Завтра будет новый день

Максим не стал устраивать разборок, не оскорбил, даже не спросил, в чем была причина. Заметил только, что Даня мог заболеть, рассеянно огляделся, словно был в замешательстве, где и зачем находился, ломано попрощался, пообещал как-нибудь позвонить и уехал. Даня мерз на улице еще какое-то время, глядя туда, куда уехала машина Максима. В голове было пусто, а на душе так гадко, будто по ней протоптались испачканными в навозе ботинками, бросив в угол не стиранные больше месяца носки. Никакой радости не было, равно как и ощущения правильности поступка. Даня вглядывался в угол дома, надеясь, что Максим сейчас вернется. От холода стучали зубы, Даня собирался застудить горло, но ему казалось, что если он уйдет домой, то станет еще хуже. Максима хотелось вернуть назад, вцепиться в него и постоять рядом. С ним было тепло и спокойно, и тяжесть на плечах, если и была, становилась не такой заметной. Даня почувствовал себя идиотом. Он сам несколько минут назад решил расстаться с Максимом как можно безболезненней, чтобы тот был свободен от Дани и новой незваной ответственности, которую Максим мог возненавидеть. И, вместо того, чтобы удовлетвориться результатом, Даня эгоистично желал возвращения Максима и их традиционных посиделок в машине, возможно, вместе с сырниками. Это было подло. «Я должен быть спокоен за Максима, я должен о нем думать, а не тихонько страдать под окнами», - сказал себе Даня, передернулся от холода и ушел в дом. Алиса смотрела на вернувшегося с улицы Даню так, словно что-то знала. Даня не удивился бы — Алиса была проницательной. - Что? - нехотя огрызнулся он. - Все отлично, не надо так смотреть. - Заяц, он не знает, верно? И ты не собираешься ему говорить. - Это не то, чему он будет рад, мам. Я ничего ему не скажу. Пусть живет и не ломает планы. У него и без меня хватает забот. - Заяц... - Хватит! Это неправильно, да, с точки зрения морали. Ребенок должен знать родителей, родители — ребенка. Но Макс мне дорог! Я его... - Ты его что? Даня прикусил язык и помотал головой. Та начинала болеть. Хотелось лечь и закутаться в одеяло, чтобы спрятаться от всего мира. - Ничего. И не говори ему. В комнате было темно. Даня раздраженно дернул шторы, чтобы закрыть слишком красивый для сегодняшнего дня закат, пнул выглядывающую коробку с недовязанными носками, лег на постель, опустил руку на живот и разревелся от жалости к самому себе. Реветь было совершенно не по-мужски. Даня злобно кусал край подушки, чтобы успокоиться и заткнуться, но вышло далеко не сразу — сперва слезные железы выработали нужное им количество влаги. Обычно Даня засыпал под пожелания спокойной ночи или какой-нибудь пошловатый намек — зависело от настроения отправителя. Сегодня было тихо. Максим не писал, а Даня рассматривал потолок, думая о том, что в детстве у него был отличный ночник, проецирующий на стены рисунки звезд. Он уже давно сломался. И их толстый добрый кот Зевс умер лет десять назад. Вообще, многое поменялось. Даня провел рукой по животу, заглянул под одеяло, словно в темноте мог что-то увидеть. - Заяц, спишь? - В комнату заглянула Алиса, а Даня вернул одеяло на место. - Ты чего, ма? - Не могу уснуть, - пожаловалась Алиса. - Рома опять бормочет во сне. Как ты? Даня неопределенно дернулся, а Алиса присела на кресло и поуютней закуталась в халат. - Знаешь, почему я ему не говорю? Кроме того, что он впадет в состояние шока или потому что вынудит себя быть моим должником до гробовой доски? - Почему? - Даже я не чувствую этого ребенка. То есть, я знаю, что он есть, но я его не хочу. Он — обуза. А Максиму он может оказаться и вовсе отвратителен. Алиса мягко улыбнулась. Даня посмотрел на молодую мать и подумал, что становиться бабушкой в тридцать девять лет рановато. - Это ты сейчас так думаешь, заяц. Ты соблюдаешь предписания врача, отказываешь себе в сладком, жуешь овощи, обходишь углы. Я смотрела на тебя весь вчерашний день. Ты уже неосознанно заботишься о нем, потому что нельзя любить человека и не любить его и свое собственное продолжение. Даня покраснел, но в темноте было не видно. - Я не говорил, что люблю Максима. Мы вместе меньше года. - Какие глупости. Ты его любишь, заяц. Или ты не спишь, потому что расстался с безразличным тебе человеком? Или ты метался за мной по кухне, чтобы научиться готовить, не ради него? А про то, как ты нервничаешь, стоит ему задержаться и не предупредить о причине, я вообще молчу. Даня молчал. Мать была права. Даже если отбросить в сторону эмоции и взглянуть на самого себя с рациональной стороны, Алиса попадала в точку по всем пунктам. Он знал, что она хотела сказать после: снова начать песню о том, как он неправильно поступал. И по теории вероятности, ее следующим аргументом должен был стать тот, что, когда любишь, веришь и не раскалываешь чужое сердце кувалдой. Даня снова погладил живот и подумал, что еще, когда любишь, умеешь между «правильно» и «во благо другому» выбирать второй вариант. «И, не зная мнения самого Максима, ты будешь прав и ошибаться одновременно, почти как Кот Шредингера*», - заметил внутренний голос. Даня поблагодарил этого умника и мельком отметил, что раз внутренний голос его, то и он сам тоже может звучать так же занудно, словно неуемный язвительный отличник. Как только Максим терпел его? Алиса ушла от него под утро.

***

Роман воспринял новость так, как и ожидал Даня — широко открытыми глазами и полным ступором. После мать весь день говорила с ним и отпаивала то чаем, то красным сухим. Роман попросил было коньяка, но вовремя вспомнил, что после него обычно отключался на ближайшие двенадцать часов. В отличие от Алисы, трогать что-то у Дани он не стал и даже с ужасом в глазах попросил, чтобы ему вообще ничего не показывали. Слово «внук» он произнести не мог — говорил, что язык не слушался, и снова уходил на кухню, чтобы чего-нибудь глотнуть и посмотреть на стены, словно на них было написано величайшее откровение в истории. Что ж, ругать отца или обижаться на него Даня не мог — сам сумел воспринять слово «ребенок» не так давно, а, учитывая, что шел он к этому не один день, прогресса от Романа в ближайшие пару месяцев ждать не стоило. Даня с небывалым спокойствием собирал вещи и старался выглядеть не так, как он себя чувствовал. А чувствовал он себя настолько паршиво, что об этом можно было писать песню для какого-нибудь страдающего с экрана музыкального канала певца в обтягивающих штанишках; что-то вроде недавнего хита, после прослушивания которого в маршрутном такси у Дани едва не случился вывих мозга: «Ты моя боль, ты моя слабость. Мне ничего в этой жизни не осталось. Не плачь, не кричи, молчи». Поместить это мракобесие на первые строчки чарта могли только инопланетные дегенераты, однако радиоведущие бодро хвалили композицию, и Даня думал, что, позвони он и сообщи всему миру о своем положении, никто из слушателей этой песни не рехнется — у них уже были серьезные проблемы мировосприятия. Мир как-то посерел. Даня, чтобы не свихнуться от апатии, писал заметки о молодежных хитах, разносил в пух и прах блокбастеры с бесконечной кассой и дырявым сценарием, пытался развлечь себя чтением какого-нибудь дамского романа, выделив там карандашом бросающиеся в глаза перлы (у некоторых это был весь текст), но вспоминал, что дамы без нескольких десятков лет вымерли, и становилось еще хуже, чем до скачивания книги. Заметка: «Я тут когда-то писал про общую для всех концепцию счастья. У меня не хватает ингредиента. Нет одного — и все рушится. Ощущение, будто Максим — это микросхема или крошечный проводок в компьютере: остальные детали в порядке, а без Максима компьютер не работает. Было бы здорово, если бы людям вообще никогда не нужно было расставаться. Мы и так живем в среднем шестьдесят лет. Слишком мало, чтобы позволять себе быть несчастными хоть день. А я позволяю. Совершенно случайно встретил на мероприятии, куда не хотел идти, человека, и он стал занимать все мое свободное время. Так у всех, что ли? Раз — и появляется, откуда не ждали, тот, кто превращается в одно из звеньев твоего личного счастья?».

***

Максим не писал. Даня сидел на кресле в комнате, поджав ноги, и рассматривал ночное небо. Большая медведица приветствовала его. Даня подумал, что Максим знал целое одно созвездие. Голова опять и опять прокручивала в мясорубке одни и те же мысли. Правильно ли? Правильноли? Правильнолиправильноли? Даня не хотел думать, но думал. Если бы он был девчонкой, никакого вопроса ребром не встало бы, Максим получил бы свою толику ответственности за произошедшее. Жаль, что они родились не на десять лет позже, когда все бы уже все знали, когда мальчикам в школах говорили бы о необходимости предохранения, когда не нужно было делать вид перед отцом, что ничего не случилось, чтобы тот мог работать, а не рассматривать кафель над плитой, силясь понять, что, так, как было, уже не будет, и нужно приспосабливаться. Даня вынул блокнот, улыбнулся, увидев «видообразование». Вот и видообразование получилось. Не зря это слово так запало в душу. Подсознание подсказывало, а Даня отмахивался, потому что верил в сознание без «под». «Теория о вымирании оказалась и верна, и не верна. Победил Шредингер и дружба. Женщины вымрут — да. Люди — нет. Будем жить и размножаться, как это делали до нас и будут делать после нас. Если, конечно, всякие в погоне за нефтью и денежными знаками не подорвут наш общий дом. Если бы можно было голосовать, я бы оставил на Земле только пацифистов и хиппи, а прочих отправил колонизировать Луну, чтобы не угрожали. Поздравляю себя с оправдавшимися теориями». Даня поставил точку. Завтра утром он собирался навестить «Райский уголок». - Дань? - позвал от двери отец. - Привет. - Даня улыбнулся родителю. - Подкинешь завтра? - А ты уверен? Может, останешься? - Я думаю, там будет проще. Не хочу просидеть дома оставшиеся пять с лишним месяцев. Роман натужно засмеялся и сделал рукой полукруг, словно рисовал живот. - Ну да, люди бы челюсти тебе вслед роняли. Дане смеяться не хотелось, но он вежливо улыбнулся, чтобы не расстраивать отца. Тот, однако, почесал в голове и сам заметил: - Не очень смешно, согласен. А ты как вообще? Даня пожал плечами и отвернулся к окну. - Хорошо. Вот, кефир с печеньем ем. - Да, я вижу. - Роман вздохнул, словно собирался нырнуть в прорубь. - Дань, я... - Папа, береги психику. Я все знаю. Попытаешься это сказать, когда сам захочешь, а не когда мама подошлет. - Фух, да... Я рад, что мы это обсудили. Держи. - Роман протянул Дане шоколадку. - Ты же любишь... А-а, теперь понятно, почему ты футбол не смотришь! Даня взглянул на отца с упреком. - Папа, любовь к футболу не зависит от пола челове... - …бла-бла. Ладно, пойду спать. Буду надеяться, что вот... тот, который новый член семьи, будет футбол любить. - Надейся, - фыркнул Даня, распечатывая шоколад. - Он звезды любить будет. - Мечтай, - бросил отец и вышел из комнаты. Звукоизоляция в их доме была не очень хороша, и Даня услышал, как Роман ворчал, что, дескать, ему двух любителей вдавливать в телескоп глаза хватает, и, если третий окажется таким же, Роман будет безраздельно одинок. Даня покачал головой и отломил кусочек шоколадки.

***

Утро отъезда пришлось на воскресенье. Даня, сидя на чемодане, гладил пальцем экран телефона, чтобы тот не потух. С экрана улыбался Максим. Они не контактировали друг с другом около недели, и Даня грозился сжевать собственные губы от нервов. Сердце кровоточило и судорожно звало врачей с того самого вечера, когда Даня видел Максима в последний раз. Пальцы то и дело набирали сообщение, но Даня постоянно успевал его стереть. Что он мог спросить? Имел ли он право напоминать о себе после того, как резко бросил про «отдохнуть друг от друга»? Сидел ли Максим точно так же, крутя телефон в руках и не решаясь позвонить? Даня знал, что тот не позвонит. Во всяком случае, до тех пор, пока не переживет. Он не показал, но Даня знал, что обидел. Хотелось выть волком. Когда Максим появился в Сети, Даня чуть не выронил телефон, а сердце заколотилось так, будто пробивало себе путь наружу. Даня облизал пересохшие губы и затравленно посмотрел на заветный значок, показывающий, что Максим в зоне доступа — только руку протяни. Пальцы сами набрали коротенький текст, решив дилемму за ушедшего в себя Даню; ему осталось лишь наблюдать, как сообщение ушло к адресату. «Привет. Макс, ты в порядке?». Обычно Максим отвечал сразу, теперь долго думал. Даня не сомневался, что тот прочитал сообщение, как только то пришло. «Да, все в порядке, не стоит волноваться». Руки, едва не написавшие «Я скучаю, Макс», были пойманы с поличным. Даня скорей стер совершенно ненужные слова и велел себе успокоиться и вытереть вспотевшие ладони о джинсы. Алиса считала, что он усложнял себе жизнь. Даня был согласен и не уставал напоминать в особенно мерзкие минуты слабости, что, усложняя свою жизнь, он облегчал ее Максиму. Даня считал свое молчание неким средним звеном между жертвенным идиотизмом и безнравственностью и ненавидел себя за разрыв и ложь. - Отец готов ехать, - позвала Даню уже собравшаяся Алиса. - Все еще не передумал? Я могла бы пожить с тобой. - Нет, мам. Ну сколько мне, по-твоему, лет? - Ладно, больше не буду. - Алиса улыбнулась. Даня, напряженно вглядывающийся в экран, увидел, как Максим начал что-то писать ему. Он так долго писал, что у Дани онемели пальцы, стискивающие корпус телефона. Однако, Максим так ничего и не сказал — просто вышел из Сети, а Даня разочарованно выдохнул в голос. - Даня, ему нужно сказать! И плевать на все его возможные реакции. Он должен знать — и все тут. Алиса заладила старое. Даня думал, что счастлив будет уехать туда, где никто не будет наседать ему на уставшие от бесконечной работы мозги. Возможно, он даже отупеет на несколько дней, чтобы дать голове остыть. - Мам, ты не видела его. Он... Я его спросил, а он улыбнулся и сказал, что научился бы предохраняться. Знаешь, как он это сказал? Так... Так небрежно, словно ребенок в его представлении — это наказание... Поехали, а? Пожалуйста. За окном проносились деревья, другие машины, заправки, один раз встретились полицейские и трактор. До «Райского уголка» на своем автомобиле ехать было минут двадцать от силы. Чтобы отключить голову, Даня считал, сколько раз на его пути попадались автомобили синего цвета. Без снежного покрытия «Райский уголок» стал выглядеть более райским и цветущим. Въезжая за ворота, Даня прикинул, как здесь будет летом, и подумал, что это место должно было быть симпатичней некоторых курортов. Пробивалась трава, слышалось пение птиц. Даня хлопнул дверцей машины и осмотрелся. Здесь было уютно и просторно, забор уходил вглубь, а значит там, за домами, было еще много места. Дорожки были выложены камнем, правее от того места, где остановил машину Роман, Даня увидел за оградой два пустующих бассейна. Надолго Даня задерживаться здесь не собирался, уверенный, что после рождения ребенка уедет обратно. А сюда можно будет приезжать на каникулы. Даня бы и жить остался, но одному в глуши и без машины... Они уже созванивались с местной администрацией, и его заверили, что ему не просто дадут квартиру на время, а предоставят ее в качестве подарка. Правда, квартиру давали с условиями, что он не станет ее сдавать и продавать. Даня был согласен и на такое. Если государство решило за него платить, он не возражал, а государство очень даже решило: всем беременным из группы риска предоставляли жилье, а прочим собирались выплачивать деньги — что-то вроде изжившего себя материнского капитала. Из-за квартиры посреди леса правительство не должно было обеднеть. Здесь, как Даня узнал, целые дома стоили в разы дешевле, чем в городе. Местный район был неплохо обустроен. Квартиру Даня решил считать в будущем дачей. Алиса и Роман даже немного сдулись, когда узнали, что сыну выплатят моральную компенсацию за причиненные неудобства. Вокруг было безлюдно, но в этом не было ничего удивительного: все-таки, насколько знал Даня, здесь жило трое человек, включая его и исключая нескольких врачей и повара в столовой. - Считайте, что это — база отдыха, - радостно поприветствовал их компанию администратор. Даня не стал ничего отвечать. База отдыха так база отдыха. Хоть санаторий-профилакторий. Алиса еще раз заметила, что могла бы пожить с ним. Даня помотал головой. - Будем созваниваться по скайпу. - Да. - Алиса вздохнула и посмотрела на администратора. - Куда нам идти-то? - А, сейчас, - спохватился тот. - Вот ключи. Первый дом, второй этаж, третья квартира. Документы попозже оформим. Дверь открывал Роман, он же первым зашел внутрь квартиры, рассматривая дарованные сорок квадратов с претензией и скепсисом. - Неплохо. Мебели маловато, но кровать есть... Плита... О, холодильник какой-то. В принципе, все покупается. Главное, что ремонт есть, коммуникации подведены, газ, вода. Жить можно и даже с комфортом. - Посуды нет. - Даня бегло осмотрел кухню. - Поем в столовой. - Посуду привезем. - Чувствую себя, как в летнем лагере. Только соседей по комнате не хватает. - Ну да, похоже, - согласилась Алиса. - Ой, я же тебе оладий собрала и второго... - Он и без твоей помощи скоро станет колобком, - хмыкнул Роман, осторожно покосился на подрастающий Данин живот и — как показалось Дане — помолился. Хоть не вздрогнул, как до этого, и то было хорошо. Уехали родители ближе к вечеру. Отец Дани составил список необходимого, побродил по дому, полежал на кровати, еще раз сходил к администратору. Предмет произошедшего разговора он не уточнил, но Даня как-то подозревал, что это было связано с ним и с умением Симонова-старшего боксировать. Алиса, как настоящая мать, уезжать не хотела вообще, но после таки оторвала Даню от сердца и пообещала звонить, писать и навещать. Дала тысячу наставлений для беременных. Даня покраснел, а Роман позеленел, как травка на лугу. А потом Даня остался один. С ноутбуком, книгами, Интернетом и один.