Парень - калека.

Мы встречались каждый день. И каждый день находили о чем говорить. Не скажу, что это было обычными свиданиями, нет. Многие из них сводились к тому, что мы играли с прохожими, громко обсуждая чужие планеты, будто бывали на них, или строя из себя великого писателя и его фаната, который не отставал с желанием получить автограф. У нас было много подобных игр. Мы могли несколько часов сидеть в кафе и сравнивать пищу с разных планет, ловя на себе удивленные взгляды других посетителей. Однажды мы, в одной из кафешек на окраине города, обсуждали поведение Винсента Ван Гога так, будто совсем недавно разговаривали с ним, и официант настойчиво попросил нас говорить потише и пригрозил вызвать психиатричку. На что Кирилл крикнул в лицо официанту: - Вот значит как в этом веке относятся к путешественникам во времени! Да я на вас жаловаться буду во временную прокламацию! Я дернул его за рукав осаживая на место и прошипел: - Успокойся, в этом веке еще не знают о путешественниках. Заткнись, пока самих не повязали. Кирилл нахмурился и пробубнив: - Извините. Принялся уплетать заказанное мясо. Официант так и ушел, не проронив ни слова, но явно задумавшись. Таких вечеров было очень и очень много. Кирилл, словно сумасшедший, придумывал все новые и новые сценарии. Однажды он оставил в кафе маленький мольбертик, который сам и смастерил накануне, и положил на него записку, написанную тут же на салфетке: "Пожалуйста, позаботьтесь о нашем маленьком мольбертике Яре, он еще совсем крошка, но мы решили, что ему уже пора отправиться во взрослую жизнь. Воспитайте его большим и сильным. Целуем своего мальчика, его родители Кир и Ант". Мы вышли из кафе и встали возле огромного окна. Я махал рукой нашему мальбертику, а Кирилл плакал на моем плече. Это было самое невероятное из всего, что мы делали. С ним я чувствовал себя абсолютно сумасшедшим. Изредка, после таких проделок, мы долго целовались на крыше высотного дома, свесив ноги вниз. Это было невероятно, с ним мое сердце билось в другом, абсолютно ином ритме, а порой казалось, что оно не одно в груди. Но, однажды, где-то месяц спустя после командировки, он пропал. Телефон его был выключен. Дома никто не открывал. Я ходил такой разбитый, каждый день дежуря возле его подъезда. Но все напрасно. Пока он сам не позвонил мне спустя пару дней. Сказал, что ему срочно пришлось уехать, что плохо с каким-то дядей. И каждый день я слышал: "врачи ничего не говорят, дяде плохо, я не знаю... Пока. Мне тут..." гудки. Я не мог добиться от него ни имени дяди, ни адреса, где он находится. После недели одиночества я готов был поехать за ним куда угодно, хоть в Америку, лишь бы увидеть его лицо. Он стал особым сортом наркотиков, и я уже не мог без его игр и адреналина. Где-то через две недели он вернулся. Худющий, бледный и почти не стоящий на ногах. Он пришел ко мне домой, (он знал где я живу, но никогда у меня не был) и рухнул прямо в мои объятья. Он казался таким больным и немощным, но к вечеру он оправился, объяснив, что очень устал и после дороги сразу пошел ко мне, потому что очень скучал. Что так сильно вымотало его, он так и не объяснил. Он остался у меня на ночь, и даже пытался приставать. Но я смог удержаться от соблазна, ведь парень был слишком слаб. С тех пор он поселился у меня. Его мама периодически звонила нам на домашний и просила приглядеть за Кириллкой и не перенапрягать его. Собственно парень ничего и не делал, только ходил в универ, да и до ужина болтался по дому. Он говорил, что у меня невероятно скучно, и вскоре перенес ко мне почти все свои вещи. Весь кабинет теперь был увешан стеклянными досками, большой балкон он превратил в астрономическую лабораторию. Поставил телескоп и еще много всяких непонятных мне приборов. Возле большого телевизора мирно спала игровая приставка, а на кухне, возле окна, стоял мольберт. Нашу же спальню он украсил разного рода картинами. В общем, оживил мою мертвую комнату. Более того, теперь я ничего не забывал, потому что Кирилл с вечера вешал стикеры по всему дому, что нужно сделать и взять утром на работу. Вообще он был очень умным парнем. Через пару дней нашего совместного проживания он сел со мной на диван и нагло спросил: - Ты меня что, совсем не хочешь? Я подавился конфетой которую жевал и недоуменно уставился на Кирилла. - Хочу - тихо сказал я, будто это была какая то тайна. Не помню, чтобы раньше я так беспокоился. - Знаешь, раньше все просто затаскивали меня в постель, я был просто красивым личиком. А ты... Или у тебя раньше не было с парнями? Я тихо засмеялся. - Нет, до тебя у меня были парни. - Много? - Ну, скажем так, у меня было много "красивых личиков" - уже в открытую смеялся я. - Значит и для тебя такое чувство впервые - серьезно произнес Кирилл и поцеловал меня. Чувственно, страстно, явно требуя продолжения. Он отдавался и доверял мне полностью, и ту готовность, с которой он разделся передо мной, я не забуду никогда. Тогда он отдал мне всего себя. Я пытался действовать аккуратно. Оказалось, что парень действительно не девственник, видимо, и правда раньше у него было много половых партнеров. Раньше, а теперь я четко видел, что секса у него не было с пару месяцев. Он стонал и извивался под моими руками, прижимаясь ко мне пахом, настойчиво требуя переходить к главному действию. - Готов? - на всякий случай уточнил я. - Верю - прошептал Кир - Верю тебе... Внутри что-то взорвалось, заполнив возбуждением не тот орган, который итак был до невозможности возбужден, но сердце. Оно забилось так быстро, будто пытаясь вдохнуть еще больше этого прекрасного чувства, задержать мгновение и умереть. Стало так невыносимо прекрасно, что осознание скорого конца больно сдавило грудь. Я погладил Кира по выгнутой спине, он вздрогнул и подался назад. Я, не в силах больше отказывать этому прекрасному телу, вошел в него. Кир зашипел, но не напрягался, он верил, беспрекословно доверял мне, отдаваясь полностью, не оставляя ничего себе, заполняя собой все мое сознание. Я снова вошел в парня, немного меняя угол наклона, и достал ту самую точку, Кир выгнулся и, вздернув голову, сладко простонал. Сердце задергалось в сладкой судороге и засмеялось, и ударилось о грудную клетку, требуя больше наслаждения. Я уже не помню, как двигался, но в какой-то момент я схватил Кира за волосы, оттягивая голову назад, и насаживая его еще глубже. Его преданность вдохновляла, дарила такую сладость, что никогда не сравнится никаким оргазмом, и даже после того как мы кончили, почти одновременно, мое сердце еще очень долго прижималось к хрупкому телу, не желая отпускать блаженное чувство, и плача, сожалея о быстром конце.