Заставь меня жить

Резкий грохот заставляет нашу группку стремительно повернуть головы в сторону источника шума. Оказывается, Ремус вскакивает на ноги, да с такой прытью, что его стул не выдерживает и падает на спинку. Что самое поразительное — всё тот же профессор Люпин, спокойный и рассудительный, никогда не ввязывающийся в скандалы и решающий всё дипломатичными методами, — этот человек сейчас хватает Сириуса за плечи и как следует его встряхивает, затем силой усаживает на стул, при этом очень громко что-то втолковывая крёстному. Недолго думая, я киваю друзьям, и мы продвигаемся вдоль стола, чтобы в случае чего оказаться как можно ближе. Отец продолжает буйствовать, нападая с криками на Снейпа. Мама отчаянно пытается вставить хотя бы слово, когда рядом с ней оказывается Дамблдор. Беря её под руку, директор испепеляет взглядом отца и Сириуса. — Все прекрасно слышали, что нам сказал профессор Люпин. К тому же, я не потерплю столь хамского отношения к самому себе, а именно это некоторые из присутствующих здесь наглядно демонстрируют, пренебрегая моим доверием к определённым участникам собрания. Воцаряется тишина, и я отчётливо слышу взволнованное дыхание Гермионы за своей спиной. Директор немного сбавляет свой пыл, опуская глаза и разглаживая бороду, отец заметно расслабляет плечи. Моя мама застывает на месте, продолжая крепко держаться за руку Дамблдора. Я вижу, как сильно сжаты её губы, взгляд опущен вниз. Всем своим видом она старается не выдать волнения. К ней подходит отец и что-то шепчет на ухо. Она долго смотрит на него, затем медленно кивает. Папа заметно расслабляется, разводит плечи в стороны и привычным движением ерошит свои волосы. — Я, как человек, создавший защиту для этого дома, и как глава Ордена Феникса, даю вам час на раздумья. Альбус ещё пару мгновений изучает моих родителей, качает головой, словно в ответ на собственные мысли, и вновь превращается в того директора, каким я знал его все эти годы: с добродушной и немного хитрой улыбкой, мягким тембром голоса и сверкающим взглядом из-за очков-половинок. Как ни в чём не бывало, он подходит к Молли и просит сделать ему чашечку чая. Первые несколько мгновений женщина смотрит на директора с явным недоумением, но быстро берёт себя в руки и несколько скованно начинает хлопотать над плитой. Я только и могу, что поразиться удивительным метаморфозам настроения Дамблдора. Ну или, по крайней мере, его способности менять маски, как на карнавале. Всего через пару минут перед волшебником появляется керамическая кружка с благоухающим липовым чаем. От соблазнительного аромата у меня сводит желудок, заставляя задуматься о времени последнего приёма пищи. Директор предлагает составить ему компанию, близнецы тут же соглашаются, уговорив и девочек. Я ловлю виноватый взгляд Гермионы. Отказываюсь от участия в этом поистине безумном чаепитии. Сейчас такой важный и ответственный момент, а Дамблдор… Впрочем, а причём тут директор? Он дал время на то, чтобы мы выбрали нового Хранителя. Ага. Вот именно, Гарри! Я мысленно одёргиваю себя, ругая за то, что стою как истукан посреди кухни. Подхожу к переговаривающимся в стороне родителям. Отец молча смотрит на меня, и по его выражению лица я не могу понять, что он думает. Мне отчего-то становится не по себе от этой гнетущей тишины. Мама переводит взгляд на меня, потом на отца, затем снова на меня. Наконец, она ощутимо толкает его в бок, поджав губы и требовательно кивнув головой в мою сторону. Он тихо откашливается, зачем-то одёргивает свитер (в этом движении я неожиданно узнаю самого себя) и, поправив очки на переносице, неуверенно произносит: — Гарри, ты придумал, кого хочешь видеть в роли Хранителя? Вопрос застаёт меня врасплох. Я переминаюсь с ноги на ногу, переводя взгляд с одного родителя на другого. — Знаете, я как-то особо и не думал об этом… Но было бы неплохо, если бы это был Сириус. Не успеваю я поразиться тому, как быстро решение пришло ко мне, потому что резко преобразившееся выражение отцовского лица заставляет меня улыбнуться. Буквально на миг там появляется удивление, но ему на смену быстро приходит неподдельное удовлетворение пополам с лёгким недоверием. — Ты действительно так считаешь? — возможно, мне кажется, но я слышу нотки гордости. Интересно, за что? За своего сына, который, наконец-то, оправдал отцовские ожидания? Я киваю в ответ, улыбаясь ещё шире, не до конца осознавая причину собственной искренней радости. А потом вдруг понимаю, когда отец с точно такой же улыбкой от уха до уха как-то неуклюже сгребает меня в охапку и устраивает ещё большее безобразие на моей голове. Он рад, он по-настоящему рад тому, что я впервые за столь долгое время поддерживаю его, оказываюсь на его стороне. В моей голове так ясно вспыхивает яркая картинка из прошлого: мы с отцом вдвоём на заднем дворе, я бросаю мётлы, которые до этого начищал, и с разбегу запрыгиваю отцу на спину. Он смеётся и, подхватив меня под колени, начинает катать. Появляется мама с блюдцем на ладони, на котором лежит два небольших аппетитных пирожных — очередное кулинарное изобретение. Она подзывает нас попробовать лакомство, я подхватываю одно и целиком запихиваю в рот, вторым мама кормит отца с рук. Звонкий смех разливается по двору, крошки от безе летят на траву, мама укоризненно качает головой, но не удерживается от лёгкого смешка, и снова скрывается на кухне. А мы с отцом так и продолжаем дурачиться, как малые дети. Тогда не было этих взрывов, недомолвок, непонимания, стеной ставшего между мной и родителями. Тогда всё было по-другому. И будет ли так ещё когда-нибудь? — Да, я действительно так считаю, — отвечаю я, внимательно разглядывая отца, и вдруг запинаюсь. Только сейчас я замечаю морщину между бровей, глубже врезавшуюся в загорелую кожу, и немного потемневшие веки, словно от безмерной усталости и недосыпа. Мерлин, как я мог не замечать этого раньше? Это ж надо было зациклиться на собственных переживаниях и предрассудках… — В общем, вы решайте, а я пока пойду наверх, разберу оставшиеся вещи. Я поднимаюсь в нашу с Роном комнату, достаю коробку из-под кровати, которую не успел разобрать днём. Внутри оказываются новые учебники, несколько перьев, чернильница. Осторожно приподнимая книги, я замечаю тоненькую тетрадку, местами истрёпанную, без одной скрепки и краешка обложки. Странно, у меня такой не было. Между страниц заложена колдография, который тут же выскальзывает и скрывается под кроватью, как только я переворачиваю тетрадь лицевой стороной вверх. Положив её на покрывало, я спускаюсь на четвереньки и с трудом дотягиваюсь до снимка. Отряхнув его от паутины, смотрю на оборот. 1975 год. На фоне Хогвартса запечатлены четверо подростков. Крайний левый — взлохмаченный тёмноволосый парень в очках и с метлой подмышкой. Его пихает в бок статный Гриффиндорец с шикарной волной угольно-чёрных волос и плутовской улыбкой на красивом лице. Рядом с ним стоит светловолосый худощавый паренёк, спрятавший руки в карманах брюк и несколько смущённо улыбающийся в камеру. Из-за левого края колдографии выбегает невысокий полноватый ученик, будто не сразу заметивший фотографа, вдруг расплывается в улыбке от уха до уха и, обежав троицу, пристраивается сбоку от первого парня в очках. В четвёрке я безошибочно отца, Сириуса, Ремуса и Питера. Я никогда не видел этот снимок раньше. Отложив колдографию, я раскрываю тетрадку. На обратной стороне обложки каллиграфическим почерком выведены мамины инициалы. Пролистав несколько страниц, я обнаруживаю, что это вовсе не школьные лекции, как я предположил, а что-то вроде дневника. Да, девочки любят вести подобные записи, и я всегда относился к этому несколько пренебрежительно, но когда тебе в руки попадает то, что некогда принадлежало собственной матери… Стоп, а как это могло оказаться в одном ящике с моими школьными принадлежностями? Вещи собирала Гермиона магическим способом. Но даже если и так, то я не помню подобной тетрадки у себя в комнате. Раздаётся стук в дверь, и я дёргаюсь от неожиданности. Быстро закинув тетрадь вместе с фотографией в верхний ящик прикроватной тумбочки, я разрешаю войти. — Можно? Это Сириус. Киваю в знак согласия, и крёстный проходит в комнату, заинтересованно разглядывая обновившуюся обстановку. — Люблю, когда мой дом полон людей. Тогда он словно просыпается ото сна, и в нём кипит жизнь, как когда-то давно, в моём раннем детстве, — с воодушевлением произносит крёстный, разглядывая полки, заставленные книгами, небольшой бардак на кровати Рона и обувь, сдвинутую в кучу возле шкафа. Затем он подходит к подоконнику и берёт оттуда небольшую замысловатую вещицу: маленькая полупрозрачная сфера, чудесным образом парящая над деревянной подставкой, окружённая множеством металлических колец. Если щёлкнуть по ним пальцем, то они придут в движение, завертятся вокруг сферы, издавая при этом тихий, совсем не раздражающий свист, а сама сфера начнёт излучать мягкое сияние. Сириус замечает моё внимание и легонько ударяет по кольцам. — Эту вещицу когда-то давно мне подарила одна девушка. Она сказала, что случайно наткнулась на эту безделушку на блошином рынке в маггловском районе Лондона. Это вроде как был небольшой сувенирный глобус. Она вытащила стержень, на котором держался шар, наложила чары, — и вот что получилось в итоге. Такое маленькое чудо. Незаметно для самого себя, крёстный погружается в воспоминания, взгляд из-под низко опущенных ресниц, прикованный к подарку, затуманивается, лицо выражает глубокую задумчивость. И я, не в силах отвести глаз от этого человека, вдруг осознаю, понимаю и ругаю себя за то, что я совсем не знаю его. Где я был все эти семнадцать лет? Да, я всегда знал, что у него было нелёгкое отрочество, что он рано ушёл из дома. Почему он это сделал, какой была его семья, его мать, раз позволила собственному ребёнку покинуть родной дом — ничего этого я не знал. Что мне мешало взять и просто поговорить, расспросить? — Кто была та девушка? — выдавливаю я из себя, буквально сгорая от невыносимого чувства стыда. Крёстный едва заметно вздрагивает, словно очнувшись ото сна, и направляет на меня взгляд, всё ещё затуманенный картинами прошлого. Потом неожиданно резко встряхивает головой, потревожив волну блестящих, ровно лежащих волос, медленно опускает вращающуюся сферу обратно. — Моя двоюродная сестра Беллатриса. Сириус улыбается, видимо заметив, как удивлённо вытягивается моё лицо. — Гарри, нам тогда было всего по двенадцать лет. Она училась на факультете Слизерина, а я — в Гриффиндоре, но мы были одной семьёй. Каждое лето, вплоть до шестого курса, мы приезжали в этот дом. Большинство свободного времени я проводил в компании своих сестёр, Беллы и Нарциссы. Конечно, у нас было множество разногласий, одна одержимость моей матери чистотой крови чего стоила, и девочки, к сожалению, переняли это от неё. Он замолкает и присаживается на край подоконника, вглядываясь в серое небо. — Потом я стал дружить с твоим отцом, а они — с Томом Риддлом, сейчас он более известен под именем Волдеморта. На шестом курсе между нами всё чаще возникало непонимание, со временем превратившееся в неприязнь и откровенную вражду. Я больше не мог жить в доме, где меня ненавидела даже собственная мать, всего лишь за то, что я дружу с грязнокровками и оборотнями — твоей мамой и Ремусом, соответственно. Поэтому я ушёл в дом твоего отца. И лишь спустя десять лет, когда моей матери не стало, а Белла и Нарцисса вышли замуж, я смог вернуться обратно. Теперь вы — Джеймс, Лили, ты, — вы моя семья. — Сириус… — шепчу я и не знаю, что сказать ещё. Я никогда в жизни не слышал ничего подобного от него. Он редко признавался в своих чувствах, да оно и не нужно было, я всегда чувствовал его любовь и привязанность к моей семье. Точнее, он и есть один из членов нашей семьи, так же, как и профессор Люпин, как Северус Снейп. Даже тот же Питер Петтигрю, оказавшийся жалким предателем, тем не менее, многие годы входил в наше ближайшее окружение. Крёстный, видимо, тоже понимает, что сейчас сказал столько всего, сколько не говорил за целую жизнь. Он запускает пальцы в волосы, несколько нервным движением откидывая их назад, и произносит с напускной живостью: — Гарри, всё, что я сейчас сказал… — Ничего страшного! — я спешу перебить крёстного, вскакивая на ноги, и неловко тереблю его за рукав, внимательно наблюдая за движениями собственных пальцев. — Тебе было необходимо сказать это. Сириус, пойми, нельзя держать внутри себя столько всего. Наверное, это так ужасно — иметь большую семью, прекрасный дом, и вдруг в одночасье потерять всё это. Я не представляю, как ты смог жить после этого… Не поднимая глаз, я выпускаю мягкую ткань из пальцев и опираюсь ладонями на подоконник. — Я бы не смог жить без родителей. Я не уверен, расслышал ли меня Сириус, и произнёс ли я эти слова вслух, или они всего лишь пронеслись в моих мыслях. Груз вины пополам с чувством страха навалились на меня. Я отчётливо помню, что выкрикнул Петтигрю, прежде чем навсегда покинуть наш дом. Что найдется тот, кто сдаст с потрохами нашу семью, если, конечно, он сам уже этого не сделал. Сегодня убили ещё одну семью, которую я знал. Кто следующий? Мы? Лонгботтомы? Голова становится тяжёлой, словно я проспал часов двенадцать, кровь неприятно пульсирует в висках. Крёстный присаживается на край стола, опустив сплетённые пальцы на колено, и внимательно вглядывается в моё лицо, словно желая докопаться до мыслей. — Сириус, понимаешь, я чувствую себя таким…беспомощным. Нет-нет, я не жалуюсь, о себе я думаю не в первую очередь. Я думаю о маме и папе. Я боюсь, что с ними может случиться то же самое, что и с родителями Дэни, и я не смогу их защитить. Ведь они абсолютно ни при чём. В Пророчестве говорится об одном человеке, но никак не о целой семье. Не знаю, что увидел Сириус на моём лице в этот момент, но он крепко сжимает моё плечо, словно удерживая от чего-то, не позволяя окончательно потеряться в чувстве страха. — Гарри, ты очень храбрый и бесстрашный человек, и не пытайся отговориться. Да, это именно так, просто ты пока что сам ещё не знаешь, на что способен. Ты никому не позволишь забрать жизни твоих родителей. И помни — я всегда рядом, я также приложу все усилия для того, чтобы защитить тебя и нашу семью. Я заглядываю в кристально чистую глубину синих глаз в обрамлении чёрных ресниц, смотрю на тонкие мимические морщины, на тронутые загаром высокие скулы. Потом просто обнимаю крёстного за плечи и шепчу одно слово: «Спасибо». Чувствую, как за моей спиной смыкаются сильные руки. — Джеймс сказал мне, ты хочешь, чтобы новым Хранителем стал я? — не без гордости произносит Сириус над моим плечом. Я утвердительно мычу в ответ, он продолжает: — Честно говоря, что я, что твой отец — мы оба были удивлены твоим выбором, — я отчётливо слышу улыбку в голосе крёстного. — Почему это? — Ну, понимаешь, учитывая последний…инцидент, — он отстраняется от меня и недвусмысленно пожимает плечами. Я хмурюсь и, потерев пальцами подбородок, спокойно отвечаю: — Сириус, я же сказал. Я не желаю видеть стычки между близкими мне людьми. Притом, возмущение отца было абсолютно необоснованным. — Но Гарри… Крёстный не успевает договорить, потому что в комнату заглядывает Гермиона. Её лицо слегка раскраснелось, и вообще у подруги такой потерянный вид, что мне сразу становится не по себе. — Гарри… В Хогсмиде… Профессор Дамблдор… Я быстро пересекаю небольшую комнату, аккуратно беру Гермиону за плечи и как можно более твёрдо произношу: — Герми, что случилось? Она сдувает упавшую на лицо прядь волос, поджимает губы, закрывает глаза. Делает пару глубоких вдохов, возвращая самообладание. Я терпеливо жду. Когда она вновь смотрит на меня, уже нет и следа от того состояния, близкого к панике, лишь голос немного дрожит. — Профессор МакГонагалл прислала сову со срочным сообщением. На Хогсмид напали Пожиратели Смерти. Дамблдор, Люпин, Снейп и многие другие отправились туда. Гарри, директор не успел перенастроить защиту дома… — О, Мерлин… — раздаётся сдавленное восклицание со стороны Сириуса. Я отпускаю Гермиону и тут же вылетаю в коридор, на лестнице сталкиваюсь с не менее взволнованным Невиллом. Он дёргается, пару минут тупо смотрит на меня, явно не узнавая, потом встряхивает головой и медленно бледнеет. — Эй, Невилл, что с тобой? — я подхватываю внезапно осевшего друга под руку, помогая ему присесть на ступеньку. Он словно сжимается в комок, втянув голову в плечи и обхватив руками колени. Холод пронзает позвоночник, на ватных ногах я опускаюсь на пару ступенек ниже и присаживаюсь на корточки. — Невилл? — я шёпотом зову его, очень осторожно потрогав за плечо. Стеклянный взгляд больших глаз останавливается на мне. — Я боюсь, Гарри. Я боюсь. — Тебе-то чего бояться? Ваш дом защищён заклятием… — вздыхаю я, прислоняясь спиной к стене. С Невилла словно спадает оцепенение, он перебирается на мою ступеньку и, схватив меня за плечи, резко притягивает к себе на расстояние пары дюймов, и твёрдо произносит: — Я за тебя переживаю, глупый. Это твой дом сейчас не защищён, твоя семья в опасности, и ты — в первую очередь. Потому что Хранителем до сих пор остаётся Петтигрю. — Но ведь его забрали авроры, он уже не сможет сделать ничего дурного… — неуверенно лепечу я, хотя и понимаю абсурдность собственных слов. — Если не сделал до того, как появиться тут, — Невилл озвучивает мои мысли и разжимает пальцы, позволяя мне вновь прижаться к спасительной стене. — Отец вместе с аврорами конвоирует Петтигрю, а мама настаивает, чтобы мы вернулись в наш защищённый дом, — добавляет друг спустя пару мгновений и как-то странно на меня смотрит. — Гарри, я знаю, ты можешь подумать, что я бросаю тебя… Он шумно выдыхает и сжимает виски, подбирая слова. Я молча и неотрывно смотрю на Невилла, ожидая продолжения. — Я знаю, что бы я сейчас не сказал — всё это не сможет оправдать меня. Я действительно хочу остаться, хочу поддержать тебя. Потому что мы понимаем друг друга так, как не смогут понять другие. Но сейчас… — Сейчас обстоятельства оказываются сильнее нас и наших желаний, — глухо договариваю я и тут же ловлю на себе виноватый взгляд. Издалека доносится раскат грома. — Снова гроза… — Как всегда в последнее время. Это странно даже для столь дождливого Лондона, — замечаю я. С кухни уже не доносится привычный гул множества голосов, во всём доме воцарилась гнетущая тишина, прерываемая лишь отголосками грозы, эхом раскатывающиеся по дому. Чувство вины и страха словно пронизывает стены, узором вплетается в обои и крепко врастает в души всех, кто находится здесь. — Когда дом защищён заклятием Фиделиус, разве совы могут доставлять в него почту? — спрашиваю я, чтобы хоть как-то разбавить тяжёлое молчание. — Насколько мне известно, да, совы могут находить адресатов в доме с такой защитой, — вдруг отвечает бесшумно появившаяся Гермиона. Она также присаживается на край ступени, опустив подбородок на прижатые к груди колени. В конце длинного коридора рядом с входной дверью — одно единственное вытянутое вверх окно. Мы с друзьями вглядываемся в стремительно сгущающиеся тучи, темнота поглощает узкую улочку, видневшуюся из окна. Гроза удивительным образом разыгрывается буквально за несколько мгновений, и вот в стекло уже вовсю барабанит сильный дождь, а резкие изгибы молний то и дело рассекают мрачное небо. Невилл отчего-то морщится и поднимается на второй этаж. Я решаю разыскать родителей. В дверях я встречаюсь с Артуром и Молли. Они спрашивают, не видел ли я их детей, Гермиона говорит, что они в комнатах наверху. В кухне никого, кроме родителей. Они сидят за столом, друг напротив друга, держась за руки, и о чём-то разговаривают. Я замираю в проёме, и странное чувство пустоты внутри живота возвращается ко мне, разливаясь по всему телу ледяными волнами, так что волосы на затылке встают дыбом. Отец замечает моё появление, улыбается и, выпустив мамины пальцы, жестом руки просит меня подойти к ним. На негнущихся ногах я достигаю стола и неловко опускаюсь на ближайший стул. — Почему Дамблдор не перенастроил чары? — Гарри, он не успел. В Хогсмиде нападение… — начинает отец, но я не выдерживаю и перебиваю его. — В том-то и дело. А если Пожиратели всё подстроили? Чтобы отвлечь директора от дома! Чтобы легче было напасть на нас! — волнение переполняет меня, голос дрожит, грозясь сойти на нет. Я сцепляю пальцы в замок и прячу руки под столом. Родители переглядываются, папа привычным жестом ерошит волосы, что говорит о сильном волнении, поправляет очки на переносице. Мама приходит ему на помощь: — Милый, пойми: решение Дамблдора нельзя оспаривать, ты и сам это знаешь. Он решил, что сейчас важнее спасти Хогсмид. Это займёт всего пару часов, с ним другие преподаватели и отряд мракоборцев. И как только всё уладится, он сразу же приедет сюда и восстановит защиту. Очередной раскат грома с треском обрушивается на несчастный Лондон, заставляя меня непроизвольно вздрогнуть. — Но ведь он подставляет нашу семью под удар… — уже без особого энтузиазма произношу я, опуская голову на подставленные ладони. — Да, это большой риск, — отец отвечает не сразу. Он откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди. Я вижу, как сильно он нервничает, его выдаёт слишком быстро пульсирующая вена на шее и то, как он периодически поправляет падающую на глаза чёлку. — Но нам приходится на него пойти, — добавляет мама, протягивает ко мне руку и легонько сжимает запястье. — Просто я так боюсь вас потерять… — слова рождаются на свет прежде, чем я успеваю подумать. Родители вновь переглядываются. После секундной заминки отец пересаживается на соседний стул и обнимает меня за одно плечо, прижимая к себе. — Сын, а мы никуда и не денемся! — с напускной улыбкой восклицает он. — Мы всегда будем рядом, вот увидишь. Затем сильно лохматит мои волосы и шутливо щёлкает по носу. С его лица не сходит улыбка, которой я не верю. Храбрится, как может. Боится расстроить меня. Но я же его знаю, я вижу, что он испытывает тот же панический страх за свою семью, только старается не выдать себя. Я просто обнимаю его и утыкаюсь лицом в грудь. Знакомый родной запах ударяет в нос, окутывает меня, я закрываю глаза и вдруг понимаю, как давно я не делал подобного: просто так не обнимал своих родителей, почти как в детстве. Почему когда мы взрослеем, в нас притупляется эта детская непосредственность? Почему мы забываем, каково это — по-настоящему выражать собственные эмоции и чувства? На душе становится совсем гадко. Я думал, что хуже уже просто не бывает. Чувствую себя виноватым перед всеми — родителями, Сириусом, Невиллом. Даже перед Снейпом. Потому что я не поверил ему. А ведь он с самого начала защищал меня и всех нас, только я, глупец, этого не замечал. — Гарри, мы уезжаем, — раздаётся откуда-то голос Рона. Я нехотя раскрываю глаза и отстраняюсь от отца. Друг выглядывает из-за двери. Смысл только что услышанного не сразу доходит до меня. — Как уезжаете? — я недоверчиво смотрю на него, моргнув несколько раз подряд. — Родители так сказали. И Гермиона едет с нами. — И Гермиона?! — восклицаю я. Они что — решили разом меня покинуть?! Рон смотрит на меня так, словно это он виноват в их внезапном отъезде, неловко откашливается и бурчит: — Она так решила… Да и мама утверждает, что вам сейчас нужно уединение. Последнее он произносит такой скороговоркой, будто дословно цитирует Молли. В другой ситуации я бы усмехнулся, но сейчас лишь возмущённо фыркаю. — Вы мне абсолютно не мешаете. Повисает неловкая пауза, Рон не знает что сказать в ответ, уйти тоже не решается. — Гарри, милый, если хочешь, можешь проводить наших друзей до станции метро, — находится мама и смотрит на отца, словно ища у него поддержки. Папа привстаёт со стула, расправляет плечи и кивает, сопровождая всё это словами: — Да-да, конечно! Правда, там настоящая непогода, но ты же знаешь Водоотталкивающие чары. — Мам, пап. Вообще-то я считаю это не лучшей затеей, — с негодованием произношу я, нахмурив брови. — Покидать дом, пока он не защищён… — Это займёт не более получаса. Гарри, сходи, — мама продолжает убеждать меня, и я понимаю, что сегодня я её не переспорю. Наверное, я в самом деле так плохо выгляжу, и все мои переживания отражаются на лице, поэтому нехотя, но соглашаюсь. — Твои родители просто-напросто боятся оставлять вас в незащищённом доме. Боятся подставлять вас под удар, — произношу я сразу же, как оказываюсь наедине с Роном, и не могу скрыть горечь в голосе. Ответом мне становится тишина. А что ещё можно сказать в оправдание? Безусловно, я понимаю страх мистера и миссис Уизли, только никак не могу заглушить ту обиду, что поселилась в моей душе ещё с момента разговора с Невиллом. Который, кстати, вместе с мамой тоже отправляется домой. Они выходят вместе с нами и аппарируют — Гарри, я поеду вместе с ними, надеюсь, ты меня поймешь и не будешь обижаться, — вполголоса говорит мне Гермиона, когда мы оказываемся на улице. Она берёт меня под руку и немного отстаёт от всех. — Конечно, не буду, о чём ты говоришь, — отвечаю я бесцветным тоном. Подруга замечает это и уже собирается броситься в извинения, но я опережаю её: — Нет, ничего не говори, — я качаю головой и ускоряю шаг. Поговорить, что ли, с Роном? А то вон как идёт с поникшими плечами впереди всех. — Кстати, а почему вы не можете просто аппарировать? — тихо говорю я, поравнявшись с ним. Он озирается на родителей, идущих сзади, и так же тихо отвечает: — Потому что вокруг вашего дома профессор Дамблдор возвёл антиаппарационный щит, то же самое в целях безопасности сделали и мы со своим домом. Поэтому возле вокзала стоит наша машина, на которой мы и отправимся домой. Я сухо киваю в ответ. Всю дорогу меня не оставляет чувство неправильности того, что я сейчас делаю, и чем дальше я отхожу от дома, тем сильней оно одолевает. Я пытаюсь разобраться, в чём дело, но не нахожу ни единого объяснения своему всё возрастающему волнению. — Гарри, всё в порядке? — с другой стороны появляется Джинни и так же, как и Гермиона, берёт меня под руку. Я вымученно вздыхаю и вежливо снимаю руки девочек, прячу сжатые кулаки в карманах куртки. Они переглядываются и немного отстают. Только Рон, идущий в ногу со мной, не тревожит расспросами, в чём я ему непомерно благодарен. Шумящие где-то далеко позади близнецы нарушают общую серую картину, но мне почему-то не до смеха. Вернуться… а смысл? Мама же попросила меня… Может, там мне будет спокойней? Не знаю. Я совсем запутался. К тому моменту, как мы вышли из дома, гроза внезапно прекращается, но тучи так и продолжают нависать над городом, клубясь и вздуваясь, словно желая вот-вот прорваться и вновь оросить дождём серый город. — Гарри, милый, как только всё уляжется, мы приедем вас навестить, — жизнерадостно произносит Молли, одной рукой обнимая меня за плечи. У меня язык словно прилип к нёбу. Натянуто улыбаюсь в ответ. Наконец, сразу за очередным изгибом улицы появляется мерцающая вывеска спуска в метро. Распрощавшись с друзьями, я устремляюсь в обратный путь. И как назло, очередная порция сильного дождя опускается на спящий город. Такое чувство, что кто-то управляет грозой, вызывая её в самый неподходящий момент. Втянув голову в плечи и проклиная всех богов, я перепрыгиваю через лужи, подгоняемый ветром. Решив срезать, я ныряю в узкий длинный переулок. Здесь оказывается темновато, но я не решаюсь зажечь Люмос. В такую погоду вряд ли маггл покажет нос из дома, но мало ли, а попасть под статью об Использовании магии в присутствии обычного человека как-то не очень хочется. Преодолевая очередную лужу, я неудачно приземляюсь, и моя нога поскальзывается на толстом слое вязкой грязи. Я не успеваю выдернуть руки из карманов, чтобы попытаться сохранить равновесие. Вдруг земля и небо резко меняются местами, в глазах темнеет, а в ушах начинает невыносимо звенеть. Я пытаюсь открыть глаза и сфокусировать зрение, но мне это не удаётся. По затылку разливается ноющая боль. Проморгавшись, я слабо различаю устремляющиеся с двух сторон вверх тёмные силуэты домов и прорезь свинцового неба между ними. Дождь хлещет по лицу, неприятно заливаясь в глаза и за шиворот. Только сейчас я, наконец, осознаю, что упал на спину и сильно ударился затылком о брусчатку. Опираясь ладонью о скользкий и грязный камень, я с трудом принимаю сидячее положение, постанывая от боли. Очки слетели с носа в неизвестном направлении, голова болит безбожно. Ощупав пальцами ушибленное место, я натыкаюсь на горячую субстанцию. Поднеся ладонь к лицу, с ужасом обнаруживаю кровь. Мысль об очках не даёт мне покоя. Подавшись вперёд и таким образом встав на четвереньки, я ощупываю грязную брусчатку, но всё тщетно. Усиливающийся дождь порядком начинает меня бесить. Злобно выругавшись, я выдёргиваю из кармана волшебную палочку и зажигаю Люмос. Плевал я на этих магглов, для меня сейчас важнее отыскать очки. Я обнаруживаю их в нескольких футах от себя. Одно стёклышко треснуло, видимо, от удара, но это можно будет починить потом. Всё потом. Теперь — добраться до дома. Потушив Люмос, я по стенке неуклюже подымаюсь на ноги, и вмиг к горлу подкатывает такая тошнота, что я прижимаю ладонь ко рту и стараюсь подавить рвотные позывы. Видимо, это от удара головой. Надо бы остановить кровотечение, но у меня складывается такое впечатление, что вместе с ударом о землю из моей головы вылетели все заклинания, пожалуй, кроме одного единственного Люмоса. Благо, адрес дома хоть не забыл… Перед глазами всё плывёт, ноги не слушаются, но у меня словно открылось второе дыхание, и я заставляю себя идти вперёд. Когда в конце улицы вырисовывается силуэт дома Сириуса, я замираю на месте, как громом поражённый. И желаю, чтобы он поразил меня по-настоящему. Потому что прямо над крышей дома 12 на площади Гриммо сияет ядовито-зеленоватым светом Чёрная Метка. Резкая боль в коленях эхом отдаётся во всём теле, оказывается, я упал на них, но я не обращаю на неё внимания. Зажмуриваю глаза, но Метка всё равно не исчезает, когда я открываю их вновь. Слабая мысль мелькает в сознании. А вдруг, убийство произошло не в нашем доме. Ведь рядом с ним — множество маггловских квартир. Только ужасающие догадки оказываются сильней. Я подрываюсь с места и бегу к дому. По пути я несколько раз поскальзываюсь, злобно откидываю налипшую на глаза чёлку. В голове одна сумасшедшая мысль сменяет другую, как в калейдоскопе. Как Пожиратели смогли войти в дом? Ох, ведь директор не успел подправить заклятие! И Хранителем до сих пор остаётся Питер. Кто оставался дома? Дамблдор, Люпин, Снейп, Шеклбот, Лонгботтомы, мракоборцы, Уизли — все, абсолютно все покинули дом! Остались лишь мои родители и Сириус. Мерлин, почему же именно в этот момент Пожиратели появились на площади Гриммо? Я же говорил, я говорил, что нападение на Хогсмид было специально подстроено! Я так не хотел покидать дом… Несомненно, это Петтигрю. Это всё он, он выдал наше местоположение Волдеморту ещё до того, как оказаться разоблачённым! Я заскакиваю в дом, предварительно выхватив палочку, и почти мгновенно получаю мощный Ступефай, ударивший прямо в грудь. Резко налетев на дверь, я зажмуриваю глаза от боли, хриплый стон сам собой вырывается из горла. — Так-так, а вот и малыш Поттер, — раздаётся елейный и такой знакомый женский голос прямо над моим ухом. В миг, когда я узнаю в этом голосе Беллатрису, что-то тяжёлое прикладывается к ушибленному затылку, и я неумолимо теряю связь с миром. Последнее, что я успеваю выхватить измученным сознанием — это копну тёмных кудрявых волос женщины в изумрудном ореоле заклинания, брошенного ею вглубь коридора.