Здравствуйте, можно мне мятное печенье от Лорейн Паскаль?

      Маттео угомонил свои чувства и с долей разочарованного смирения вышел из туалета, его внимание тут же привлекли пассажиры, что из сонных и апатичных тихонь превратились в шумно обсуждающих что-то на разных языках людей. Омега не придал особого значения всеобщему оживлению, пока его взгляд не упал на художника, чьё лицо стало маской скорби. Непролитые слёзы стеклянной завесой замутнили зрение, он сидел растворённым в беспорядке множества голосов, что прежде хранили молчание.       — Что? Фабэр, что произошло? — взволнованно спросил омега, взяв альфу за плечо. Художник поднял на него голову, и еле державшиеся слёзы скатились по щекам.       Испанец не знал, что и думать, попытался прислушаться к разговорам взбудораженных окружающих, благодаря знанию нескольких иностранных языков, ему удалось разобрать такие слова, как "взрыв", "жертвы", "Будапешт", "Балатон", "удача", "терроризм", когда к нему подошёл бета-стюард и сообщил о произошедшем: десятью минутами ранее произошёл взрыв в аэропорту, где они должны были приземлиться в скором времени, по предварительной оценке, унесший жизни четырёх тысяч людей. Было решено, что их самолет сядет в аэропорту Шармеллек. Омега сел на своё место, он не мог поверить в то, что их от гибели отделило одно решение, ведь был полуденный рейс, на который омега сначала планировал взять билеты. Но известный керамист, с которым удалось выйти на контакт лишь в последний день перед отъездом, не захотел встретиться утром, а его творения Маттео так мечтал увидеть в своей галерее, что был рад совместному обеду. Изменившиеся планы — ничто, если их сравнить со встречей с таким столпом искусства, пусть и со скверным характером. Умопомрачительно. Их от смерти спас до ужаса ворчливый, но талантливый старик-омега с брюзжащим голосом.       Маттео отметил для себя, что его следует щедро отблагодарить. Фабэр жив, что ещё для счастья надо... Как же им повезло...       Омега вернулся в реальность из-за нарастающего плача рядом. Художник рыдал, закрыв лицо руками. Длинные волосы почти занавесили эту картину, но стюард, увидев состояние пассажира, побежал за успокоительным, которым сейчас отпаивали беременного омежку из первого класса.       Но альфа не стал пить полупрозрачную жидкость, стюард пожал плечами и, оставив стакан в руках Маттео, удалился.       — Выпей, — просил омега. Но Фабэр продолжал недвижимо скорбеть по ни в чем не повинным погибшим, среди них были и взрослые работяги, и ещё совсем молодые люди, желавшие посмотреть на Европу, пенсионеры, что баловали внучат, дети... Дети, талантливые дети, маленькие мечтатели погибли. Сколько их там было? Чем они заслужили это? Они ведь ещё не успели видеть всех красок жизни... А сколько ещё живых пострадавших умрёт в больницах. Несправедливо, чертовски несправедливо. — Не плачь, пожалуйста, я сейчас тоже разревусь... Выпей, я тебе говорю...       Прежняя интонация Маттео сменилась более требовательной, но это не возымело действия: альфа так и прижимал ставшие влажными ладони к лицу, он ничего не слышал вокруг.       Пальцы омеги обвили ближайшее запястье художника и с силой потянули вниз, Фабэр удивлённо уставился на галериста.       — Я понимаю, тебе сейчас плохо, но так погибшим ничем не поможешь... — речь, что должна была хоть как-то успокоить художника, прервал заливистый хохот сидящего поодаль презентабельного вида альфы средних лет. Фабэр не выдержал и ринулся к нему.       — Как можно смеяться, если всего пару минут назад нам сообщили о смерти стольких людей? Ты вообще человек? Уважай их память, — художник схватил весельчака за грудки.       — А что? Я их не знаю, мне на них плевать. А мне что, как тебе сопли распустить из-за непонятных людише... — альфа не смог договорить, так как чужой крепкий кулак смачно проехался по доброй половине его лица.       — Фабэр! — омега со всей силы потянул художника от оппонента, что пришёл в ярость от неожиданного удара. — Успокойся, ты не должен терять достоинство из-за людей такого рода...       Стюардов не было, пассажирам было безразлично происходящее действо. Недюжинная сила потребовалась Маттео, чтобы оттащить упирающегося художника, что поранил лучший из своих инструментов — свою руку, к их местам. Безразличный к чужому горю человек откинулся на спинку кресла и заснул, алкоголь, хоть и выпитый давно, расслабил его.       Фабэр сел, его грудь высоко вздымалась, но глаза высохли, что радостно отметил Маттео.       — Приходи в туалет через минуту, — прошептал омега, почти касаясь уха художника, и скрылся, оставляя парня в растерянности.       Но всё же по истечению минуты он поднялся и, немного шатаясь, зашагал, куда ему сказали. Дверь приоткрылась, омега взял его за руку и завёл в тесную для двоих комнатку.       — Почему ты сказал прийти сюда? — спокойно спросил альфа с всё ещё грустными глазами.       — Я бы хотел, чтобы ты не обращал внимания на подобных людей, он черств и пьян, поэтому и уснул сейчас. Но потом не влезай в такие конфликты... Пожалуйста...       — Что? Этот подонок заржал, когда такое произошло с чьими-то детьми и родителями, как это можно стерпеть...       — Успокойся... — омега, всё ещё державший руку Фабэра, сжал её, заставив альфу немного расслабиться. — Я тут придумал, как можно помочь пострадавшим и семьям погибших... Первую выставку нужно посвятить им. Или целую серию... Среди моих знакомых, я думаю, многие откликнутся с желанием помочь... А все собранные средства уйдут в Фонд помощи. По моим подсчётам, если мы в кратчайшие сроки оформим хотя бы один выставочный зал, то мы сможем собрать сумму, чтобы помочь людям... Мы сделаем так, чтобы этих людей не забыли...       — О... Это просто изумительная мысль! Маттео, как же я люблю тебя... — с толикой облегчения сказал художник, прижимая свободной рукой омегу за талию к себе, тем самым смущая его до ужаса. — Можно я?..       — Что? — не понял галерист. Неужели в этом месте?       Альфа накрыл пухлые губы Маттео — человека, которого он не только любил, но и уважал. Одна его идея поможет спасению и жизни стольким людям. Фабэр корил себя за то, что поддался чувствам, но он не мог остановить поцелуй, что был сейчас так важен, нет, он был необходим. Художник прикоснулся к мягкому нёбу, прошелся по ровной линии зубов и почувствовал, как прежде спокойный омега отпустил его руку и обнял уже двумя за шею, углубляя поцелуй. Его язык стал куда активнее, поражая и без того возбужденного альфу.       Маттео не знал, что делать, мысли слово дрались с друг другом в его голове, только побеждала одна, её уничтожала другая. Омежка хотел, чтобы они продолжали так целоваться, так прикасаться к друг другу, но... Здравый смысл орал, чтобы он немедленно отстранился и сбежал, ведь ничего, кроме мучительных воспоминаний, это всё сумасшествие не даст. Чуть позже галерист решил, что потом всё спишет на накативший стресс, а пока он отдался ощущениям, что дарили эти умелые пальцы и жаркие губы. Может, когда они расстанутся, испанец будет это вспоминать без малейшего сожаления, а только с теплотой. Да, так подумалось омежке.       — Спасибо, что ты жив, — сказал он, заглянув в глаза, когда они оба немного успокоились.       — Я люблю тебя... — показалось, что альфа снова расплачется.       — Плакса... — Маттео сжал его щёки и, встав на носочки, поцеловал парня между влажных глаз.