Заставь меня жить

— Скажи мне, Ремус. Как ты справляешься? Я срываю небольшой цветок, ещё не успевший закрыться с первыми лучами солнца. Самый простой луноцвет. Он растёт у стен Хогвартса и цветёт, насколько мне известно, с середины лета и до первых заморозков. Небольшие белые фонарики, которые раскрываются ночью и источают приятный аромат. — С чем? — тихо спрашивает Люпин, подпирая подбородок кулаком. — Со знанием того, что моих родителей больше нет в живых, — также тихо отвечаю я, вертя луноцвет между большим и указательным пальцем. Ремус отвечает не сразу. Он долго и внимательно наблюдает за тем, как медленно поднимается солнечный диск из-за горизонта, и тёмно-синее небо постепенно окрашивается в оранжевый цвет. Мы сидим на лужайке у восточных стен замка. Почти что каждое утро вместе встречаем рассвет: я из-за того, что страдаю от бессонницы, а Люпин… даже не знаю, почему. Всякий раз, когда я, безрезультатно провалявшись в постели, в пятом часу прихожу сюда, он уже ждёт меня. По какой-то причине я не удивляюсь этому факту. Просто принимаю, как должное. Без слов благодарен за его присутствие, за то, что мы можем сидеть и молча наблюдать, как начинается новый день, и это молчание совсем не в тягость. Реже мы разговариваем, и то о незначительных вещах, скорей всего потому, что все мои мысли заняты только одним: смертью родителей. Я не могу поверить до конца в то, что их больше нет. Где-то в подсознании мне кажется, что они уехали куда-то очень далеко и почему-то не взяли меня с собой. Иногда я даже начинаю в это верить. До тех пор, пока не задумываюсь над абсурдностью выдумки собственного разума, который в последнее время не видит нужным считаться со мной. И тогда всё тот же беспощадный разум услужливо подсовывает картины воспоминаний: взгляд мамы, пылающий дом на площади Гриммо, похоронная церемония в Годриковой впадине. Последнее я помню какими-то урывками. В то утро я как будто выпал из реальности. Жуткий холод, такой, что у меня зуб на зуб не попадал, хоть и светило солнце, которое я по какой-то причине ненавидел. Кто-то, вроде как Люпин, сунул мне в руки флягу с требованием выпить, я несколько удивился, но всё же сделал один большой глоток. Не знаю, что за гадость там была, но вкуса никакого, лишь жуткое обжигающее чувство, от которого из глаз потекли слёзы, но стало теплей и несколько притупилось восприятие. Да-да, это точно был Ремус, в столь непривычной для него чёрной мантии, какой-то весь взлохмаченный и уставший. Потом бесконечная прямая дорога до кладбища, люди, чьих лиц я не запомнил, тихие всхлипы Молли Уизли, и гнетущая тишина, нарушаемая лишь нестройным шорохом подошв о гравий да мерным свистом колёс катафалков. Дальше — два закрытых гроба, мрачным пятном выделяющихся на фоне бесстыже-зелёного газона, глубоко вырытая квадратная яма, в которую я впился неподвижным взглядом, и чьё-то присутствие рядом со мной. То был не профессор Люпин, а кто-то другой, и я совсем не могу вспомнить, чьё именно плечо, укрытое мантией, было сбоку, совсем рядом со мной, ведь абсолютно все были в чёрном. Этот человек изредка сжимал мой локоть, причём точно в те моменты, когда я незаметно для самого себя закрывал глаза и отрешался от всего происходящего, едва находя в себе силы стоять ровно и не падать от ватного чувства в ногах. Этим самым он возвращал меня в страшную реальность, я не понимал, зачем ему это надо, а главное — зачем это надо мне, раз я был не против такого обращения. А потом я полностью проигнорировал ещё одно настойчивое прикосновение, потому что не в моих силах было видеть то, что происходило дальше. Всё то же плечо было так близко, и я осторожно прислонился к нему виском, потому что человек был явно выше меня. Плечо едва ощутимо дёрнулось, и в следующее мгновение мягкие пальцы коснулись моей ладони, и я вцепился в них, как утопающий в спасательный круг. Только после того, как всё стихло, я медленно поднял отяжелевшие веки и взглянул на лужайку, поросшую ровно состриженной травой, словно так всегда и было, и на прямоугольный гладкий камень, на котором высечены два имени. Неожиданно вспомнил про цветы в другой руке, две белых розы, спохватился и опустил их на газон. Когда я распрямился, того человека уже не было рядом — люди медленно возвращались по аллее. Это — самый ужасный кошмар в жизни, кошмар наяву, который никогда не забудется. Он только глубже засядет в моём мозгу, вылезая и напоминая о себе в моменты плохого настроения, когда никого не окажется рядом, и я смогу дать волю своим эмоциям. Я будто повзрослел разом лет на пять. Да, мне всё также семнадцать лет, но внутренне я ощущаю себя гораздо старше. Что-то тонкое, хрупкое, ранимое сломалось во мне, и на этом месте вырос более крепкий, надёжный стержень. Тот, что помогает держаться, абстрагироваться от порой невыносимого знания. Лишь маленькая трещинка на нём, вроде такая незначительная, но болезненно напоминающая о себе, не даёт покоя. Периодически она затягивается, заживает уродливым рубцом, хоть отголоски боли и сожаления не покидают меня, но иногда прорывается, как случайно задетая и вновь разодранная рана. Тогда мне нечем дышать, а перед невидящим взором так и мелькают жуткие картины, в ушах звучит скрип колёс об гравий, и всё тот же невыносимый холод сковывает мышцы в спазме. Я встряхиваю головой, усилием воли отгоняя от себя нахлынувшие воспоминания. Глаза жжёт от невыплаканных слёз, я снимаю очки, положив их на колени, долго тру глаза, пока неприятное чувство не проходит. Затем склоняю голову к подставленной ладони и задумчиво разглядываю профессора, отмечая ввалившиеся щёки и потемневшие веки. Лунный цикл подходит к концу, и через несколько дней Люпину придётся несладко. — Ты так и не ответил на мой вопрос, — напоминаю я, покосившись на лежавший у моих ног сорванный цветок луноцвета. Даже не могу припомнить момент, когда я уронил его. — Я не знаю, что тебе сказать, — Ремус поворачивает голову в мою сторону. — У меня нет какого-то чётко выверенного шаблона, по которому я живу, стараясь справиться с болью. Наверное, меня больше волнует состояние другого человека, нежели собственное… Ремус многозначительно смотрит на меня, и я понимаю, что речь идёт обо мне. Шумно выдохнув, я запускаю все десять пальцев в волосы, медленно проводя ладонями по голове. — Я ни в коем случае тебя не жалею, — профессор правильно истолковывает мой упрекающий взгляд и подсаживается ближе. — Пойми, Гарри. Ты — единственное, что осталось у меня и Сириуса после смерти Лили и Джеймса, их сын, и мы обязаны беречь тебя вовсе не для исполнения Пророчества, а просто потому, что мы — самые близкие друг другу люди. Я внимательно смотрю на Люпина и словно слышу недавние слова крёстного, которые он сказал мне в тот роковой вечер. Что все мы — одна семья. — Ты прав… — Поэтому мы и должны держаться друг за друга. Я медленно киваю, остановив взгляд на закрывающихся луноцветах. Вдруг Ремус мягко обнимает меня за плечи и, гладя по затылку, выдыхает куда-то в макушку: — Эй, не проваливайся в эти страшные воспоминания. Не дай им завладеть тобою. Я изумлённо выгибаю брови, но тут же ловлю себя на том, что на самом деле погрузился в свои мысли, которые крутятся преимущественно вокруг похорон. — Спасибо, — благодарно шепчу я, прижавшись щекой к плечу профессора. Яркий солнечный свет заливает спускающийся к озеру лес, отражается в окнах высоких башен величественного замка и путается в волосах мужчины, которые щекочут мой нос. Я фыркаю и тру его кончик, Ремус отстраняется и с легким оттенком извинения в голосе произносит: — Мне надо к Северусу, возможно, моё зелье уже готово. — Да, конечно, никаких проблем. Я пойду, проведаю Сириуса, — убедительно отвечаю я, надеваю очки, поднимаюсь на ноги и отряхиваю джинсы от травы. Вместе с Люпином мы доходим до главного входа и расстаёмся возле Большого зала. Он спускается вниз в подземелья, я же по двигающимся лестницам попадаю на нужный этаж, устремляюсь по длинному коридору и оказываюсь в больничном крыле. Знакомый горьковато-мятный запах лекарственных трав ударяет в нос, я бесшумно раскрываю двери и заглядываю в ярко освещённую палату. — Как ты? — задаю я банальный вопрос. Сириус поднимает глаза от раскрытой газеты, и его лицо тут же озаряет такая тёплая и искренняя улыбка, что я не удерживаюсь и улыбаюсь в ответ. Скулы немного сводит от столь непривычной мимики. — Я уже успел забыть, как выглядит твоя улыбка, — мягко произносит крёстный, нетерпеливым жестом приглашая подойти поближе. Я захожу в помещение, прикрыв за собой дверь, пересекаю пространство. Мои шаги тихим эхом отдаются под сводчатым потолком, которое сменяется приглушённым скрипом пружин кровати, прогнувшихся под весом моего тела, пока привычная для этого места тишина вновь не заполняет палату. Я кошусь на страницу перевёрнутого Ежедневного Пророка и вижу большую, на четверть страницы, колдографию, на которой запечатлён пылающий дом на площади Гриммо. Ниже ещё один снимок. Я тяну газету за угол и, повернув её в нормальное положение, смотрю на родные лица мамы и папы. Как же больно и горько видеть и знать… — Гарри. Я не обращаю внимания на голос Сириуса, он словно влетает в одно ухо, тут же вылетая из другого. Знакомый холод пробегает по плечам, каждый последующий вздох даётся всё труднее, и окружающий мир словно плывёт, стирается, остаётся чёткой одна лишь чёрно-белая колдография. — Гарри! Неожиданно газета исчезает из поля моего зрения, и этот факт невольно стряхивает с меня оцепенение. Я хрипло втягиваю воздух и поднимаю затуманенный взгляд на крёстного. Он сворачивает газету, прячет её в верхнем ящике прикроватной тумбочки, затем откидывается на подушку и, сцепив пальцы в замок, слишком пристально смотрит на меня. — Вчера вечером мне стали известны подробности допроса Петтигрю в аврорате. Он произносит это с расстановкой, чётко выговаривая каждое слово. Так общаются с психически нездоровыми пациентами. Я тут же хмурюсь. Сириус замечает это и продолжает уже в обычном тоне: — В тот вечер он был у Волдеморта и раскрыл ему тайну нашего местонахождения. Ты оказался прав, Гарри. Питер — самый настоящий предатель. На последних словах лицо крёстного приобретает такое горестное выражение, что я, не в силах смотреть на него, сгибаюсь и прижимаюсь лбом к коленям. — Я не смог спасти их, Сириус... Сильные руки заставляют меня подняться, встретиться с неожиданно серьёзным взглядом: — Гарри, это не только твоя вина. Я был там, в тот момент, когда они ворвались в дом. Джеймс… — крестный вдруг запинается, слова даются ему с трудом, — погиб у меня на глазах. Не дай Мерлин кому-нибудь увидеть смерть близкого человека. Его голос срывается, пальцы судорожно цепляются за рубашку на моих плечах, а в глазах — отчаянье, и я перехватываю его ладони, прижимая их к своей груди, и бормочу что-то абсолютно бессвязное, но явно успокаивающее. Через минуту Сириус медленно хмурится, взгляд становится более осмысленным, и он без слов отодвигается к спинке кровати, пряча руки под покрывалом. Губы почти презрительно поджаты, а между бровей залегает глубокая морщина. Он словно сам не понимает, что на него нашло, и мне кажется, что он стыдится своего поведения. — Прости меня, Гарри, ради бога, прости. Я же должен поддерживать тебя, а я… — так и не договорив, он прикрывает глаза ладонью, и я вижу, как плотно он стискивает зубы. Ему действительно стыдно. Господи, но за что? За то, что он такой же человек, как и я, который потерял родных людей? — Сириус, ну что за бред… — устало выдыхаю я, присаживаясь поближе и убирая руку от лица крёстного. Он упорно отводит взгляд, но я беру его за подбородок, заставляя посмотреть в глаза, и чётко произношу: — Ты имеешь такое же право на переживания, на минутную слабость, как я, и нечего этого стыдиться. Он медленно кивает и вымученно улыбается. — Меня выпишут уже сегодня. Ожоги вылечены, — Сириус меняет тему, и я мысленно ему в этом благодарен. Я помню, как он протестовал по поводу нежелания мадам Помфри отпускать его на похороны. И всё же ему удалось вырваться, иначе это был бы не Сириус. — Вот и хорошо. Я прощаюсь с крёстным и выхожу из палаты. Прикрывая за собой двери, я думаю о том, что теперь он — мой единственный родной человек. Ближе его у меня никого не осталось. И я помогу ему справиться с постигшим нас горем. Хотя бы потому, что мне самому тогда легче дышать, когда есть о ком волноваться. Тогда у меня нет времени зациклиться на собственной боли, которая словно ходит за мной по пятам, выглядывает из-за угла, так и ждёт удобного случая, чтобы наброситься на меня. Иногда ей это удаётся. В моменты, когда никого нет рядом, когда я наедине с собой и своими мыслями. Или вот как сегодня утром, рядом с Люпином. Если так пойдет и дальше… Ещё я боюсь ночей. Тёмных, душных ночей в безлюдной спальне. Каждый вечер я с замиранием сердца отсчитываю часы до сна, с содроганием наблюдая, как солнечный диск закатывается за горизонт, и замок погружается во тьму, принося с собой липкое чувство страха и одиночества. Я стараюсь гнать от себя плохие мысли, отвлекаясь на что-то более позитивное, но мне начинает казаться, что кто-то следит за мной. Пока я поднимаюсь в Гриффиндорскую башню, дохожу до спальни, пока раздеваюсь и вешаю одежду на спинку стула, снимаю очки и пристраиваю их на тумбочку, ложусь в кровать, — всё это время я как будто чувствую ещё чьё-то присутствие. Я бросаю взгляд на соседние пустые кровати, на полуопущенные пологи, под которыми образуется густая непроглядная тень, пугающая меня. Зажмурив глаза, опускаю свой полог и только тогда ощущаю сомнительное спокойствие. Только вот сон долго не хочет принимать меня в свои спасительные объятия, я долго лежу и прислушиваюсь к шорохам и приглушённым звукам, доносящимся с улицы. Наконец, засыпаю, но и это не приносит облегчения, потому что каждую ночь меня мучают самые настоящие кошмары. Проснувшись на утро в холодном поту и с выскакивающим сердцем, не могу вспомнить хотя бы эпизода из того, что мне снилось. Естественно, о том, что я высыпаюсь и прекрасно себя чувствую не может быть и речи. Каждое утро во время завтрака в Большом зале я ловлю на себе пытливые взгляды Снейпа, после которых у меня кусок в горло не лезет. Конечно же, он обо всём догадывается. Да все догадываются: Люпин, который просто посчитает некорректным расспрашивать меня, Дамблдор, у которого есть дела и поважнее, чем мои недосыпы. Снейпа же ничто не остановит, в этом я уверен. Он просто ждёт удобного случая, когда я доведу себя до такого состояния, что буду не в силах противиться его нравоучениям. Вот этого я как раз больше всего и опасаюсь. Сегодняшнее утро не является исключением, так что порция овсянки с мёдом и яблоком проходит мимо меня в прямом смысле. В Большом зале стоит один единственный стол, за которым завтракает, обедает и ужинает полный преподавательский состав, прибывший за неделю до начала учебного года, плюс я и Сириус в качестве бонуса. Лениво ковыряю ложкой в тарелке, отгородившись от всех ладонью, козырьком приставленной ко лбу и скрывающей взгляд. Вяло текущие мысли крутятся вокруг крёстного и его выздоровления. Мадам Помфри сказала, что он везунчик. Ожоги были настолько сильные, что ещё чуть-чуть — и вместо живого тела было бы кровавое месиво, и без шрамов не обошлось бы. Спасибо профессору Люпину, если бы не он, неизвестно, смог бы крёстный выжить вообще. Чьи-то пальцы легко сжимают моё плечо, я убираю руку от лица и оборачиваюсь на того, кто потревожил моё одиночество. — После завтрака жду вас на Мощёном дворе, Поттер, — требовательно произносит Снейп, мельком взглянув на меня, и тут же удаляется из зала, даже не предоставив мне шанса отказаться. Я с негодованием провожаю взглядом его высокую фигуру до самых дверей, облачённую в профессорскую мантию, от которой я успел отвыкнуть за лето, отбрасываю ложку, со звоном прокатившуюся через стол, перекидываю ноги через скамейку и быстрым шагом удаляюсь вслед за зельеваром. Только на улице я замечаю, что комкаю в ладони ни в чём не повинную салфетку. И как я умудрился пропустить тот момент, когда меня стало раздражать всё и вся вокруг? Резкая, ничем не обоснованная смена настроения не перестаёт удивлять меня. Потрясающая флегматичность и апатия в одно мгновение превращаются в нервную озлобленность. И наоборот. Причём вне зависимости от моего желания. В данный момент я как раз пребываю во втором состоянии. И это тогда, когда учебный год даже не начался. Я боюсь представить, что будет со мной, когда в Хогвартс приедут ученики, их соболезнования и жалостливые взгляды будут преследовать меня на каждом шагу. Мне и без того своих переживаний хватает. А ещё я без волшебной палочки. Вообще замечательно. Просто нет слов. Наверняка, она у Беллатрисы или Барти, а может и у самого Волдеморта. При воспоминании о молодом Пожирателе и аппарации на скалистый берег меня словно прошивает разряд тока. Если бы тогда не появились Снейп с Сириусом… Кстати о профессоре. Как только я открываю одну створку двери, ведущую на Мощёный двор, тут же натыкаюсь на зельевара, прислонившегося ко второй створке. С дворика доносится умиротворяющее журчание фонтанов, солнечные лучи преломляются сквозь мелкие бисеринки влаги, витающие в воздухе, и превращаются в красивую радугу. Ни капли магии, лишь чудеса природы. Я небрежно приваливаюсь плечом к холодной каменной стене, ещё не успевшей вобрать в себя тепло солнца, поднимаю глаза на Снейпа и бесцветно спрашиваю: — Вы что-то хотели от меня, профессор? Апатия вновь заполняет всё моё существо, и лишь какая-то маленькая часть сознания криво усмехается от посетившей её странной мысли: ещё немного подобных перепадов настроения, и я отлично впишусь в число пациентов Госпиталя имени Святого Мунго. Там наверняка есть отделение для таких душевнобольных, как я. — Верно, Поттер. Объяснения, — железным тоном отвечает Снейп, внимательно разглядывая меня, словно ожидая малейших изменений в моём лице. Ну что ж, спешу его огорчить, он не дождётся. Я почти неслышно хмыкаю, изучая свои кеды, словно нет ничего интересней в этом мире. — Ваше поведение не соответствует тому, что… — А кто сказал, чему именно должно соответствовать моё поведение? — мои тихие слова в одну секунду прерывают речь профессора. Медленно я поднимаю на него стеклянный взгляд. Только бровь вопросительно приподнимается вверх, и я даже умудряюсь удивиться скупости своей обычно богатой мимики. Мой вопрос застаёт Снейпа врасплох. Всего на мгновение его выдержка даёт сбой, и рот удивлённо приоткрывается. Ой, нет, ничуть не удивлённо. — Как ты не понимаешь, что Волдеморт не остановится на достигнутом? Не твои родители, а ты сам — вот его главная цель! Он так одержим идеей убить тебя, как не был одержим предыдущими. Ваша семья пришлась ему не по зубам, он не ожидал такого сопротивления, но Тёмный Лорд — игрок по своей натуре, который, кстати говоря, не привык проигрывать. Не столько из чувства страха перед Избранным, сколько из-за захлестнувшего его азарта он будет продолжать охотиться за тобой. Говоря всё это быстро, но предельно чётко, профессор легко отталкивается от двери, приблизившись, несильно давит на плечо, чтобы я прижался спиной к стене, и нависает грозовой тучей. В голове лениво так, неохотно вырисовывается похожий эпизод, когда я, столкнувшись со Снейпом в коридоре дома на площади Гриммо, обвинял того в предательстве. Только тогда мне было страшно, а сейчас — как об стенку горох. Слова доходят до сознания, будто сквозь несколько слоёв плотной ваты, разум настолько отягощён длинными тирадами и невыносимыми воспоминаниями, вновь нахлынувшими на меня при словосочетании «ваша семья», что попросту отключается. — Поттер, ты вообще слышишь, что я тебе говорю?! Несильное, но резкое встряхивание за плечи сбрасывает с меня «вакуумное» состояние. Я несколько раз моргаю, отрицательно качаю головой. Вот зачем он так кричит? — Тебе грозит опасность, глупый ты мальчишка! — терпению Снейпа явно приходит конец, его пальцы продолжают впиваться в мои плечи, но я не чувствую боли или хотя бы дискомфорта. Я вообще ничего не чувствую, кроме одного желания: чтобы все, включая зельевара, оставили меня в покое. — Пока я тут, ничего мне не грозит, — наконец-то безэмоциональные слова срываются с моих губ. Он смотрит на меня так, словно я — последний идиот на этой планете. С откровенным недоумением. Я вижу, как ползут вверх чёрные брови, как вдоль высокого лба залегают две глубокие морщины. Вдруг Снейп разжимает пальцы, убирая ладони, медленными шагами отходит в сторону фонтанов, пару раз обернувшись на меня и смерив подозрительным взглядом. Я откровенно не понимаю, что из сказанного мною могло вызвать такую реакцию. Да мне это и неинтересно. Я медленно выдыхаю сквозь стиснутые зубы, прикрывая глаза и прижимаясь затылком к камню, впитывающему в себя солнечное тепло. Изнанка век рисует мне лица родителей, они улыбаются мне, и я дарю им ответную улыбку. Странно, но они почему-то никогда не разговаривают со мной. Ни во снах, ни в моём воображении. Только улыбаются, реже с грустью смотрят на меня. И ещё я боюсь, что могу навсегда забыть их голоса. Я силюсь вспомнить мамино заботливое щебетание, но вдруг отчаянно осознаю, что не могу. В ледяном ужасе я распахиваю глаза, пытаюсь вздохнуть, но лёгкие категорически отказываются работать. Паника поселяется в моей душе, я медленно сползаю вниз по стене на ослабевших ногах. Раздаётся лёгкий шорох чужой мантии, и в следующую секунду передо мной также на корточках оказывается Снейп. Прямо как тогда возле обрыва. — Профессор… родители… я не могу вспомнить… Вот и всё, на что меня хватает. Чёрные глаза медленно сужаются, в них мелькает что-то странное, он хватает меня за рубашку, нетерпеливо встряхивая, поджатые до этого губы раскрываются, и вдруг: — Насколько надо быть эгоистичным, зациклившимся на своих переживаниях юнцом, чтобы сидеть здесь, строить из себя жертву всемирного несчастья, взращивать и лелеять свою боль, упиваться своим горем, абсолютно не желая понимать простейших вещей! Со смертью ваших родителей не рухнул весь мир, Поттер. Я считал, что даже ваше близорукое и ограниченное мышление в состоянии принять подобную горькую истину, но, к сожалению, ошибся. Что ж, в таком случае, оставляю вас наедине с вашим идиотизмом. Он почти брезгливо убирает руки, встаёт и, даже не удостоив меня взглядом, скрывается за массивной дверью. А я попросту застываю, как продолжение каменной стены. Каждое слово, произнесённое с таким презрением, какого я никогда не слышал, хлыстом полоснуло меня по лицу, ядом растеклось по венам. Шум нарастает в ушах, горькая обида отравляет сознание. Как вдруг чувство оскорблённой гордости приходит на смену обиде, гул в ушах резко прекращается, кровь разгоняется по жилам от такой злости, что начинают трястись ладони. С почти забытой прытью я вскакиваю на ноги и бросаюсь вдогонку Снейпу для того, чтобы настигнуть его в замке за очередным поворотом коридора, резко развернуть за плечи и толкнуть в грудь с такой силой, что он едва не ударяется затылком об гладкое дерево удачно подвернувшихся дверей. Его глаза распахиваются от вопиющей наглости, что я себе позволяю, но прежде чем его рот раскроется, чтобы наградить меня очередной порцией унижений, я хватаю его за грудки и злостно выговариваю прямо в лицо: — Да как вы смеете произносить такие слова?! Отец был прав, когда считал вас подлым и безжалостным человеком, а я, дурак, не верил ему! Это же каким надо быть бессердечным, чтобы так говорить о смерти моих родителей?! Вам не понять, как мне тяжело! Резко убрав руки, я одариваю профессора злостным взглядом и устремляюсь в обратный путь до Мощёного двора, желая как можно скорее скрыться там, где меня никто не найдет. Спиной я чувствую прожигающий взгляд Снейпа, но только прибавляю шагу, при этом абсолютно уверенный, что профессор так просто это не оставит. Кровь шумит в ушах, и я впервые за последнюю неделю чувствую такой эмоциональный, хоть и со знаком минус, подъём, какого не было давно. Моя догадка подтверждается почти что незамедлительно. Как только я оказываюсь на свежем воздухе, зельевар, бесшумно появившийся из-за двери, хватает меня за запястье, ловко разворачивая лицом к себе, и неприятно заламывает руку мне за спину. Второй рукой он вцепляется в ворот моей рубашки и дёргает на себя так сильно, что только швы не трещат. Сейчас он оказывается так близко, ещё ближе, чем тогда в доме Сириуса, почти что вплотную, и вот теперь мне становится по-настоящему страшно. Ведь Снейп явно сильнее меня, а то, как угрожающе сузились его глаза и трепещут крылья носа, очень красноречиво подтверждает, что он еле сдерживается, чтобы не ударить меня, хоть я и пытаюсь верить в то, что профессор не опустится до подобного. — Не тебе судить меня, Поттер, и уж тем более не твоему отцу. О мёртвых говорят либо хорошо, либо вообще никак, а восхвалять Джеймса меня что-то не тянет, но дело сейчас совсем в другом. Ты должен быть сильным, как никогда, потому что, повторюсь, твоей жизни грозит смертельная опасность. Мой рот удивлённо раскрывается. Я ожидал услышать ругань, оскорбления или ещё что-то в этом роде, но только не то, что сказал зельевар, причём так тихо, но, тем не менее, твёрдо, что я тут же теряюсь. — Но я и так сильный… — я пытаюсь возмутиться, но тут же замолкаю, когда вижу, как морщится Снейп, словно услышал какую-то мерзость. — Депрессия, переходящая в агрессию, причём в самые неожиданные моменты не есть показатель силы духа, Поттер. Тебя боятся люди. Да-да, и не делай такое недоумённое лицо. Ты бы видел себя со стороны — бледнее Кровавого Барона, молчаливый, с затравленным взглядом и такими чёрными кругами под глазами, будто не спал уже месяца два. Или что ещё хуже — истеричный, неуравновешенный, озлобленный подросток, похожий больше на капризную кисейную барышню, а никак не на семнадцатилетнего молодого человека, который только что потерял родителей. — Меня мучает бессонница, — с недовольством в голосе оправдываюсь я, весьма оскорблённый последним высказыванием зельевара, хоть где-то в глубине души и согласный с ним. Черты лица профессора смягчаются, лицо постепенно приобретает привычную бледность, нет того румянца, тронувшего его щёки как признак сдерживаемой ярости, исчезают морщины на переносице и губы не поджаты больше в презрительном негодовании. Как ни странно, такая перемена в мимике профессора, а точней её какое-никакое, но проявление немного успокаивает меня. Значит, всё не так уж и плохо. — Так почему ты молчишь? Неужели трудно обратиться к мадам Помфри, ко мне в конце-концов? — его голос можно счесть за спокойный, если не обращать внимание на лёгкую вибрацию, говорившую об остатках былого гнева, взгляд немного усталый, вот только пальцы продолжают крепко держать мой воротник, так же как и ноющее запястье заломленной за спину руки. Я легонько шевелю ею, и Снейп, словно опомнившись, отпускает меня и отступает на шаг назад, предоставив возможность поправить рубашку и размять онемевший сустав. Его губы изгибаются в подобии извиняющейся улыбки, но всего на одно мгновение. — То, что я не могу заснуть — полбеды. Мне кажется, что у меня развивается паранойя, — тихо говорю я, низко опустив голову. Мне трудно признавать собственные слабости и проблемы, поэтому речь становится спутанной, и слов не хватает на то, чтобы как можно точней выразить свои мысли. Я продолжаю разминать запястье, из-за длинной чёлки не видя лица профессора. Вдруг он вновь приближается, берёт мою ладонь и со словами: «Дай взглянуть» начинает самостоятельно массировать её основание круговыми движениями большого пальца. Я заворожено наблюдаю за его действиями пару секунд, потом поднимаю голову и вижу, с каким сосредоточенным выражением лица Снейп делает это. Он не смотрит на меня, будто вовсе и не замечая моего присутствия, пряди чёрных волос, достающие ему до подбородка, падают на опущенное лицо, закрывая скулы. Угол рта едва заметно дёргается, словно зельевар думает о чём-то, решает какую-то сложную задачу, и это решение не очень приятно для него. А я впервые за последнюю неделю так ясно вижу окружающий мир, что мысленно присвистываю. Это чувство, или состояние, если выразиться точнее, завладело мною ещё в тот момент, когда я догнал Снейпа в коридоре, но тогда я не обратил на это должного внимания. До этого всё было как будто в лёгкой дымке, позволяющей разглядеть предметы, но отнимающей ощущение реальности происходящего. Голоса приглушённые, образы неясные, а чувства и впечатления — неестественные. Я поворачиваю голову вбок, устремляю взгляд на линию горизонта и поражаюсь тому многообразию цветов, в которые окрашена природа. Будто какой-то художник щедро провёл своей кистью по кромке зелёного леса, по ярко-голубому небу и солнечно-жёлтому полю цветов, раскинувшемуся далеко у подножия высокого холма. Необъяснимое чувство разливается в груди, сердце бьётся быстрее, отдаваясь гулкими ударами в горле, и хочется поделиться с кем-нибудь теплом, что нежданно поселилось в моей душе. Когда я смотрю на Снейпа, радостно бившееся до этого сердце падает куда-то вниз и замирает там, а кончики пальцев моментально холодеют. Потому что я внезапно предельно ясно понимаю, к чему было всё это представление с острыми, как лезвие ножа, словами, выворачиванием запястий и злостными взглядами. Он хотел растолкать меня, стряхнуть это гнетущее состояние, пока оно не привело меня к саморазрушению. Во второй раз именно Снейп догадался, как помочь мне. Он как будто взял меня за руку и отвёл от края бездны, в которую я был готов вот-вот шагнуть. Мне хочется перевернуть руку, всё ещё покоившуюся в тепле его ладоней, тыльной стороной вниз и сжать его пальцы. Не знаю зачем. Этот человек спасает меня раз за разом, причём ухитряется делать это такими… радикальными методами, что я диву даюсь. Чёрные ресницы вздрагивают, и серьёзный взгляд впивается в моё лицо. — Спасибо вам, — очень тихо, но искренне произношу я, вглядываясь в тёмную глубину его глаз. Он хмурится, непонимающе сузив глаза, чуть склоняет голову набок, бросает взгляд на мою ладонь в своей руке. Потом выпускает её, а я прислушиваюсь к малейшим изменениям собственных чувств. Неужели разочарование? Вот уж кто не умеет принимать благодарность, так это профессор зельеварения: — Не стоит, — слишком сухо отвечает Снейп, тряхнув головой так, чтобы волосы открыли его лицо. Лицо, успевшее вновь стать безразличным. Или всё же?.. Да-да, я вижу маленькую морщинку, появившуюся между бровей, и то, как быстро он прячет руки за спиной, словно боится… а чего, собственно, боится? Хотя нет, вряд ли Снейп может бояться того, что каким-либо образом связано со мной. Абсурд. И всё же, какие мысли одолевают вас, профессор? Это мысленно, про себя, а вслух: — Я про то, что… вытянули меня. Ну, вы понимаете, — я поправляю очки на переносице, путаюсь пальцами в волосах. Так и слышу его насмешливый вопрос: «Неужели волнуешься, Поттер?» Он замечает моё волнение, но никак не констатирует его. Задумчиво трогает свой подбородок и произносит явно не то, что хотел сказать на самом деле: — Теперь это наш долг: мой, Дамблдора, Люпина, Блэка — защищать тебя. Я смотрю на него и понимаю, что всё должно быть не так. Слишком скованно, слишком неестественно. От этого я даже недовольно пристукиваю носком кед, сжимая и разжимая пальцы, но тут же осекаюсь. Ещё не хватало, чтобы Снейп заметил. А ведь он заметил! Вот дьявол! — Если запястье будет болеть, придёшь ко мне, я дам мазь от растяжений связок. И ни «прости» тебе, ни «извини». Ведь по его же милости мне теперь больно ладонь поворачивать. Ну да, как я мог забыть, профессор Снейп не из тех, кто привык просить прощения. В основном этой мой удел: извиняться, думать непонятно о чём, а потом обалдевать от собственных мыслей. Нахмурившись, я киваю зельевару и поспешно прошмыгиваю за дверь, благо, мы стояли прямо возле неё. Не оглядываясь, быстрым шагом я попадаю в помещение с двигающимися лестницами, забегаю на первую попавшуюся. Пока она поворачивается, я размышляю над тем, чем занять себя до обеда, и ещё прокручиваю в голове разговор со Снейпом. Хм, конечно, если то, что было, можно назвать «разговором». Последние события всё чаще сталкивают нас, причём максимально приближенно к смыслу данного слова. До этого лета Снейп никогда, замечу, никогда не оказывался ко мне ближе, чем на расстояние вытянутой руки. А тут — получай. Звонкие пощёчины на краю обрыва и почти что сразу — неожиданные прикосновения этих же ладоней к пылающим щекам. Яростные выкручивания рук, такая близость, что я ощущаю, как гнев волнами исходит от него, и тут же — чуть ли не самое настоящее проявление заботы к ноющим запястьям. Я не понимаю. Откровенно, отчаянно не понимаю мотивацию Снейпа. Хотя, возможно, этому есть объяснение, и я совсем недавно озвучил его в своих мыслях. Он спасает меня всякий раз, когда я оказываюсь на краю. Потому что он каким-то образом сумел найти способ. Причём тот, о котором сам я даже не подозревал. Опомнившись, я взбегаю по оставшимся ступенькам давным-давно остановившейся лестницы и с удивлением отмечаю, что она привела меня в сторону библиотеки. Хмыкнув, я толкаю кованые двери и, проходя между устремившимися высоко вверх стеллажами, не менее удивлённо реагирую на очередное умозаключение: одному единственному инциденту в Мощёном дворе удалось сделать то, что оказалось не под силу даже Сириусу с его затянувшимся тяжёлым выздоровлением. А именно: временно заглушить невыносимые воспоминания смерти родителей мыслями о другом человеке. Мог ли я подумать, что этим самым человеком окажется Снейп.