дрожь. - А как же наисерьезнейший разговор? - Спросила я, пытаясь как-то сбить нарастающее волнение. - Да что ж тут разговаривать... - Она снова устремила взгляд в пустоту. - Если бы я прижала тебя собой к дивану, тебе бы это понравилось? Вопрос прозвучал, как сигнальный гудок автобуса: дерзко и неожиданно. Я почувствовала, как мои щеки моментально покраснели. Я была слишком смущена, чтобы ответить, но ей стоило лишь бросить мимолетный взгляд на меня, чтобы прочитать меня вдоль и поперек. Ей польстило моё смущение. Она расплылась в улыбке. Я не чувствовала, как бьется сердце. Может быть, оно размеренно отбивало привычный ритм или же неистово колотилось в груди - я не имела ни малейшего понятия. - Ты, безусловно, приятная девушка, Юля, - продолжала она, - но этого никогда не будет. Не только потому, что я не могу себе это позволить. Она затихла. Всё затихло. -... Но и потому, что я не в силах. Не в силах, понимаешь? Конечно, я могу. Я могу позволить себе всё. Даже пусть это. Но подумай только, Юленька, что останется после? Что останется на утро? Загадка умрет. Твоя и моя. И сказка умрет. Я не могу пойти на это убийство! Она отвернулась. Я почувствовала её волнение. Значит, я симпатична ей? Значит, есть у нас какая-то общая сказка? Всё-таки есть?... - Вы правы, - выдохнула я. И после её слов мне действительно стало легче. - Простите меня. - Перестань извиняться передо мной. Я вела себя порой как истинная дрянь. - И всё же оставались прекрасной женщиной, - отвесила я, почувствовав себя Джеймсом Бондом. Да даже Джеймс Бонд в тот миг не сравнился бы по галантности и обаянию со мной. Она усмехнулась, пытаясь сдержать смех. Я поняла, что я никакой не Джеймс Бонд. - Ты просто влюблена в меня, вот и всё, - легко заключила она. Мы сидели там, на диване, и осознание чего-то существенно важного приходило ко мне с каждой секундой нахождения рядом с ней. Нас было двое, но над нами - и она это наверняка тоже чувствовала - витал какой-то сверхсмысл. Снова воцарилось молчание. Однако это было далеко не то тяжелое, убивающее молчание. Это была та блаженная тишина, которую слышишь, когда гуляешь по лесу. Особенно зимой. Слышишь лишь, как хрустит под ногами снег, и этот характерный хруст никогда ни с чем не спутаешь. Вот и в тот самый момент в той самой гостиной я слышала что-то помимо тишины. Она смотрела на меня, и по её глазам, в которых продолжала колыхаться свеча, я поняла, что она тоже что-то слышит. Мы смотрели друг на друга, и обстановка постепенно начинала приобретать иной характер. Татьяна Владимировна встала с дивана, наклонилась к нижней полке шкафа и начала усердно искать что-то. Я сидела молча и ждала. Наконец она достала пластинку. Со всей любовью, которая, наверное, только есть в ней, она стряхнула с картонного конверта пыль, бережно запустила в него пальцы, как запускала мне в волосы. - Элла Фицджеральд, - заключила она с каким-то особым упоением. Она поставила пластинку в граммофон, и мы вместе с этой квартирой и этой свечой, что колыхалась на столе, перенеслись куда-то в прошлое, а через мгновение и вовсе выпали из временного пространства. Она загадочно посмотрела на меня и протянула руку. - Разве есть что-то более интимное, чем танец? - Я не умею танцевать, - призналась я с досадой. - Тебя Элла научит, - она попыталась успокоить меня. Я взяла её за руку и поднялась с дивана. Она обдала меня теплом. Я почувствовала вдруг себя так, будто после долгого путешествия возвращаюсь домой. Она положила мне руку на плечо, а мою руку - себе на талию. Элла Фицджеральд пела для нас двоих. Мы были одни во всем мире. Не знаю, бывали ли двое когда-нибудь более близки, чем мы с Татьяной Владимировной тем вечером. Всё исчезло. Я сама, кажется, исчезла. Она положила мне голову на плечо. Я крепче обняла её за талию, а она сильнее обвила мои плечи. Это было так, словно стал вдруг возможен рай на земле. Так, будто это и был рай. Свеча колыхалась на столе. Она обнимала меня. Я готова была умереть. Просто умереть от счастья.