Заставь меня жить

Маленькое и очень аккуратное изделие на тонкой цепочке. Загадочный предмет можно принять за кулон, но вряд ли подобная безделушка будет лежать на краю стола директора, да и «безделушкой» это не назовешь. Исключительно мастерски выполненный механизм, о природе которого я, к сожалению, ничего не знаю. Внезапный дерзкий порыв толкает мою ладонь к вещице, когда голос Дамблдора пронзает тело разрядом испуга: — Странная штука время. Своенравное и неумолимое, оно меняет свою скорость вне зависимости от наших желаний: то бежит слишком быстро, то тянется, как малиновая жевательная резинка из Сладкого Королевства. Однако если мы не имеем возможности повлиять на его ход, мы можем прокручивать уже случившиеся эпизоды в надежде что-либо исправить. Мягкая улыбка волшебника, вышедшего из тени высокого стеллажа, и жест, которым он приглашает меня занять одно из кресел для посетителей кабинета, обнадёживают меня. Я с радостью перевожу дух и опускаюсь на мягко пружинящее сидение. Янтарное сияние свечей приятно контрастирует с синевой вечернего небосклона за окном — это только усиливает ощущение уюта и радости от того, что я нахожусь в тёплом кабинете вне досягаемости намечающейся бури. Передо мной источает соблазнительный аромат чашка травяного чая, а директор выглядит так добродушно. В неверном свете его лицо кажется ещё старше, только в мудрых глазах, окружённых сеточкой мимических морщин, можно разглядеть озорной блеск и лукавинку. Сегодня волшебник облачён в мантию аметистового цвета, на роскошной ткани серебряными нитями вышиты шестиконечные звёзды, точно такие же украшают колпак на седовласой голове. Дамблдор пододвигает ко мне хрустальную вазочку с засахаренным мармеладом. Вздыхаю и беру угощение, кошусь на постепенно сгущающуюся темноту за окном. Директор размешивает сахар в своей чашке, пристраивает ложечку на блюдце и, соединив кончики пальцев, миролюбиво спрашивает: — Как твои дела, Гарри? Прожёвываю мармелад и нарочито бодро отвечаю: — Всё хорошо, сэр. Дамблдор ведёт подбородком, пламя свечей отражается в стёклышках-полумесяцах, отчего я не успеваю понять характер его взгляда. — Что ж, это радует. Однако я не думаю, что тебе стоит скрывать что-либо от меня, — сделав значительную паузу, директор добавляет. — Тебе есть, что рассказать мне? Где-то я уже слышал подобный вопрос. Не без волнения встречаю внимательный взгляд волшебника и отмечаю, как затихают многочисленные подвижные механизмы, расставленные тут и там по всему кабинету. Он прав, нет смысла скрывать, и я более чем уверен, что Снейп успел поделиться с Дамблдором своими опасениями насчёт моего состояния. Сжимаю пальцами подлокотники и очень надеюсь на то, что мой голос не будет звучать испугано. — Шрам…он беспокоит меня. К тому же, меня мучают необычные видения. Что ж, моё откровение нисколько не удивляет волшебника, а я, в свою очередь, не удивляюсь отсутствию у него реакции. Конечно же, это мой замечательный профессор поставил директора в известность. Но вот пушистые брови Дамблдора сходятся к переносице, а рассеянный взгляд устремляется в бесцельное путешествие по затенённому кабинету. Конечно, Снейп ничего не знает о видениях, и подобная новость становится неожиданностью для директора. Я стараюсь утихомирить эмоции, готовые вот-вот разбушеваться от неизвестности, которая может таить в себе самые ужасные ответы на один-единственный вопрос. — Не буду обнадёживать тебя, Гарри, но и пугать тоже не стану. Я действительно не знаю причину подобного поведения твоего шрама. Если ты расскажешь мне подробнее, я, возможно, смогу развеять твои сомнения или… Оборвав предложение на полуслове, он указывает на чай, к которому я даже не успел притронуться. Когда я смыкаю ладони вокруг тёплой, но не обжигающей чашки и вдыхаю чудесный аромат, мне действительно становится немного легче. Может, там какие-то особые травы успокаивающие?.. — Итак, расскажи мне, в чём выражается твоё беспокойство? Сделав большой глоток, я делюсь с Дамблдором своими воспоминаниями и ощущениями. Когда я, наконец, замолкаю, директор медленно откидывается на спинку своего кресла. В этот раз на его лице застывает крайне озадаченное, даже хмурое выражение. Поразмыслив над чем-то, мне неведомым, он вновь обращает на меня своё внимание. — Ты действительно уверен в том, что видения — не просто фантазии твоего разума? — Безусловно, сэр! Видения были настолько ясные и правдоподобные, будто я — на самом деле змея! Более того, профессор Снейп вошёл в главные ворота замка через несколько минут после того, как я видел его в том зале. Это ли не доказательство реальности видений? Я так горячо отстаиваю свою правоту, что даже не замечаю, как несколько капель чая проливаются через край и приземляются на брюки. Директор обдумывает мои слова. Он покидает своё кресло и поднимается по каменным ступеням на высокий подиум, откуда хорошо обозревать круглый кабинет, устремляет свой взор в высокое стрельчатое окно. Отсюда снизу мне, к сожалению, не видно его лица, которое наверняка освещается сиянием полной луны, выглянувшей из-за тёмных туч. Опустив подбородок на сцепленные в замок ладони, я замечаю, как серебрятся пушистые волосы на виске волшебника и как благородно переливается бархат богатой мантии. — Магия — очень тонкая материя, Гарри. Даже сейчас, спустя тысячи сменивших друг друга поколений, волшебники не могут сказать, что они знают о магии абсолютно всё. Она меняется вместе с нами, становится более прекрасной или ужасающей — в зависимости от волшебников, но непременно захватывает дух и загадывает нам всё более неразрешимые загадки. С одной из таких загадок мы столкнулись лицом к лицу. Дамблдор оборачивается. Я смотрю на него и ощущаю, как сердце пропускает удар. Сейчас, в холодном свете луны, не разбавленном мягким свечением фитилей восковых свеч, директор выглядит как истинный волшебник в полном смысле слова. В невероятной красоты мантии, с длинными пушистыми бородой и волосами, словно сплетёнными из сияющих нитей, которые хочется потрогать, чтобы убедиться в их реальности, в глубоком колпаке и очках-половинках, с ясным взглядом и едва заметной улыбкой. Именно таких волшебников я видел в детских книжках. Именно таких волшебников я видел в своих мыслях, и что-то близкое к благоговению возникало в моей детской восторженной душе перед таким добрым и светлым магом. Тем временем, Дамблдор вновь отворачивается к окну и продолжает свою речь. Говорит он не очень громко, но достаточно для того, чтобы я мог слышать его, не напрягая слух. Голос его мягкий, обволакивающий, кажется, его даже можно потрогать. Поразительно, но одновременно он звучит убедительно и — так же, как в случае со Снейпом — заставляет внимать, не решаясь прервать своими неуместными комментариями. — Только магия, особенно тёмная, оставляет следы. Так, Волдеморт не мог исчезнуть бесследно, и я считаю, что он оставил напоминание о себе не только в виде шрама на твоём лбу, Гарри, но и что-то ещё. Мы должны узнать, что это, должны быть чрезвычайно внимательны, чтобы не пропустить ни единой зацепки, ни единого знака. Возвращаясь к твоим видениям, я не без стыда могу сказать, что теряюсь в догадках. То, что ты неизвестным образом смог проникнуть в сознание другого живого существа на большом расстоянии… Подобное доступно только весьма и весьма опытным магам — легилименторам. Конечно, стремительность Дамблдора никогда не сможет поспорить со стремительностью Снейпа, но даже для своего возраста директор двигается очень быстро. Ловко спустившись с подиума, он вновь занимает своё кресло. Опустив ладони тыльными сторонами на стол, волшебник подаётся вперёд, и я вижу, как решительность и уверенность в собственной правоте преображает его лицо. — Тело каждого из нас — это своеобразный сосуд для магии. Подобно тому, как родитель воспитывает те или иные качества в своём ребёнке, каждый волшебник растит и дисциплинирует свою магию. Чем больше он прикладывает усилий, тем могущественнее она становится. Бесспорно, многое зависит от способностей, заложенных при рождении, от природного дара. Я веду к тому, что магическая сила Волдеморта не могла просто раствориться в воздухе, она непременно должна была найти себе новый сосуд. С последним словом Дамблдора тишина разбрасывает свои задумчивые сети. Я ясно понимаю, что имеет в виду директор, но медленно открывающаяся истина не вселяет надежду в моё разволновавшееся сознание. Сглотнув, провожу влажными ладонями по коленям, перебираю стопами под креслом, не в силах найти удобное положение. Мысль о новом «сосуде», абсолютно безумная и неприемлемая, мелькает в голове, но я мгновенно отметаю её. Видимо, смятение отражается на моём лице, раз Дамблдор несколько виновато улыбается в бороду и, подливая в кружку чай, который чудесным образом не остывает, говорит тихо и мягко: — Я обещал не пугать тебя, но, насколько могу судить, не сдержал своего слова. Прости меня, Гарри. Я строю предположения, которые, к несчастью, находят подтверждения в книгах. Тем не менее, не стоит заранее отчаиваться и думать о худшем. Истина, столь надёжно скрытая, не откроется нам сразу, да и я из-за должности директора Хогвартса не могу покидать замок на длительный период в попытках добыть ценную информацию. Правда, у нас есть Орден, подавляющая часть которого работает в Министерстве Магии, а оно — первейший источник информации. Волшебник подмигивает мне, а я вновь принимаюсь за чай, который действительно успокаивает нервы. — Время уже позднее, но, думаю, у нас ещё есть полчаса для того, чтобы я успел рассказать тебе кое-что важное. Надеюсь, ты не будешь против, если мы расположимся вон там? — он указывает в сторону подиума. — Оттуда открывается изумительный вид. Директор не обманул меня, вид поистине чудесный. Высокое стрельчатое окно в пол выходит на восточную сторону замка. Наверняка, отсюда можно наблюдать рассвет. Сейчас природа не скупится на цвета и щедро окрашивает снежные сугробы в интенсивные оттенки синего. Сумеречная вуаль укрывает холмы, далёкие и величественные, они подпирают своими покатыми плечами пышные снежные тучи, завораживающие своей загадочностью и угрюмостью. В центре подиума оказывается круглый кофейный столик в компании двух уютных на вид кресел, обитых кремового цвета тканью. Завороженный красотой за окном, не сразу замечаю, как бесшумно к нам подплывает фарфоровый чайник, две чашки и вазочка с аппетитным мармеладом. С тихим стуком они касаются поверхности стола. — Я помню Тома Реддла ещё с его школьных времён. Тогда я занимал должность преподавателя Истории магии и всегда с интересом наблюдал за тем, как маленькие дети, которые, казалось, только вчера были на церемонии распределения по факультетам, постепенно вырастают во взрослых самостоятельных волшебников. Они дружат, влюбляются, учатся, радуются и разочаровываются — как каждый из нас. Том был интересной, заметной личностью, и я неустанно наблюдал за ним с повышенным интересом и вниманием. Харизматичный и талантливый, успешный и целеустремлённый, он собрал вокруг себя лучших из лучших учеников Слизерина, многих из которых ты знаешь не понаслышке: Беллатриса и Нарцисса Лестрейндж, Люциус Малфой, Северус Снейп — они являли собой ближайшее окружение Тома. Поверь, тогда, много лет назад, ничто не указывало на то, что этот молодой человек сможет вершить настолько страшные дела. Даже после того, как он покинул стены Хогвартса, я слышал о нём много чего интересного. — Например? — устраиваюсь удобнее в кресле и весь превращаюсь в слух. Дамблдор проводит пальцами по густой бахроме у основания подлокотников и продолжает: — Например, то, что он два года работал в лавке зелий в Лютном переулке. Хоть она и располагалась в столь необычном месте, овеянном тёмной магией, лавка пользовалась успехом, поскольку в ней можно было найти такие составы, каких не сыщешь во всей Великобритании. Я не знаю всей правды, но подозреваю, что за изготовлением многих из них стоял очень талантливый и опытный мастер. Я понимаю, что Дамблдор скромничает, говоря о своей неосведомлённости, и нахожу подтверждение в его лёгкой улыбке. — Профессор Снейп? Я даже отставляю чашку с недопитым чаем, когда директор делает утвердительный кивок. — Именно. Правда, сам он воздерживается от комментариев на данную тему. Едва удерживаюсь от того, чтобы не хмыкнуть: это в его стиле. — Однако я слишком долго живу на этом свете, чтобы не суметь разглядеть истину даже за самой нерушимой маской. Чего и следовало ожидать. На этом Дамблдор замолкает и, судя по всему, не ждёт от меня ответа. Без особого интереса наблюдаю за тем, как неумолимо раздуваются тучи, как дюйм за дюймом они скрывают темнеющее небо. — Что заставило его в одночасье сорваться с места и покинуть Великобританию? Да, он уезжает в Албанию для того, чтобы обучаться у одного выдающегося волшебника. Тогда почему спустя несколько лет он накладывает на него Заклятие Забвения и возвращается оттуда совершенно другим человеком, раз вы утверждаете, что тот Том Реддл, которого вы знали, не был способен на убийство? Почему он величает се6я Тёмным Лордом, почему превращает лучших друзей в Пожирателей Смерти и начинает убивать каждого, кто подходит под описание Избранного? Я резко замолкаю, медленно осознавая, что я только что наговорил, и каменею под пронзительным и неоднозначным взглядом директора. Помрачнев, он бездумно гладит бороду, шевелит губами, которые выдают его лёгкую растерянность, но вскоре берёт себя в руки. — Вижу, ты многое успел разузнать. Что ж, это несколько облегчает мою задачу. Тяжело и даже как-то по-старчески вздохнув, Дамблдор отходит к краю подиума и замирает в таком положении, что я могу видеть лишь его спину, укрытую мантией и пышными нитями седых волос. Когда он всё-таки поворачивается ко мне лицом, я вижу отражение растерянности и глубочайшей усталости в выражении его лица, в постановке головы и даже интонации голоса. Не то чтобы я испытал шок в тот момент, но увидеть директора, Дамблдора, одного из самых могущественных волшебников в момент слабости… — Можешь ли ты представить себе, Гарри, скольких людей мне пришлось подвергнуть опасности? Десятки рискуют своими жизнями для того, чтобы раздобыть достоверную информацию о планах Реддла с того момента, как у меня появились первые подозрения на его счёт. Летним вечером я пригласил твоих родителей и поведал им о Пророчестве. Лили долго не могла поверить в то, что именно Том Реддл, которого она хоть поверхностно, но знала, совершает эти чудовищные нападения на семьи магов. — Я всегда говорил ей, что она слишком добра к тем, кто этого не заслуживает, — подавленно бормочу и опускаю подбородок на подставленные ладони. Дамблдор отвечает не сразу, видимо, подбирает нужные слова, но когда он подходит ко мне и касается рукава джемпера, его мягкий, почти бархатный голос окутывает меня: — Не буду спорить с тобой, Гарри, потому что ты прав, но именно это и отличало её от всех остальных. Её светлая душа не могла мириться с тем, что кто-то способен убивать других людей, а кому-то приходится служить на стороне зла во имя добра для самых близких людей. Догадка наверняка вспыхивает в моём вмиг взметнувшемся взгляде, раз директор горько качает головой. Очень осторожно похлопав по моей ладони, он безмолвно приглашает меня следовать за ним. Мы спускаемся с подиума, удаляемся вглубь кабинета, где за стройными стеллажами, рядом с большой, но утончённой моделью Солнечной системы, выполненной из почернённого серебра, на золотой жёрдочке гордо восседает любимая птица Дамблдора, феникс Фоукс. Это чудесное создание ещё с детства вызывало во мне трепет и восхищение, к тому же, Фоукс — первый и последний феникс, которого я видел собственными глазами, а не на страницах детских книжек. Увидев своего хозяина, птица приосанивается и, слегка расправив крылья, склоняет огненную голову, увенчанную тонким веером солнечно-жёлтых перьев, в приветственном и одновременно уважительном жесте. — Да, Лили плохо переносила то, что Северус общался с Томом, а в последствии стал Пожирателем Смерти, хотя и из благих побуждений, если можно так выразиться. Именно ему мы обязаны первейшей информацией о делах Волдеморта, и именно его она хотела сделать Хранителем. Спрятав руки в карманах, я склоняю голову на один бок и заворожено смотрю на то, с какой лаской Дамблдор гладит нежное оперение на грудке феникса. — Так почему не сделали? — глухо отзываюсь. Волшебник поворачивает голову в мою сторону и улыбается так, как обычно делают взрослые, объясняя детям простые истины. — Мой мальчик, стань Северус Хранителем, это сразу бы увеличило шанс того, что Волдеморт смог бы проникнуть в ваш новый дом. Заклятие Фиделиус — одно из самых сложных, а сложная магия, как правило, штука хитрая. Чтобы тебе было понятно, вспомни о Выручай-Комнате: очень многое зависит от того, что ты просишь у неё, поэтому даже самая, казалось бы, точная формулировка может оставить лазейку для нежелательных гостей. Тоже самое и с заклятием Фиделиус. Медленно приблизив ладонь к чудо-птице, я касаюсь изящного изгиба сложенных крыльев. — С заклинанием мне всё понятно, но, директор, насчёт профессора Снейпа…Это же настоящий абсурд! То, что Хранителем стал не он, а этот жалкий трусливый Питер Петтигрю, — это разве не рискованно? Да, они оба — Пожиратели Смерти, но в отличие от профессора Питер — самый настоящий предатель. Профессор ни за что не выдал бы мою семью… Прошу прощения. Поморщившись от дискомфорта в резко сжавшемся горле, я возвращаюсь к директорскому столу и сажусь в кресло, которое занимал ранее. За окном прямо на уровне глаз луну поглощает снежная туча, отбрасывающая густую и мрачную тень на снежный покров, тускнеют мелкие кристаллики снега, облепившие узкий подоконник. Складывается такое впечатление, что туча намеренно бездействует, осторожно подкрадывается к замку, чтобы уже потом обрушиться на него непрекращающимся снегопадом. Тихий шелест ткани о каменный пол извещает меня о том, что директор приближается ко мне, а уже спустя мгновение я ощущаю тяжесть его ладоней на своих плечах. — Жизнь очень загадочна и непредсказуема, Гарри. Она способна настроить друг против друга лучших школьных друзей или заставить одних подчиниться другим. Она может незаслуженно отбирать целые года, десятки лет, а может даровать спасение в лице тех, от кого мы меньше всего этого ждём. Не вороши прошлое, Гарри, не ищи виноватых и, уж тем более, не таи в себе чувство ненависти и мести — это делает нас хуже тех, из-за кого нам приходится страдать. В конечном итоге, все наши деяния — плохие и хорошие — возвращаются к нам зачастую в несколько необычном виде. Я старательно храню молчание, ибо слишком многое томится в моей душе, переворачивается, как в калейдоскопе, в голове, и, боюсь, мне не удастся придать осмысленную форму хотя бы одной из мыслей. То ли отсутствие зрительного контакта с Дамблдором, то ли его тёплые ладони, до сих пор покоящиеся на моих плечах, так действуют на меня, но мне удаётся выудить самую яркую, а оттого самую болезненную мысль. Голос резко садится, словно я до этого кричал часа два, не умолкая: — Только однажды это не сработало. Мама пожертвовала собой ради меня. Тогда она встала между мной и Волдемортом, раненая, опустилась на колени, закрывая меня собою, и просила о том, чтобы он убил её, но только не меня. Она отдала свою жизнь в обмен на мою… Чувство, словно все внутренние органы разом окаменели, возвращается ко мне, а перед внутренним взором так и стоят влажные глаза мамы, когда она обернулась, чтобы взглянуть на меня в последний раз. Впоследствии я долго не могу вспомнить, чем закончился разговор и когда директор успел проводить меня до двери, так как я прихожу в себя только возле статуи горгульи. В ужасно избирательной памяти всплывают слова Дамблдора о том, что он знаком с тем самым Леотримом, у которого учился Реддл, и не более того. На этом нить разговора обрывается. Сколько раз я зарекался не вести ни с кем разговоры на тему смерти родителей. У меня получается держать себя в руках, а память словно покрывается тонкой плёнкой забытья, похожей на вакуум, но стоит кому-то затронуть эту тему, плёнка рвётся, оголяя живые нервы, и меня уносит. Три месяца уже прошло, а чувство потери такое же сильное, как и прежде. Шаги сбиваются на последних ступеньках, когда я замечаю одинокую мрачную фигуру профессора зельеварения возле горгульи. Скованно пожелав доброй ночи, я уже хочу обогнуть Снейпа, но его ответ останавливает меня: — Отнюдь, Поттер, я здесь исключительно по вашу душу. Мой раскрытый в немом удивлении рот заставляет профессора устало закатить глаза. Не удостоив меня ещё хотя бы словом, он едва различимо хмыкает и обходит меня. Гладкая чёрная ткань его мантии скользит по моей ладони и неумолимо устремляется вслед за своим строгим хозяином. Гулкое эхо стремительно удаляющихся шагов приводит меня в чувства. Тяжело выдохнув, оборачиваюсь вокруг своей оси и догоняю Снейпа, с трудом подстраиваюсь под его широкий шаг, но не решаюсь поравняться с ним, а следую с небольшим отставанием. Как и следовало ожидать, наш путь лежит в сторону Гриффиндорской башни. Глядя на его прямую спину и гордо расправленные плечи, вспоминаю слова Дамблдора о вынужденной роли Снейпа. В голове не укладывается, как ему удалось не утратить самообладания, да и вообще, как ему удалось не потерять самого себя, не сломаться, потому что такой судьбы, какая выпала ему, даже врагу не пожелаешь. Я ни за что бы так не смог. Я едва ли выдерживаю действительность после смерти родителей. Ладони начинают гореть от того, что мне до скрипа зубов хочется вновь дотронуться до его мантии в попытке привлечь внимание, хочется спрятаться в тепле его рук, как маленькому обиженному ребёнку. Я никогда не смогу стать таким же сильным, как он, но я хочу, чтобы он просто был рядом, а не отдалялся от меня, не объясняя причины. Просто он — моя последняя зацепка в этой жизни. Больше мне не за что держаться. Мысль, которую по праву можно назвать гениальной, озаряет моё сознание. — Прошу прощения, профессор, но ведь вы, насколько я помню, владеете искусством легилименции? Мерлинова борода, одно только чудо тормозит меня в паре дюймов от профессорской спины, когда тот резко останавливается посреди лестничного марша, ведущего прямиком к портрету Полной Дамы. Кашлянув, неловко спускаюсь на три ступени, что ещё больше усугубляет разницу в росте, которая и без того велика. Книга, раскрытая наподобие «птички» страницами вниз, лениво проплывает мимо (наверняка, кто-то из Гриффиндорцев зачаровал) и привлекает внимание Снейпа. Задев краями тихо шуршащих страниц волосы на моей макушке, она ныряет под лестницу, а взгляд профессора останавливается на моём лице. — Память тебя не подвела, — медленно отвечает он, и я различаю нотки подозрения в низком голосе. — Может, вы сможете объяснить мне мои видения и то, как я смог… Мигом помрачневший Снейп растаптывает все мои попытки связать слова в осмысленные предложения. Он мягко ступает на нижнюю ступень, и теперь нас разделяет ещё две точно таких же. — Видения? Тру двумя пальцами переносицу, поправляю съехавшие очки. Не найдя места собственным рукам, просто прячу их за спиной. До нас долетает гул наконец разыгравшейся бури: буйный ветер со всего размаха наваливается на окна, заставляя стёкла надрывно гудеть от подобного напора. — Именно видения. Я говорил об этом с директором. Он сказал, что подобное проникновение в чужой разум доступно лишь очень опытным легилименторам. Очень сомневаюсь, что я отношусь к их числу, поэтому и спрашиваю у вас… Окончание моей речи перекрывается резким и оглушительным звоном стекла: особо крупная ветка, видимо, отломившаяся от дерева с Запретного леса, подхватывается вихрями урагана и ударяет точно в витражное окно. Ветер в сопровождении мокрого снега, присвистывая и улюлюкая, торжественно вваливается в башню и мигом задувает ближайшие к окну факелы. Полумрак закутывает лестницу в тёмное одеяло, стирая светотени с лица профессора, который так же, как и я, оборачивается в сторону источника шума. Всё замирает во мне в ожидании. Собственный голос в мыслях убедительно нашёптывает подняться на две ступени, как тут же перебивает самого себя и надрывно кричит о том, что не стоит этого делать. К чертям. Темнота сомкнувшихся век. Ноги проявляют чудеса координации и безошибочно перешагивают через одну ступень. К чертям все мои убеждения в том, что я действительно перехожу границы допустимого. К чертям все его слова о том, что он делает это исключительно ради моего блага и что о его личных чувствах не может быть и речи. Если бы у него не было чувств, он бы вообще не реагировал на меня и мои слова. Опыт же показал, что ему вовсе не безразлично моё душевное состояние. Язык становится недееспособным, так же, как и пальцы, сомкнувшиеся на мантии профессора. Дужка соскочивших с переносицы очков прижимается к виску, и я с вмиг пересохшим горлом ощущаю, как замирает его грудь под моей щекой — он перестаёт дышать. Вдруг диафрагма приподнимается и, прежде чем Снейп успевает что-нибудь произнести, я резко отстраняюсь от него, одновременно открывая глаза, насильно отворачиваю голову в другую сторону и чуть ли не вприпрыжку преодолеваю оставшуюся часть лестничного марша. Звук плавно отъехавшего портрета совпадает с тихим треском вновь вспыхнувших факелов. *** Наступившее утро становится переломным для Невилла. Сегодня воскресенье, поэтому мы с друзьями планируем пойти в Хогсмид. Правда, последствия вчерашней бури несколько корректируют наши планы: всех студентов задерживают в замке до тех пор, пока с территории не уберут вырванные с корнями деревья и обломки веток. К счастью, процесс уборки занимает немного времени, и уже сразу после завтрака шумная толпа галдящих студентов высыпает из южных ворот замка и направляется в сторону магической деревни. Рон и Гермиона идут впереди, держась за руки, и о чём-то тихо переговариваются, за ними Джинни, закутанная в гриффиндорский шарф, и Полумна в ярко-бирюзовой куртке и канареечного цвета шарфе, их смешат и поддразнивают одинаково одетые близнецы. Позади всех идёт Невилл, и вид у него, в отличие от всех, далеко не одухотворённый. Низко опустив голову, друг бездумно следует за остальными, как хвост. От его шаркающих шагов кучки свежего снега, ещё не притоптанного десятками ног, рассыпаются в морозном воздухе и оседают на носках ботинок Невилла. — Что-то случилось? — равняюсь с другом, смотрю на него и разве что не охаю от удивления. Такого выражения я никогда не видел на его привычном жизнерадостном лице: неподвижное, будто застывшее, без малейшего намёка на нормальные человеческие эмоции. От стеклянного взгляда неприятный холодок пробегает вдоль позвоночника. — Случилось, Гарри. Случилось ещё давно. Его голос подозрительно хрипит, грозясь сорваться. Я подозреваю, в чём дело, но впервые в жизни не знаю, как подступиться к Невиллу. Он спасает меня от мук и продолжает таким же безжизненным тоном: — Мои родители…их уже не спасти. Беллатриса хорошо постаралась, колдомедики оказались бессильны. Бабушка скрывала от меня правду. Они почти мертвы, с той лишь разницей, что всё ещё дышат и немного ходят. Живые растения… Они никогда не смогут покинуть Госпиталь. Мне кажется, что я глохну. Звуки, наполняющие улицы магической деревни, разом приглушаются. Становится дурно от того, что я оказываюсь бессилен перед лицом открывшейся правды. Я ничего не могу сделать, даже поддержать Невилла, потому что осознание того, что друг теперь фактически становится сиротой, как и я, убивает тихо и медленно. — Ребята, давайте зайдём в Три Метлы? — предлагает Рон, и все сразу же соглашаются. Я суечусь, бросаю беспомощные взгляды на спины ничего не замечающих друзей, пока не останавливаюсь на волнистых белокурых волосах. Полумна, вот кто мне нужен. Задерживаю её возле самого входа, пообещав друзьям, что мы сейчас к ним подойдём. — Что ты хотел, Гарри? — просветлённый взгляд больших глаз скользит по моему лицу, слабая улыбка трогает слегка обветрившиеся губы девушки. — Полумна, ты бы не могла поговорить с Невиллом? Ему сейчас очень тяжело, а я… Кончики пальцев совсем замерзают, и я прячу ладони в карманах куртки, в то время как подругу, по-видимому, холод нисколько не беспокоит. Белокурая голова плавно склоняется к плечу в понимании, улыбка тает, а на белокожем лице Полумны появляется столь несвойственная ей серьёзность. — Конечно, Гарри, я обязательно поговорю с ним. Поблагодарив подругу, я придерживаю дверь, пропускаю её в тёплый зал Трёх Мётел и только потом вхожу сам. Ребята уже сидят за одним из самых больших столов, перед ними поблёскивают наполированными бочками кружки со сливочным пивом. Джинни и Рон звонко смеются, видимо, над шутками близнецов, Гермиона нетерпеливо постукивает пальцами по столешнице, но, заметив меня, немного расслабляется. — Куда вы пропали? — шепчет она, когда я занимаю свободный стул рядом с ней, а Полумна садится рядом с поникшим Невиллом. Делаю несколько глотков сливочного пива и ненамеренно передёргиваю плечами от прохладного напитка. Джинни замечает это, почему-то покидает своё место и удаляется в сторону барной стойки, за которой хлопочет мадам Розмерта. — Надо было кое-что обсудить с Полумной. Давай всё потом, в замке. Подруга не возражает и быстро включается в завязавшийся разговор о предстоящих рождественских каникулах. Сегодня в Трёх Мётлах много людей, все столики заняты, в их лакированной поверхности отражаются мягкие ореолы зачарованных свечей, плавно покачивающихся в такт приятной музыке, которая льётся откуда-то из-под высокого потолка. Я немного отклоняюсь вбок и выискиваю глазами Джинни, что удаётся мне не сразу, но вот рыжая волна волос мелькает между широкополыми шляпами двух волшебников — увлекательный разговор застаёт их прямо в проходе между двумя рядами столов, — а уже через две минуты подруга возвращается к нам не с пустыми руками. Вопросительно выгибаю брови, когда она ставит передо мной кружку горячего пунша. — Тебе надо согреться, — свой ответ Джинни сопровождает заботливым прикосновением тёплых пальцев к моей замёрзшей ладони. Мне только и остаётся, что благодарно посмотреть на неё и приняться за напиток, с огромным удовольствием ощущая, как тепло растекается от горла и желудка по всему телу. Когда я откидываюсь на высокую спинку стула, согревая ладони о кружку, и плавно скольжу взглядом по лицам друзей, я понимаю, что не только физическое тепло окутывает меня, но и тепло душевное. Джинни, без привычной в дни занятий косички, рыжие гладкие пряди соскальзывают с узких плеч и переливаются золотом, когда она, смеясь, слегка запрокидывает голову назад. Невилл, чьё лицо приобретает осмысленность, прежде бледные щёки оживляются нежно-розовым румянцем и сидящая к нему вполоборота Полумна, её маленькая бледная ладошка соединена с ладонью Невилла. Фред и Джордж, похожие, как две капли воды, в одинаковых шарфах и куртках, одинаково подпирают щёки и стараются перекричать друг друга в желании рассказать лучшие шутки. Я всегда откровенно завидовал неугасимому оптимизму парней и их способности верить в чудеса, невозможные даже в нашем волшебном мире. Яркий пример тому, что два года назад, по окончании Хогвартса, они не стали Министерскими работниками, как того желали Молли и Артур, а открыли свой магазинчик Весёлых и Полезных товаров от Уизли прямо в Хогсмиде, который составляет неслабую конкуренцию Сладкому Королевству. Более того, одну из комнат, не смежную с просторным двухуровневым помещением магазина, они приспособили под жильё и теперь могут заниматься любимым делом, не выходя из дома в полном смысле слова. Сами они объясняют эту идею тем, что не представляют скучной жизни в Министерском болоте, и я абсолютно с ними согласен. К тому же, мы все очень довольны их решением, потому как можем видеться с близнецами до сих пор. Даже учителя оказываются не в силах усмирить огонь, который волнами расходится от братьев, стоит им переступить порог школы. Остаётся только удивляться, как им это удаётся — насколько мне известно, бывшим ученикам не разрешается посещать школу без особой надобности. Да, и откуда они взяли деньги на магазин — это тоже загадка. Гермиона смущённо поджимает губы в попытке скрыть сияющую счастьем улыбку, когда Рон, увлечённый шутливым спором с Фредом, пододвигает свой стул поближе и обнимает девушку. Кстати, он уже не выглядит таким обиженным, как пару дней назад. Видимо, осознал глупость своей ревности (иначе это никак нельзя назвать) и понял, что, несмотря ни на что, он и остальные всегда будут моими бесценными друзьями. — Гарри, ты же поедешь к нам на рождественские каникулы, ведь так? — вдруг спрашивает Рон с каплей сомнения в голосе. Оставляю кружку, прячу ладони под столом и вцепляюсь пальцами в штанины. Заметив, что ребята в мгновение ока прекращают разговор и поворачивают головы в мою сторону, скованно откашливаюсь и утвердительно киваю. Моё первое Рождество без родителей… Через полчаса улица встречает нас красивейшим снегопадом. Запрокинув голову, я прикрываю глаза и позволяю крупным снежинкам оседать на моё лицо и очки. Тут и там раздаётся хруст десятков чужих шагов, гудение множества голосов, в конце улицы задорно играет флейта, и только ощущение близкого тепла человеческого тела говорит о том, что я здесь не один, а с друзьями. Кто-то слабо тянет меня за рукав, и мне приходится открыть глаза. — Ребята решили зайти в Магазинчик близнецов, чтобы купить сахарные перья, но прежде я хотела сказать тебе, что Невилл чувствует себя немного лучше. Добрая улыбка трогает губы Полумны, когда я искренне благодарю её. От сердца отлегает, когда я вижу более-менее ожившего друга. Дорога занимает большой промежуток времени, хотя идти от силы минут десять: неугомонные Фред и Джордж то и дело забрасывают нас снежками, вызывая приступы неудержимого смеха даже у Невилла, а потом и вовсе начинают дёргать за края шарфов со спины, стараясь если не задушить, то как минимум повалить на заснеженную дорогу. Дойдя до пункта назначения, мы почти в один голос ахаем и, как большинство случайных прохожих, прилипаем к стеклянной витрине. Маленькие снеговички, выполненные из нежнейшего безе, с карамельными руками и глазами из разноцветного сахарного драже, ютятся тут и там на мармеладных холмиках, обсыпанных сахарной пудрой — точно такой же, какая медленно падает из-под импровизированного куполообразного небосвода, фигурные звёзды на котором слеплены из румяного песочного теста. Здесь действительно есть, на что полюбоваться. Ребята постарались на славу. Насмотревшись, девочки спешат к входу, их глаза буквально сияют в предвкушении, Рон с Невиллом не отстают ни на шаг. Я восхищённо присвистываю и мгновенно перехватываю довольные улыбки братьев, которые, обняв меня за плечи с обеих сторон, пускаются в красочный рассказ о своих новых изобретениях. Правда, попасть вовнутрь нам удаётся не сразу: группа гриффиндорцев-третьекурсников создаёт неразбериху прямо посреди крыльца, стараясь как можно быстрее собрать разноцветные сладости, просыпавшиеся через край доверху наполненных бумажных пакетов. Сквозь гомон детских голосов я различаю нетерпеливое бурчание Рона, который первым ступил на крыльцо. Зазевавшись, вырисовываю носком ботинка круги на свежем снегу, бросаю короткий незаинтересованный взгляд вглубь улицы, которая узкой и стремительной змейкой убегает вверх между пряничными домиками, и замираю на полувдохе. Он такой…необыкновенный. Пушистый белый снег на чёрных-чёрных волосах и такой же идеально-чёрной мантии становится чем-то сюрреалистическим, иррациональным в строгом образе мастера зельеварения. Не то чтобы он выделялся из общей массы волшебников, также облачённых в длинные чёрные мантии, окропленные бесстыдно-сияющим снегом, но именно его образ вызывает во мне безмолвное восхищение. Каково моё удивление, когда он, едва заприметив меня, начинает уверенно двигаться в мою сторону. — Можете не сомневаться, Поттер, я совершенно реален, — он верно расценивает моё замешательство и снисходительно приподнимает брови, чем заставляет меня стушеваться. — Прошу следовать за мной, нас ждёт небольшая прогулка. Подобрав край мантии, он ловко разворачивается, отчего снег недовольно скрипит под его каблуками, и начинает движение в ту сторону, откуда пришёл. Прихожу в себя, сетуя на собственную растерянность и привычку пялиться на своего профессора дольше, чем позволяют приличия, бегло прощаюсь с растерянными друзьями и бегом нагоняю Снейпа. Косясь на своего высокого спутника и учащённо дыша, я диву даюсь. То, как ему удаётся не задевать встречных прохожих, — загадка. В отличие от меня, путающегося под ногами волшебников, он изящно проскальзывает между людьми, как солнечные лучи в просветы прохудившихся досок, при этом не замедляя и не сбивая свой важный, умеренно быстрый шаг. Громко вздыхаю, не стремясь скрыть облегчения, когда оживлённая часть деревушки остаётся позади. Впереди белыми ручейками растекаются узкие улочки, чьи русла надёжно удерживаются невысокими каменными домишками с резными ставнями, деревянными балкончиками и миниатюрными дымовыми трубами, многие из которых выпускают сизые облачка дыма. Здесь совсем немного прохожих, не более десяти, а на той улице, какую выбирает Снейп, — вообще никого. К счастью, он замедляет шаг, и я могу спокойно идти бок о бок с ним. Лёгкий и непривычно ласковый для зимы ветерок теребит пряди волос профессора, открывая моему взору его вполне умиротворённое лицо. Острый подбородок не задран, но даже сейчас его голова сохраняет гордую посадку. Только в том, как он с лёгким интересом созерцает медленно проплывающие мимо фасады, как расслаблены его лицевые мышцы, не усиливающие чёткость мимических морщин, не сжимающие губы в недовольную полосу, как его привычно-бледная кожа становится благородного оттенка слоновой кости в рассеянном свете послеобеденного солнца, в драгоценном сиянии снежных кристалликов… Во всём этом есть нечто чарующее, отчего я вновь без малейшего укора мирно посапывающей совести всматриваюсь в этого многогранного и притягательного для меня человека и с трудом верю в то, что нас по-прежнему разделяют и будут разделять более чем пятнадцать лет жизни, прожитой им до моего появления на свет. Он плавно и незаметно переводит взгляд с остроконечной кирпичной башенки на моё наверняка мечтательное лицо. Запоздало захлопываю приоткрытый рот, чем зарабатываю насмешливый, но совершенно безобидный взгляд. — Директор посвятил меня в детали вашего разговора. Однако я желаю услышать всё, так сказать, от первоисточника. В горьком сожалении пинаю ни в чём не повинную шишку — одну из тех, что темнеют на снегу неподалёку от раскидистой ели. Снейп полностью поворачивает ко мне лицо, вытянутое в святом удивлении: — Неужели ты полагал, что я ничего не узнаю? Как оказывается, его удивление наигранное, потому как в глубоком голосе слышится не особо тщательно замаскированная улыбка. Взглянув на профессора поверх очков, кривлю губы и отрицательно качаю головой. — Нет, потому как я знаю, что это бесполезно. Мой ответ его вполне устраивает, а я спешу добавить, предварительно оглянувшись по сторонам: — Думаете, нас никто не услышит? Он тоже смотрит по сторонам, скорее для вида, и отвечает: — Я уверен, что нас никто не услышит. С трудом контролирую мимику, когда профессор выделяет интонацией слово «уверен». Когда я заканчиваю свой рассказ, узкая улица резко врезается в поляну, по форме напоминающую то ли неправильный круг, то ли слегка кривой овал. Ближе к центру поляны располагается круглый фонтанчик, замёрзший и покрытый приличным слоем снега, в компании одинокой деревянной скамейки. Место это тупиковое, к тому же глухие стены домов с одной стороны и линия соснового леса с другой служат надёжной защитой от зимних ветров, поэтому здесь удивительно тихо и даже немного теплее. Я никогда не бывал здесь прежде, но моментально влюбляюсь в это местечко. Снейпу оно тоже приходится по душе, раз он глубоко вдыхает необычайно свежий воздух и присаживается на скамейку, предварительно смахнув с неё снежинки. То ли это пунш всему виной, то ли необычный магнетизм данной поляны, но, когда я сажусь рядом с профессором и принимаю расслабленную позу, моментально погружаюсь в тягучее, как засахаренный мёд, ощущение тепла и комфорта. Сейчас причина, по которой мне пришлось покинуть весёлую компанию друзей, кажется не такой уж печальной. Тихо крякнув, я ёрзаю на месте и пристраиваю ступни вытянутых ног на бортике фонтанчика. Реакция Снейпа не заставляет себя ждать. — Изящества манер тебе не занимать, — хмыкает он, но, опять-таки, беззлобно, в ответ на что я театрально развожу руками: мол, куда мне до вас. А ведь это чистая правда: мне только остаётся восхищаться тем, как ему удаётся сохранять аристократичное достоинство в расслабленных плечах, в закинутой ноге на ногу и ладонях, покоящихся на верхнем колене. — Ответьте, профессор, почему я вижу всё глазами змеи? Неужели она — всего лишь плод моей буйной фантазии? Что-то необычное мелькает в выражении лица Снейпа. На какую-то долю секунды мне кажется, что он вот-вот раскроет тайну. Всё замирает во мне в томительном ожидании, но вот он отворачивается и нагоняет на себя привычную сдержанность. — Пойми, не все вещи и события однозначны. Природа многих из них настолько туманна и необъяснима, что мы не всегда можем давать им определённую оценку. Его голос. Тихий и глубокий — он использует его, как искусные чары. Ничего импульсивного, непродуманного. Как тонкая незримая паутина, он окутывает и обволакивает ничего не подозревающую жертву, и я бы рад отдаться в его власть, но что-то настойчиво дёргается в моей груди, из последних сил подавая знаки протеста. Я покидаю своё место и останавливаюсь напротив него. — Вы говорите совсем как директор. Мне не удаётся скрыть негодование, что, конечно же, не ускользает от внимательного Снейпа. Не привыкнув смотреть на собеседника снизу вверх, он тоже встаёт, чем стремительно восполняет разницу в росте, и коротко спрашивает: — То есть? — Загадками. Совершенно непонятными. Он лишь снисходительно кривит губы. Спрятав руки за спиной, неспешно огибает фонтанчик и откликается, только лишь когда останавливается у его противоположного края: — На что, позволь узнать, ты надеялся? Тон его осторожный, как поступь хищника, завидевшего жертву. Опускаю голову и разочарованно вздыхаю: всё опустилось до той отметки, на которой мы остановились вчера, на лестнице башни Гриффиндора. А я надеялся… — На откровенность и понимание. На доверие. Он смотрит на меня так, будто знает чуточку больше, чем нужно. Чуточку больше, чем я сказал. Внимательный прищур не сулит ничего хорошего, а тон, хоть и вежливый, означает, что ему приходится говорить о том, что не доставляет ему ни малейшего удовольствия: — Хочешь откровенность? Хорошо. Ничего нет хорошего в том, что подобный вид ментальной связи установился между тобой и другим живым существом. Если ты, хоть и ненамеренно, но можешь проникать в чужое сознание, соответственно, то же самое может случиться в обратном направлении. Ты должен научиться контролировать свои эмоции, дисциплинировать свои мысли — в противном случае ты становишься весьма и весьма уязвимым. Я обсужу с Дамблдором этот вопрос. И ещё: думаю, что в семнадцатилетнем возрасте ты можешь ясно осознавать такую простую истину, как то, что не всё случается так, как нам того хочется. Я откровенно теряюсь. Последняя его фраза настолько разнится по смыслу и содержанию со всем предыдущим, что я начинаю сомневаться, правильно ли я её истолковал. Ни один мускул не вздрагивает на его лице под моим пристальным и, боюсь, наглым взглядом. В подсознании зарождается несмелая мысль о том, что Снейпу наверняка не впервой сталкиваться с подобным зрительным контактом. — Говоря простыми словами, вы не желаете, чтобы я докучал вам излишним вниманием? Мои слова вводят его в состояние крайнего изумления, но он быстро берёт себя в руки и, возведя глаза к небу, беззвучно шевелит губами, будто ища у самого Мерлина ответ на вопрос, почему я такой дурак. Снежный пейзаж обступает его мрачную фигуру, заблудившийся ветерок играет краем мантии, катает его по полу, как котёнок — клубок шерстяных ниток. — Из всего сказанного мною ты уделил внимание самой малозначительной вещи. Он не спрашивает, он констатирует факт с самым обречённым видом, на какой он вообще способен. М-да, с догадкой о вопросе к Мерлину я не ошибся. — Вы можете назвать причину? Фонтанчик разделяет нас, такой же холодный и покрытый надёжной коркой льда, как и Снейп. Ума не приложу: он действительно считает факт своего отдаления от меня самой малозначительной вещью или только говорит так? Сконфуженно моргаю, когда мне каким-то образом удаётся пропустить момент приближения профессора. Взвесив все «за» и «против», он устало цокает языком. Имя моей матери, прозвучавшее очень тихо в установившемся безмолвии, ставит жирную точку в разговоре и вместе с тем огромный знак вопроса в моей голове. *** — Как ты думаешь, что бы это могло быть? — в надежде смотрю в лицо отчего-то смутившейся Гермионы. Почти беззвучно откашлявшись, она загибает уголок странички справочника по Астрономии и, отложив его, задумчиво потирает ладони. Видимо, заметив моё непонимание, подруга всё-таки подаёт голос. — Гарри, я более чем уверена, что знаю, о каком предмете ты ведёшь речь, но, боюсь, что… Её и без того слабый потенциал угасает. Не в силах смотреть на меня, Гермиона покидает своё кресло и отходит к ближайшему окну. По возвращении в замок после…хм, весьма странной беседы со Снейпом я вспоминаю о необычном миниатюрном механизме, который заметил на директорском столе и, не раздумывая, обращаюсь за помощью к Гермионе. В точности описав его внешний вид, я ожидаю услышать что угодно вплоть до того, что подруга и знать не знает о подобном предмете, но только не то, что выходит в итоге. Оглянувшись на тех самых третьекурсников, шуршащих обёртками от сладостей возле камина и не обращающих на нас ни малейшего внимания, я также покидаю своё место. Опираясь коленом о мягкий подлокотник, подаюсь немного вперёд для того, чтобы положить ладони на прохладный подоконник и заглянуть в лицо Гермионе. Я никак не могу взять в толк, что могло настолько сильно смутить её, и стараюсь это выяснить. После недолгих уговоров она, наконец, сдаётся: Гермиона в принципе не умеет долго давать отпор. Это как в случае со списыванием её домашних заданий по тому или иному предмету. — Устройство именуется Хроноворотом. Штука довольно редкая в руках рядового волшебника, все экземпляры хранятся в Министерстве Магии. В противном случае особым Отделом строго регулируется, где, у кого и в течение какого срока находится каждый из них. — С чего вдруг такое повышенное внимание к столь маленькой штуковине? — удивляюсь я, пока плохо понимая, в чём заключён подвох. Гермиона оседает на край подоконника, растерянно и в неверии глядя на меня широко распахнутыми глазами. — Ты в своём уме? Эта маленькая штуковина, как ты выражаешься, позволяет владельцу перемещаться в прошлое, даря ему возможность несколько корректировать уже случившиеся события! Настаёт мой черёд теряться. Из ног уходит вся сила, отчего я спешу присесть в кресло. Так вот что имел в виду Дамблдор, когда говорил о возможности что-либо исправлять в прошлом!.. Перекинув ноги через подлокотник, скрещиваю лодыжки и с внезапно охватившим меня волнением задаю вопрос: — Я так понимаю, этот Хроноворот может перенести меня на сколь угодно большой промежуток времени? Гермиона заметно мрачнеет. — Именно этого я и боялась. Время — очень хитрое и переменчивое, Гарри, у него есть свои правила и законы, которым ты обязан следовать, — затем, продвинувшись по подоконнику, она протягивает руку и накрывает мою ладонь своей, а её лицо приобретает то примирительное выражение, какое я часто наблюдал у мамы. — Я знаю, о чём ты подумал, и также знаю то, что даже Хроноворот не поможет тебе оживить своих родителей. Убираю ладонь и отворачиваюсь, борясь с чувством горького разочарования, хотя прекрасно понимаю, что Гермиона права: никакая магия не вернёт их. Чтобы хоть как-то приободрить меня, подруга легонько касается моего плеча и произносит привычным уверенным тоном: — Признаюсь, у меня был один Хроноворот на третьем курсе, — опережая мою изумлённую реплику, она ведёт бровями и добавляет. — Профессор МакГонагалл дала мне свой, чтобы я успевала быть на двух разных занятиях одновременно, но это весьма и весьма сложно: человеку нельзя попадаться на глаза другому-самому-себе и людям, чтобы не вводить их в замешательство своим присутствием в двух местах одновременно. В общем, я чуть с ума не сошла, но оно того стоило. Я чуть не вскакиваю на ноги, в осознании сделав губы в форме правильной буквы «О». — Так вот как тебе удавалось осилить столько предметов сразу! А мы с Роном головы ломали! — хлопаю себя по лбу и как нельзя кстати вспоминаю про лучшего друга. — Кстати, где он? Гермиона медленно хмурится, словно в её мыслях происходит какая-то нестыковка, как вдруг громко вскрикивает: — Он же пошёл встречать тебя с занятий в Клубе Танцев, но, я так понимаю, тебя там не было?.. Отрицательно качаю головой, а Гермиона очень деликатно спрашивает, что Снейпу потребовалось от меня. Я ограничиваюсь туманными объяснениями о Пророчестве, но по виду Гермионы понимаю, что мой ответ её не удовлетворил. Выкручиваюсь из ситуации и предлагаю отыскать Рона, подруге ничего не остаётся, кроме как согласиться. Покинув башню Гриффиндора, быстрым шагом мы устремляемся в зал с двигающимися лестницами — время уже близится к полудню, а я хочу отыскать Рона раньше, чем однокурсники успеют съесть большую часть обеда. Ступив на квадратную площадку, Гермиона крепко берётся за каменный поручень, я следую её примеру, потому что лестница начинает поворачиваться влево. Стоит ей коснуться нижней площадки, на которой расположена нужная нам дверь, как эта самая дверь резко распахивается, и оттуда выскакивает отчего-то раскрасневшийся Рон. Завидев нас, он закатывает глаза в облегчении, и мы начинаем движение навстречу друг другу. Пушистые волосы Гермионы частично закрывают обзор, к тому же я стараюсь не наступить ей на пятки, а потому опускаю голову вниз, поэтому не сразу обращаю внимание на щебетание множества девичьих голосов. Мало ли, кто это может быть, ведь сегодня воскресенье, замок и его окрестности полны бездельничающих учеников. Только когда чья-то узкая ладонь перегораживает мой путь, я замираю на одной ноге, не успев ступить на ступеньку ниже. — Здравствуй, Гарри. — Здравствуй, Ромильда, — отвечаю немного невпопад, бросая стремительный взгляд через плечо девушки на возмущённую Гермиону, которую Ромильда потеснила без зазрения совести. — Почему ты сегодня не пришёл на занятия? — продолжает Ромильда без нажима, её речь, как карамельный сироп, течёт мягко и неторопливо, сама она не обращает ни малейшего внимания ни на кого, кроме меня. Что-то отталкивающее шевелится в моей груди, когда я замечаю группу девушек из пяти человек, столпившихся внизу у лестничного марша с одинаковым выражением крайней заинтересованности происходящим. Рон, которого также нагло оттеснили в самый угол площадки, делает мне невербальные и отчаянные знаки, чтобы я заканчивал этот цирк. Гермиона театрально откашливается и старается подвинуть невозмутимую Ромильду. И тут происходит то, что впоследствии аукнется мне ещё не раз. Лестница, которой наскучило стоять на одном месте, резко дёргается и неумолимо начинает уплывать вбок от площадки, оставляя вскрикнувших от неожиданности девочек и обалдевшего Рона вне досягаемости. Мы с Гермионой едва ли успеваем ухватиться за изящные ограждения, чтобы не упасть, а Ромильда молниеносно пользуется положением и буквально падает на меня, ловко целуя в губы под нестройный шорох ахнувших людей с портретов. По инерции и от неожиданности я слегка отшатываюсь назад, но девушка обвивает мою шею руками. Гермиона, уже не стесняясь, говорит что-то в полный голос, и это «что-то» звучит не очень дружелюбно, а я понимаю, что уже на ужине об этом поцелуе будет знать вся школа. Так оно и случается. Не успеваем мы сесть на скамью и дотянуться до блюд, источающих сводящий с ума аромат, как немалая часть учеников начинает смотреть на меня с неподдельным интересом. Сжав челюсти, мне всё же удаётся сделать вид, что я ничего не замечаю, но в том-то и дело: это — только внешний вид. Внутри меня всё бунтует и возмущается. Какого Мерлина им всем так интересно, с кем я целуюсь? Пускай этот поцелуй был далеко не желанный, но даже если и так — кому какая разница? Тыквенный сок попадает в дыхательные пути, и я с величайшим трудом подавляю кашель, когда Гермиона, отделяя кусочки куриного мяса от кости с неприсущим ей остервенением и нетерпеливостью, указывает подбородком в сторону чужого стола и небрежно произносит: — Вы только посмотрите на неё. Она разве что не светится от осознания, что вся школа в курсе её поцелуя с Избранным. Сидящая рядом Джинни странным образом напрягается, что не ускользает от моего внимания. Смахнув набежавшие слёзы, бросаю себе в тарелку немного брокколи и отрезаю: — Даже не желаю видеть это, — за что получаю одобрительный взгляд подруги. — Похоже, ты был прав насчёт неё. Последняя реплика обращена уже к Рону, который чуть ли не расцветает, как алый мак в выгоревшем на солнце поле. — Так ты веришь мне? — шепчет он, едва ли скрывая своё ликование и совершенно не замечая укоризненного взгляда Гермионы. — Конечно, верит, дурья твоя башка. Если ты не забыл, мы с Гарри — лучшие друзья, — сухо констатирует факт подруга, накалывая на зубчики вилки семена консервированной кукурузы. Даже это не способно усмирить пыл моего рыжего друга, который принимается за еду с удвоенной силой и радостно жуёт, чем зарабатывает ещё один брезгливый взгляд аккуратной во всём Гермионы. Таким образом, между мной и Роном устанавливается окончательный и непоколебимый мир. Когда из-под высоких каменных сводов, скрытых жемчужными облаками, доносятся крики множества сов, я даже не поднимаю голову, как это делают многие, а смотрю туда, куда уж точно никто не будет смотреть в данный момент: в сторону преподавательского стола. Объект моего внимания сидит по правую руку от Дамблдора, аккуратно помешивает чай или кофе — в зависимости от того, что он предпочитает — и совсем как я не замечает всеобщего волнения по поводу получения почты. Впрочем, с грустью думаю я, точно так же он не замечает меня. Мог ли я предположить, что причина его неожиданной отстранённости кроется в моей матери? И в мыслях не было. Более того, когда я услышал её имя, казалось бы, всё должно было стать на свои места. Не тут-то было. Ясности новое знание не добавило, а лишь преумножило количество вопросов. Да, я — её сын. Сын той женщины, которую он любил и которая погибла. И теперь этот сын прицепился к нему, как назойливый репейник к полам мантии, и не желает отцепляться. Чёрт побери, а что он до этого думал?! Ведь позволял же и цепляться, и не только… Я пока что смог сформулировать лишь один вариант ответа на все вопросы: он считает, что подобными отношениями оскверняет память о моей матери. На большее мой юношеский мозг пока что не способен. Бессилие застилает мою душу, как грозовые тучи — лучезарное небо. В такие моменты я превращаюсь в беспомощного ребёнка, который взбирается на шаткий табурет и становится на цыпочки в бесполезной попытке дотянуться до самой верхней полки серванта, где спрятана вазочка с лакомством. Мне тяжело признаваться в этом, но от правды не скроешься: я сам себя боюсь. Меня пугают перемены в собственном сознании, вспышки неконтролируемой злости, боль в шраме и эти треклятые видения. Чем больше я знаю о последних, тем печальнее моё положение. Дамблдор и Снейп — единственные люди, которые могут внести ясность, обнадёжить или же подготовить к худшему. Если с директором всё понятно — я уверен, со временем он всё расскажет мне, то в случае с профессором зельеварения всё гораздо сложнее. Чем дальше, тем я становлюсь всё более и более зависим от Снейпа, который, в свою очередь, вновь превращается в того человека, каким я знал его предыдущие шесть лет: просто «один из моих профессоров», как он сам выразился однажды. Я не спорю, со смертью родителей многое во мне изменилось. Что-то сломалось и ушло безвозвратно, а на этом месте выросло нечто новое, но пока что не очень крепкое. Это касается и моего восприятия внешнего мира и общества, в котором я живу. Возможно, я слишком нуждаюсь в ребятах и друзьях моей некогда полноценной семьи. Возможно, я требую от людей невыполнимых вещей. Я не исключаю ни единого «возможно», ибо, как показала жизнь, иногда возможны даже самые нереальные вещи, такие как выживание после Авады Кедавры. В своих мыслях о Снейпе я будто бреду по мутной воде, сквозь которую не видно дна, поскальзываюсь на толстом слое ила из домыслов и недосказанности. Профессор утверждает, что я нуждаюсь в присутствии более сильного человека, более того, сам позиционирует себя в этой роли. Я более чем уверен, что он по возможности старается не выпускать меня из поля своего внимания, особенно сейчас, когда узнал о видениях. Я видел, какое неподдельное беспокойство мелькнуло в его глазах, когда я впервые обмолвился о них. Я даже готов понять его отчуждённость, так как со стороны вся ситуация выглядит невероятно и чудовищно. Всё равно что Невилл, который теперь так же, как и я, фактически остался без родителей, будет вешаться на одного из своих преподавателей мужского пола. Но я отнюдь не вешаюсь на Снейпа, как Ромильда — на меня, да и вообще не стараюсь классифицировать наши отношения. Я просто нуждаюсь в нём, как ни в ком другом из присутствующих в этом замке. Просто рядом с ним мне нечего бояться, будь то мои внутренние демоны или сам Волдеморт, даже если он каким-нибудь чудом вернётся. Что-то стремительно падает сверху и задевает чёлку. Резко и неприятно вздрогнув, я моментально теряю нить своих размышлений и не без подозрения смотрю на огромные буквы заголовка Ежедневного Пророка, свёрнутого в тугую трубочку. — Гарри Поттер: герой или марионетка в чужих руках? — тяну я в удивлении. — Это ещё что за бред? — морщится Рон словно от приступа тошноты, наблюдая за тем, как я разворачиваю газету. — Сейчас посмотрим, — откликается Джинни и начинает тихо зачитывать начало статьи. — «Гарри Поттер, известный магическому миру Великобритании как Избранный и Мальчик-Который-Выжил»… На этот раз я давлюсь по-настоящему. — Мальчик, который…что?! — восклицаю и дёргаю край газеты на себя. Друзья как-то странно тушуются, чем вводят меня в состояние ещё большего недовольства. Первой подаёт голос Гермиона. — Ты не знал, да? Ах, да, ты же не читаешь Пророк… Пресса окрестила тебя подобным образом, — осторожно поясняет девушка, но даже ей не удаётся скрыть брезгливую интонацию на слове «окрестила». — Это отвратительно, — комментирую я свои чувства и веду плечами. — Мы думаем точно так же, Гарри, — соглашается Рон, подтверждая свои слова уверенным кивком. Джинни уже собирается вернуться к статье, но её брат не даёт ей и рта раскрыть. — У нас же тренировка сразу после обеда! Он произносит это так громко, что я непроизвольно дёргаюсь. Обменявшись с Джинни вопросительными взглядами, спокойно отвечаю: — Не волнуйся, Рон, но я прекрасно помню об этом. Друг раскрывает и закрывает рот, быстро моргает и, наконец, расслабляется. Немного смущённо почесав кончик носа, он заявляет нарочито-беззаботным тоном: — Это хорошо. Просто ты в последнее время немного… — «Немного» что? — настаёт мой черёд напрягаться. Рон задыхается от слишком сильного тычка в бок от Гермионы, но всё же отвечает: — Немного в другой реальности, будто не с нами, а в своих мыслях. Тактичная Джинни избавляет меня от необходимости отвечать, вытягивая из-за стола, тем более что большая часть студентов Гриффиндора, сидящих рядом с нашей компанией, навострила уши, а мне совсем не хочется объясняться в чужом присутствии. Рон запоздало осознаёт свою ошибку и, чтобы скрыть смущение, подгоняет остальных членов команды, увлёкшихся обедом. Впрочем, я не горю желанием вообще что-либо рассказывать своим друзьям о мучающей меня боли в шраме и видениях по одной простой причине: им и без того хватает забот и волнений со мной. Шесть лет у них был нормальный друг Гарри, просто Гарри, а на седьмой они получают «знаменитого» Гарри Поттера с ворохом странностей и проблем в придачу. Вернувшись в башню Гриффиндора за мётлами и формой, команда в почти полном составе — Фред и Джордж будут ждать нас возле стадиона — отправляется на тренировку. Подходя к величественному сооружению, я думаю о том, что всего через две недели воздух на милю вокруг наполнится радостными криками болельщиков, а две команды столкнутся в борьбе за победу в матче — последнем перед Рождеством. Высоко-высоко, тревожа тяжёлую материю разноцветных флагов, свистит ветер, коварно нагоняет лёгкие облачка на солнечный диск, не такой яркий, как летом. Издалека доносится приглушённое перешёптывание деревьев Запретного леса, а под ногами Рона хрустит ветка. Близнецы, как всегда, полны решимости и не устают подшучивать по поводу бладжеров, обещая не дать им возможности переломать десяток-другой «Гриффиндорских косточек». Тренировка обходится без приключений, что не может не радовать: чувство страха на миг опаляет сознание, стоит пальцам сомкнуться вокруг древка метлы. К счастью, видения решают дать мне передышку. Уже на подходе к замку Рон привлекает моё внимание и показывает куда-то вбок. Заинтересованный, я поворачиваю голову и замечаю Драко Малфоя. Облачённый в слегка укороченную мантию, без слизеринского шарфа, он мерно вышагивает по дороге, ведущей в Хогсмид. Заметив наше появление, он останавливает загадочный взгляд на мне, а я каким-то образом понимаю, что блондин — по мою душу. Я отделяюсь от своей команды. Мы пожимаем ладони друг друга в знак приветствия и почти одновременно устремляем взоры на величественный замок. Хулиган-ветер сдувает внушительную горку снега с лохматой лапы ели и осыпает нас мельчайшими и влажными песчинками. Малфой плавно перекатывается с пятки на носок, отчего бледные солнечные блики играют на поверхности его начищенных туфлей. — Прогуляемся? Я незамедлительно соглашаюсь. Мы отправляемся в небольшую прогулку вокруг Хогвартса, почти сразу подстраиваемся под шаг друг друга. Слева гордо возвышается замок, чьи острые кончики башен и башенок разрывают молочное небо, справа расстилаются живописные виды природы, погружённой в глубокий и спокойный сон, а далеко впереди дышит сизым дымом Хогсмид. — Скажи мне, Поттер, случалось ли в твоей семье такое, что за тебя решали твою дальнейшую судьбу? Вопрос звучит неожиданно, но в ровном голосе Малфоя только чистое любопытство, а уголки губ изгибаются в вежливой полуулыбке. — Нет, с подобным я не сталкивался. — Нетрудно догадаться, что сейчас — тем более, — беззлобно замечает блондин, я лишь пожимаю плечами. Он прав, сейчас я предоставлен сам себе, только радости от этого нет никакой. — У вас, аристократов, наверняка всё немного сложнее, — осторожно произношу я и не без облегчения замечаю, что Малфоя моё высказывание нисколько не задевает. — У нас, аристократов, всё гораздо сложнее, — поморщившись, как от зубной боли, он добавляет, отчеканивая каждое слово твёрдым шагом. — Фамильные ценности, чистота крови, родовые традиции… Высокое небо наполняется криком совы, важно пролетевшей над нашими головами в сторону совятни, что отвлекает внимание блондина всего на несколько мгновений. — Как следствие из всего вышеперечисленного — полная ограниченность свободы действий. Услышав это, я вспоминаю, как Сириус вскользь упоминал о своей матери, одержимой чистотой крови. Неудивительно, почему она отдалилась от собственного сына, вынудив его сбежать из родительского дома. Бунтарь-Сириус попросту не походил на того, из кого можно вить аристократичные верёвки. — Беру на себя смелость предположить, что здесь, в Хогвартсе, ты отдыхаешь от всего этого. Драко невесело усмехается, проводит подушечками пальцев по волосам над виском, а я успеваю заметить на безымянном пальце золотое кольцо–печатку с выгравированным фамильным гербом. — Возможно, ты прав. Не хочу вводить тебя в заблуждение: у меня замечательная мать, которая дала мне отличное воспитание, и хороший отец. Правда, с ним порой трудно найти общий язык, но это поправимо. Я внимательно смотрю на тонкий профиль Малфоя, отмечаю, как подрагивают светлые ресницы. Скорее всего, он озабочен проблемами с отцом в большей мере, чем хочет показать. — Твою маму я знаю не понаслышке. Мой крёстный, Сириус, — её двоюродный брат. Драко согласно кивает. — Сириус Блэк. Да, я знаю его. Мама мне про него рассказывала, но и только. Я не помню, чтобы он появлялся в нашем доме, так же, как мы никогда не бывали в его. Внезапно его тон меняется на более серьёзный, а истолковать загадочный прямой взгляд не представляется возможным. — Я хочу дать тебе небольшой совет. Твоё положение не завиднее моего, скорее даже наоборот. Однако ты можешь выбирать, за что тебе бороться. Цени это, Поттер. Учтиво кивнув в знак прощания, Малфой расправляет плечи и сворачивает на более узкую тропинку, представляющую из себя кратчайший путь до подземелий. Проводив его долгим задумчивым взглядом, я качаю головой в ответ на туманные мысли и не спеша поднимаюсь к замку. Проскользнув в узкий просвет приоткрытых Главных ворот, я чуть не падаю с ног от резкого столкновения с кем-то на самом пороге. Рыжий всполох застилает глаза, а в следующий миг я озадаченно смотрю в лицо запыхавшейся Джинни, которая так же, как и я, до сих пор облачена в квиддичную форму. — Гарри, я тебя искала! — радостно вскрикивает она, обнимая меня, слегка оторопевшего, за шею. — Зачем, интересно? — медленно спрашиваю, когда девушка отстраняется от меня и начинает поправлять растрепавшуюся косичку. — Там прилетела сова Сириуса с письмом для тебя, только она никому не разрешает отвязывать его, так и норовит клюнуть. — От Сириуса? — повторяю я, в нетерпении переминаясь с ноги на ногу. — Именно! Пошли скорее! Я бегом устремляюсь за Джинни, а когда мы попадаем в Большой зал, мне требуется добрых две минуты, чтобы привести дыхание в норму. Сейчас зал практически пуст: за каждым из четырёх столов сидит от силы человек по пять. С самого края стола нашего факультета расположились Рон и Гермиона, а посреди столешницы, прямо подле свитков пергамента и небольших стопочек учебников, деловито восседает чёрный как смоль филин с пушистыми ушами. Зазевавшиеся первокурсники Рейвенкло с интересом смотрят на птицу, в то время как она изредка косится на булочки в их руках. Только птица Сириуса слишком гордая, как моя Букля, чтобы просить угощение у незнакомцев. — Мы узнали про него у третьекурсников, когда вернулись в башню. Оказывается, филин ждёт тебя ещё с самого обеда. Видимо, он прилетел несколько позже, чем другие совы, — объясняет Рон, стоит мне приблизиться к ребятам. Кивнув другу, я опираюсь коленом о скамью и плавно протягиваю руку к маленькому свёртку, выглядывающему из-под густого оперения птицы. — Здравствуй, друг, — ласково произношу я, когда филин вначале недоверчиво смотрит на меня, даже отчуждённо хохлится, но вскоре вполне миролюбиво разрешает погладить себя и отвязать письмо. Опустив свёрток в карман брюк, я прошу у любопытных первокурсников кусочек булочки. Насытившись, филин довольно ухает и резко спархивает со стола, задев широким крылом горку аккуратно сложенных пергаментов. Они тут же резво скатываются на каменный пол, чем вызывают недовольное бурчание Гермионы. Рон бросается подбирать свитки, прихватывает учебники своей девушки, и мы вчетвером возвращаемся в башню. Быстро переодевшись в повседневную одежду, я забираюсь с ногами на свою кровать и погружаюсь в чтение письма. Сириус пишет о том, что с ним всё в порядке, интересуется моим душевным состоянием. Подавляющую часть письма составляют далеко не радостные новости. Нора с недавних пор является штабом Ордена Феникса. Его члены — такие как Кингсли и мистер Уизли — делятся своими опасениями насчёт того, что в Министерство просочились Пожиратели Смерти. Иначе как можно объяснить возмутительную некомпетентность и нелогичность Визенгамота, который чуть ли не каждый день оправдывает самых опасных преступников и выпускает их из Азкабана? Что самое удивительное, Министра магии Корнелиуса Фаджа никто не видел вот уже как две недели, а попасть в его кабинет не представляется возможным: чтобы добиться личной аудиенции, необходимо записаться на приём у его личного секретаря, но в том-то и дело, что все причины они называют «несущественными» и отказывают во встрече с Министром. Также, пишет Сириус, у членов Ордена складывается такое впечатление, что Фадж боится возвращения Волдеморта как никто другой и всеми силами старается не допустить утечки малейшей информации о действиях его последователей. Ещё немного подобного бездействия, и Британия может оказаться перед лицом большой опасности. Крёстный обещает, что будет делиться со мной всей информацией, и просит непременно посвящать его во все странные события, если такие имели место быть. Складывая письмо несколько раз, я спускаюсь в гостиную, где меня ждут друзья. Присев на подлокотник кресла, в котором Гермиона учит уроки, я пересказываю им содержание письма. — Значит, Пожиратели Смерти вовсе не уходили на дно, просто Фадж перекрывает информацию на всех уровнях. Такое наплевательское отношение к собственной стране не то чтобы удивляет… — недовольно произносит подруга, не отрываясь от изучения длинного содержания книги о ядах. Рон и Джинни что-то бормочут в ответ в знак согласия, а в моей памяти вмиг всплывает картина видения, в ушах звучит ликующий голос Беллатрисы: «Мы нашли способ!». Какой ещё способ?.. Мерлин, неужели Дамблдор действительно оказался прав в том, что Волдеморт не мог исчезнуть бесследно, и Пожиратели нашли способ, который поможет им вернуть к жизни их Тёмного Лорда? Вовсе не паника поселяется в моей душе, когда я обдумываю последнюю мысль. Переводя взгляд с лиц друзей на тёмно-красную стену, я чувствую, как что-то сродни ступору сковывает меня невидимыми цепями, не позволяя пошевелить даже кончиками пальцев. Всё дело в том, что Снейп в последние дни так странно на меня смотрит: быстро, отрывисто, нет больше этого долгого пронизывающего взгляда, от которого начинало подозрительно скручивать живот. Он будто опасается, что я могу успеть увидеть в его глазах что-то, не предназначенное для моего внимания. Оцепенение резко помножается на страх, когда я вспоминаю о расписании, которое вместе с друзьями изучал сегодня утром: завтра должно было быть сдвоенное со Слизерином занятие по зельеварению, но на его месте красовался ровный и аккуратный прочерк. «Если не будет зельеварения», — думаю я, перескакивая взглядом с картин на кованые канделябры, с канделябров на расписные гобелены, с гобеленов на лица увлечённых разговором друзей, словно я ищу что-то и никак не могу отыскать, — «это означает только то, что его не будет в школе». Учитывая последние новости, активность Пожирателей, прибавляя частые отлучки Снейпа и странное даже для него самого поведение в отдельные моменты, можно прийти к выводу, что… Вспышка. Ярчайшая вспышка белейшего света застилает глаза, крупная дрожь сотрясает всё тело. Едва ли понимаю, что резко теряю координацию, до слуха долетает потрясённый женский вскрик, но вскоре опаляющая боль полностью накрывает меня и вырывает из действительности, резко перебрасывает в тело змеи. Приглушённый свет. Отблески в высоких зеркалах. Гобелен со смутно знакомым гербом. Густой ворс ковра, по которому скользит гладкое тело змеи, чьи движения сопровождаются странным хлюпающим звуком. В определённый момент света становится больше, и я различаю пятна крови на изумрудного цвета ковре — большие и маленькие, они повсюду, даже на идеально начищенном паркете. Змея изловчается и заползает на низкую тахту, подтягивает свой длинный хвост, за которым тянется кровавый след. Я чувствую ещё чьё-то присутствие в этом адском месте, силюсь отыскать ещё хоть кого-то. Змея словно слышит мои мысли и поворачивает голову в сторону. В поле зрения попадает огромный потухший камин и Пожиратели Смерти. Первое, что бросается в глаза, — это их позы, выдающие физический дискомфорт. Самое большое количество кровавых пятен подступает к их длинным одеяниям. Беллатриса бессильно приваливается к стенке камина, её роскошные кудри прилипают к окровавленному плечу. Малфой тяжело опирается на свою трость, по бледным пальцам стекают тонкие багровые струйки. Здоровой рукой он придерживает Нарциссу, чей широкий подол на уровне бедра насквозь пропитан кровью. Безумно бледный Барти облокачивается о каминную полку и прижимает ладонь к сочащейся ране в районе рёбер. Петтигрю падает на колени и выставляет вперёд ладони в примирительном жесте, крупные капли крови падают с его правого локтя прямо на паркет. Макнейр замирает в самом тёмном углу, тяжело приваливается к стене и морщится от боли, которую вызывает рана на предплечье. И Снейп, ссутуленный, старается стоять прямо, едва заметно покачивается из стороны в сторону, а за отодвинутым краем мантии на уровне живота я с ужасом вижу больших размеров тёмно-красное пятно. Новая безумно-белая вспышка на секунду ослепляет меня, и я понимаю, что змея испытывает жутчайшее и неконтролируемое чувство ярости. За миг до того, как всё канет в пустоту, я отмечаю одинаковое выражение почти животного страха и безвыходного послушания в глазах каждого из Пожирателей. Видение растворяется, на смену ему приходит, хоть и не сразу, реальный мир, почему-то наполненный громкими голосами. Веки разлепляются неохотно, сориентироваться в пространстве, как и в прошлый раз, удаётся с трудом. Кто-то настойчиво тормошит меня за плечи, ещё чьи-то ледяные пальцы прижимаются к щекам. Когда они перемещаются на излишне-чувствительный шрам, я резко вскрикиваю и отталкиваю чужие руки. Отголоски былой боли дают о себе знать. Моргая очень медленно, я постепенно узнаю гостиную Гриффиндора и не на шутку перепуганные лица друзей, склонившихся надо мной. Когда я, едва ворочая языком, говорю, что со мной всё в порядке, они одновременно выдыхают и помогают мне принять сидячее положение. Как и в прошлый раз, я не заметил, как упал на пол. Девочки говорят одновременно, речь их взволнованная и путанная, глаза красные от слёз, Рон нездорово бледный и не может связать даже двух слов — я боюсь представить, что им пришлось лицезреть, я-то свои приступы со стороны не вижу. Вдруг в чьей-то речи мелькает имя Снейпа — я не понимаю, каким образом он может быть причастен к данной ситуации, но кровавые картины видения разом предстают перед моим внутренним взором. Резко вскочив на ноги, я направляю свои нетвёрдые шаги в сторону выхода, не обращаю внимания на головокружение, отталкиваю руки Джинни, по-моему, даже повышаю голос на Гермиону. Никто, чёрт возьми, не сможет меня остановить, даже собственное сознание, грозящееся вот-вот покинуть ослабленное тело, потому что лишь одна звенящая, как воздух на сорокаградусном морозе, мысль, что Снейп может не вернуться живым, способна гнать меня по бесконечным коридорам прямиком до подземелий.