Заставь меня жить

Лучи яркого полуденного солнца проникают между шторами кремового цвета, мягкой поступью домашнего кота подкрадываются к серванту, запрыгивают на уютное кресло и задерживаются на крышке старого пианино. В гостиной пахнет пылью и немного мятой, тонкие ниточки паутины золотятся на солнце в углах под потолком, а на подлокотнике дивана висит кем-то забытый клетчатый плед. Пальцы ног утопают в густом ворсе ковра, приятно щекочущем ступни, когда я подхожу к пианино. На лакированной поверхности крышки покоятся микроскопические частички пыли, которые пугливо подпрыгивают и начинают кружиться в затейливом танце, стоит подуть на них. Инструмент расстроен и с неохотой откликается на неумелые прикосновения к пожелтевшим от старости клавишам. Резкие негармоничные звуки разливаются в гостиной, удивительно дополняя яркий и настойчивый образ летнего солнца. Улыбнувшись собственным мыслям, бесшумно опускаю крышку: к сожалению, я не силён в музыке. Белая со стеклянными вставками дверь легко поддаётся и выпускает меня на крытую террасу, примыкающую к внутреннему дворику. Розы и астры всех возможных цветов пестрят тут и там, радуя глаз, а густая поросль дикого винограда вьётся по декоративным столбикам, перекидывается на крышу, щедро одаривая тенью. Деревянные доски немного скрипят под ногами, когда я ступаю на террасу. Закинув за голову соединённые в замок руки, с удовольствием развожу локти максимально в стороны, чувствуя, как сходятся лопатки, и делаю несколько шагов вперёд. Почти поравнявшись с низким ротанговым креслом, делаю глубокий вдох и блаженно прикрываю глаза, наслаждаясь ощущением уюта. Так хорошо бывает только здесь. - У тебя хороший дом. Волна неприятной дрожи проносится по телу, когда я слышу чужой, иррациональный в данной обстановке голос. - У меня такого не было, - высокий брюнет, вытянувшись в кресле, ухмыляется и приподнимает узкий козырёк кепки, чтобы взглянуть на меня. Колени подгибаются сами собой, я падаю в соседнее кресло и во все глаза смотрю на Тома Реддла, с достоинством расположившегося на террасе моего дома. - Что ты здесь делаешь? – выдавливаю, удивляясь звукам собственного голоса, непривычно хриплого и глухого. - Отец не любил меня, - словно не слыша меня, продолжает Том, устремив ястребиный взор в сторону горизонта. Неосознанно смотрю туда же и с замиранием сердца наблюдаю за тем, как две маленькие точки стремительно приближаются к нам. – Он считал, что я - недостойный пример благородного рода Реддлов. Что бы я ни делал, всё тщетно: он просто не замечал меня. Щебет птиц из розового куста перекрывает ровный, лишённый эмоций голос Реддла, а я вновь смотрю на его профиль: тонкая ровная переносица, чёткая линия бровей, глубоко посаженные глаза, суженые от яркого солнца, слегка поджатые губы и высокие скулы – ничего лишнего, ничего неаккуратного. Утончённая аристократичная внешность. Свист ветра привлекает внимание, я слегка поворачиваю голову в сторону источника шума и обмираю. Я с отцом гоняю снитч на внутреннем дворе. Между тем, Том чувствует себя вполне комфортно, нисколько не удивляясь счастливому сыну и отцу. Это какой-то дурной сон. В надежде вгоняю ногти в ладонь и морщусь от боли, но долгожданное пробуждение не происходит: Том, мой дом, я и отец на мётлах остаются на своих местах и вовсе не собираются исчезать. - Я помню свою мать…Красивая и воспитанная, кроткая и сдержанная, ей не хватало смелости хотя бы раз поставить отца на место, - сделав паузу, он скрещивает руки на груди и переводит скучающий взгляд на дрожащую тень от листьев дикого винограда. – Она любила меня и вложила в меня всё лучшее, что только могла дать. Она видела во мне талантливого великого волшебника. Она, но не отец. Я же, как любой мальчик, искал поддержки именно у него. За спиной раздаётся скрип несмазанных петель и чьи-то лёгкие шаги. По плечам и позвоночнику пробегает табун ледяных мурашек, когда в поле зрения попадает моя мама. Одетая в лёгкое ситцевое платье василькового цвета и белоснежный фартук, она босиком подходит к краю террасы. Она удобнее перехватывает широкое блюдо с пирожными и машет свободной рукой, привлекая внимание двух ловцов. Руки и ноги словно наливаются свинцом, и всё, что я могу, – это бессильно наблюдать за тем, как мама лучезарно улыбается, когда папа осторожно обнимает её, как я ненастоящий уплетаю пышные пирожные, смазано чмокнув маму и оставив на её щеке крошки от безе. Картина колышется, расплывается, я смахиваю набежавшие слёзы, а когда открываю глаза вновь, оказываюсь в другом месте: светлые стены, односпальная кровать, высокий шкаф, письменный стол, широкое окно и птичья клетка на подоконнике. Моя комната. Карминный закат чарует взгляд, окрашивает помещение в огненные тона. Последний ярко-оранжевый луч солнца оставляет яркий блик на стёклах очков ненастоящего Гарри Поттера. Он по-турецки сидит на полу и осторожно перебирает в руках струящуюся тонкую материю. Мантия-невидимка, подарок отца на семнадцатилетие. Я прислоняюсь плечом к косяку открытой двери, смотрю на себя со стороны и пытаюсь понять. Что это такое? Настолько реалистичные видения? Всё, что я вижу, было в реальной жизни, но что тогда здесь делает Реддл? Который, кстати говоря, скрывается в тени высокого шкафа. Облачённый в строгий костюм, он прячет руки за спиной и внимательно разглядывает другого Гарри. Он, как и мама с папой в предыдущем видении, совсем не замечает нас. - У меня было всё, что мог пожелать любой юный волшебник. Всё, кроме одного… Вновь неприятно вздрагиваю, когда мимо меня проскальзывает папа и окликает другого Гарри. Он оборачивается, а моё горло непроизвольно сжимается: сколько благодарности и любви в этом взгляде. Тогда я ещё не знал, что ждёт мою семью… Тем временем Том отводит длинные волосы от лица и, слегка задрав подбородок, смотрит уже на меня. Его лицо серьёзное, во взгляде тёмных глаз читается непоколебимая решимость. - Я поклялся доказать ему, что чего-то стою, что я – не избалованный мальчик-аристократ, а сильный могущественный волшебник, который может добиться многого. Я хотел, чтобы он гордился мною. Картина вновь вздрагивает, идёт рябью, как вода, в которую брошен камешек, но вместо новой чёткой картинки перед моим взором мелькают чужие воспоминания. Словно яркие вспышки сверхновой, они расцветают тут и там, смешиваясь и растворяясь друг в друге. Косой переулок, полный волшебников и волшебниц, юных и взрослых, восторженных и серьёзных, а между ними, среди широких мантий, пробирается худой юноша с длинными волосами каштанового цвета и широко распахнутыми на прекрасный мир глазами. Не сразу я узнаю в нём юного Тома. Вот он покупает себе учебники, а в следующий миг сжимает в дрожащей и вспотевшей ладони изящно загнутую длинную палочку. В магазине мадам Малкин он знакомится со смелой девчонкой, чьим неоспоримым достоинством является пышная грива кудрявых волос, и с бледным мальчишкой, в образе которого сразу привлекает внимание не по-детски взрослый взгляд и чёрные как вороново крыло волосы, стянутые в тугой хвост. Следующие картинки меняются так быстро, что за ними невозможно уследить, но одна из них задерживается перед моим взором. Величавый замок на берегу большого озера и группа волшебников-выпускников в форменных мантиях и изумрудно-серебряных галстуках. Лица многих мне знакомы: Том, Люциус и Нарцисса, Белла и Рудольфус, Северус и Барти. Все смеются и что-то бурно обсуждают, делятся своими мечтами и планами на будущее. Новая картинка разительно отличается от предыдущих. Неизвестный величественный город, не похожий на города Великобритании, но узкая улочка вьётся почти как родной Косой переулок. Кованая вывеска магазина, седовласый волшебник с вытянутым загорелым лицом, баночки с травами, мерные весы и бурлящие котлы. Затенённое небольшое помещение, единственной мебелью в котором является высокий книжный шкаф и узкая деревянная скамья, где сидят, прижавшись друг к другу, уже взрослые школьные друзья. Одинокая свеча освещает страницы огромного и, видимо, очень древнего фолианта, над которым склонились волшебники. Старый пергамент испещрён узкими строчками на латыни, к красивым буквам тут и там прижимаются необычные рисунки и схемы, некоторые из них стёрлись от времени и не очень разборчивы, но от книги буквально исходят волны сильной тёмной магии. Картинка растворяется, подобно туману, на смену ей приходит очередная. Отчаянно жестикулирующий Том пытается доказать что-то остальным, его вдохновлённым взглядом можно осветить целый квартал Лондона, но видно, что он немного нервничает, ведь его друзья испуганы. Они боятся того, что он придумал, хотя сама идея весьма соблазнительна, но цена слишком велика… Следующая картинка мощным эшелоном врывается в ряды других, разметает их как сухие листья на осеннем ветру. То же помещение с книжным шкафом, друзья вновь втайне изучают древний фолиант, только на их лицах явственно читается страх перед этой странной книгой. Один лишь Том выглядит воодушевлённым, как вдруг…Дверь распахивается, и в проёме появляется хозяин магазина с лучиной в одной руке и палочкой на изготовку – в другой. Застуканные волшебники теряются, но только не Том. Он давно всё спланировал. Узкая рука даже не вздрагивает, когда из кончика белой палочки вырывается ослепительный изумрудный луч… С минуту картинки меняются, как в бешеном калейдоскопе, не позволяя чётко разглядеть их, словно Том намеренно не пускает меня в эту часть своей жизни. От этой «карусели» начинает мутить, но вот окружающее пространство разъясняется, и моему заинтересованному взору предстаёт вполне знакомая картина: Лондон, Лютный переулок, те же друзья, только уже заметно повзрослевшие. Том и Барти Крауч-младший такие, какими я видел их в доме на площади Гриммо. Беллатриса и Рудольфус - какими я узнал их в баре на окраине Лондона. Нарцисса и Люциус, как в одном из моих видений. Северус, словно только вчера мы расстались у замёрзшего фонтанчика. Также я замечаю МакНейра, Петтигрю и ещё несколько неизвестных мне волшебников. Все в длинных чёрных мантиях из дорогой ткани. Только что-то поменялось, но дело не в прошедших годах и не во внешнем виде. Что-то неосязаемое, нематериальное. Они больше не равны, как когда-то. Теперь они – его верные последователи, Том знает это, как и то, что теперь он немного выше их всех. Потому что он не побоялся. Потому что он решился. И теперь на их предплечьях чернеет змея, обвитая вокруг черепа… И снова картинки устремляются в бешеной скачке, они проносятся мимо, как потоки ураганного ветра: новость о Пророчестве, искажённые ужасом лица каждого юного волшебника, чьим последним зрелищем в этой жизни становится изумрудная вспышка и смеющийся взор потемневших от адреналина глаз. Объятые пламенем дома и кричащие заголовки «Ежедневного Пророка», камин в доме Малфоев и смертельная бледность лиц его последователей, когда новые семьи раз за разом оказывались не теми, кого он искал. Бесчисленное количество страниц запрещённых книг и собственное отражение в зеркале, из которого пронзительно смотрят карие глаза в окружении тёмных теней и источают беспомощность и растерянность. Беспрецедентная ярость, когда в ушах вновь и вновь звучит глубокий и ровный голос Северуса, утверждающий, что Дамблдор знает о его, Тома, планах, и что он тратит все свои силы на то, чтобы защитить другие семьи. Мраморная статуя в Министерстве, которое совсем скоро станет его, и страх, что он – не тот, о ком говорится в Пророчестве. Услужливый вид Петтигрю, того, на кого он меньше всего надеялся, но который помог ему проникнуть в дом Поттеров. Дамблдор проиграет, потому что его Фиделиус – просто детская шалость. И, наконец, удачный момент, они проникают в дом на площади Гриммо, а дальше первая изумрудная вспышка отправляет на тот свет Джеймса, этого задиру с Хогвартса, который любил подшучивать над компанией Тома. И тут появляется главный «виновник торжества»: мальчишка Поттер, безумно похожий на своего уже покойного отца, в дурацких очках и с пылающим взглядом невероятно-зелёных глаз. Всё так предсказуемо и скучно, что немного надоедает, но Лили Эванс… Да-да, он хорошо помнит её со школьных времён. Её обаянию не поддавались разве что тролли. Когда она встаёт на защиту своего сына, умоляя убить её, а Гарри не трогать… Он растерян. Он даже не может поднять руку, чтобы свершить свой страшный замысел, потому что внезапно испытывает чувство дежа-вю. Точно так же его мать встала на защиту уже взрослого Тома, когда тот спустя много лет вернулся домой, в Лондон. Когда он перешагнул порог родительского дома, в нём проснулся тот униженный, лишённый отцовской любви мальчишка, который хотел доказать, что он лучше всех. Он поделился своей радостью с отцом, надеясь, что он, наконец, примет его как равного. Но он отверг его. Он отверг и назвал его убийцей. Он хотел выгнать его, но мать встала на защиту сына, которого продолжала любить несмотря ни на что… Только не для того он прошёл этот сложный извилистый путь. Мракоборцы врываются в дом, и ему совсем нельзя медлить. Барти растворяется в воздухе вместе с Поттером, ещё одна изумрудная вспышка и странный, чужеродный укол где-то слева в груди, когда из зелёных глаз навсегда исчезает смысл, а волна рыжих волос рассыпается на деревянном полу. И всё идёт не так: Мракоборцы слишком сильны, а Барти возвращается с новостью, что Поттер вне досягаемости. Ничего, он ещё вернётся за мальчишкой. Долгие, бесконечные дни ожидания, расставленные сети сигнальных чар - и, удача, мальчишка в его руках! Эта семья оказалась немного не по зубам, но, может, именно они – те, кого он ищёт. Теперь всё так просто: поднять руку и, глядя в потухшие зелёные глаза, произнести два слова. Даже немного скучно: парень совсем не желает бороться за свою жизнь. Вновь чёртов Орден вмешивается в его дела, всё тонет в ослепительно-белом тумане, но ему удаётся отыскать взглядом взлохмаченную голову Поттера, который даже не пошевелился, тем самым облегчая задачу Тому. Ни секунды сомнения. Торжественное: «Авада Кедавра!», и… Пустота. *** Резко распахнув глаза, я вглядываюсь в высокий сводчатый потолок. Странный гул в ушах смешивается с шумом собственного дыхания, кончики пальцев дрожат и покалывают, а грудная клетка сотрясается от сильных ударов сердца, явно решившего, что в груди ему больше не место. Приподнявшись на локтях, перемещаю тяжесть тела на ладони и осторожно принимаю сидячее положение. По лбу скатываются крупные капли пота и попадают прямо в глаза. Зажмурившись, долго тру веки, пока жжение не проходит, затем шарю ладонью по тумбочке в поиске очков. Наконец, наткнувшись на оправу, пытаюсь подхватить её пальцами, но возобновившаяся дрожь подводит меня. Негромкий звон, прокатившийся по каменному полу, извещает о том, что я разбил собственные очки. Тихо ругаясь сквозь зубы, на ощупь нахожу палочку. Наконец, в свете Люмоса я замечаю тусклый блеск круглых стёкол под соседней…койкой. Только сейчас я понимаю, что нахожусь в Больничном крыле. Полностью опустившись на пол, опираюсь на локти и дотягиваюсь до очков. С сожалением рассмотрев мелкие трещины, с трудом возвращаюсь на койку. В голове вместо мозгов - будто горячий студень, который неприятно переливается и обжигает обратную сторону черепной коробки. Починив очки, надеваю их скорее по привычке, нежели из необходимости. Взгляд затуманивается, потому что я ухожу в себя, пытаясь восстановить цепочку последних событий. Так, насколько помню, я выследил Добби возле кухни, он что-то сказал про Снейпа, вернее, про то, как я переживаю за него, а затем исчез. Я решил вернуться в башню, а потом…ничего. Ни-че-го. Теперь я открываю глаза и неведомым образом обнаруживаю себя в Больничном крыле. Сейчас ночь, но какое число? Что вообще произошло? И вдруг я вспоминаю. Голос в моей голове. Голос, который звал меня по имени. Видения дома в Годриковой Впадине, родители, события из жизни…и не только из моей. Том, он был там. Он показал мне свои воспоминания, а это может означать только одно. Он узнал о ментальной связи его и моего сознания. Узнал и воспользовался этим. Если я имею крайне ограниченный доступ к его сознанию, при этом не выводя его из строя, то он выбивает все пробки из электрического ящичка моей головы, отключая от внешнего мира, врываясь в моё сознание, контролируя его и манипулируя им. Открывшаяся правда завязывает неприятный узел в животе и крутит колени. Пальцы непроизвольно сжимаются на больничной пижаме, а на языке внезапно ощущается солоноватый привкус. Прижав подушечки пальцев к губам, в свете убывающей луны с удивлением замечаю смазанные следы крови. Задумавшись, я прокусил нижнюю губу. Вытирая кровь рукавом, в волнении размышляю над новым знанием. С другой стороны, если Том, наконец, понял, что он – царь и бог в моей голове, то зачем он показал мне все эти события, начиная с его детства и заканчивая тем, что произошло в августе? Зачем рассказал о своих родителях, о нелюбви отца? Возможно, он – великолепный актер и сильный волшебник, решил надавить на жалость, но я очень сомневаюсь, что именно этого он добивался. Надеяться на жалость со стороны того, чьих родителей он убил, по меньшей мере, глупо. Он же далеко не глуп, поэтому этот вариант отпадает. Подозревать его во лжи – тоже не подходит. Очень сложно подделать воспоминания, тем более что все они выглядели настолько живо и реалистично. Кроме того, я уверен, все из них кто-то может подтвердить. Ведь он действительно дружит с теми, кто теперь является Пожирателями Смерти, он действительно был в Албании и учился у Леотрима, а я больше чем уверен, что тот загорелый волшебник – именно он. Том что-то узнал у него, что-то вычитал в том фолианте, но что? А главное, зачем он показал мне всё это? Зачем? И тут я понимаю: мне не найти ответа на этот вопрос. Но и это не самое страшное. Я более чем уверен: он ещё вернётся в моё сознание. Так, проведя время в безрезультатных раздумьях, я не замечаю, как высокое помещение постепенно наполняется тёплым солнечным светом. Наступает ещё одно утро. Не успеваю я подумать о друзьях, как двустворчатые двери распахиваются, впуская Рона и Невилла, взволнованных и раскрасневшихся от долгого бега. Невилл сразу падает на край койки, вцепляется в мои плечи и зачем-то трясёт меня, беспрестанно восклицая что-то о моём чудесном возвращении. Рон останавливается у соседней койки. Его пальцы сжимаются на металлической спинке, как на тонкой шее неведомого создания, - он явно взволнован. - Давай по порядку, - деликатно останавливаю словесный фонтан радостного Невилла, постоянно возвращаясь взглядом к смущённому Рону. - Тебя без сознания обнаружили эльфы у входа в кухню, сразу же сообщили об этом Дамблдору. Мы, конечно же, поспешили в Больничное крыло. То, что творилось с тобой в эти пять дней… Я ошарашено выдыхаю и во все глаза смотрю на друзей. - Пять дней?! Я не ослышался? – переспрашиваю, быстро моргая в неверии. - Нет, ты не ослышался, - вдруг откликается Рон. Он отталкивается от спинки кровати, прячет руки в карманах джинсов, внезапно посерьёзневший, продолжает. – Дамблдору даже пришлось наложить на тебя Обездвиживающие чары, чтобы ты попросту не упал с больничной койки. Ты никак не хотел приходить в сознание, метался и заламывал руки, зажмуриваясь, мычал что-то совершенно нечленораздельное. Мадам Помфри бессильно опустила руки, потому что ни магия, ни колдомедицина не смогла помочь. Директор предположил самое страшное, и Гермионе удалось узнать, что. Кто-то проник в твоё сознание, очень плотно обосновался там и не желал отпускать. Всё, что нам оставалось, - это только ждать. Вот, мы дождались… Друг выдыхает, как после длинного забега, и опускается на другой край моей койки. Мне требуется несколько минут, чтобы переварить только что услышанное. Скрип многострадальной двери заставляет нас вскинуть головы. Гермиона врывается в больничное крыло подобно вихрю торнадо. Громко ахнув, она прямой наводкой падает в мои объятия, крепко обнимает меня и шепчет: - Гарри, хвала Мерлину, ты очнулся! Дважды ты заставляешь меня волноваться под дверями Больничного крыла! Невилл и Рон тихонько переглядываются и тепло улыбаются, а мне, наконец, удаётся улыбнуться в ответ. - Кстати, нам надо собираться: завтра утром мы уезжаем в Лондон. - Не понял? – откликаюсь я, удивлённо выгнув брови. Гермиона отстраняется, смахнув слёзы, лучезарно улыбается и отвечает: - Послезавтра Рождество, Гарри. Мы едем в Нору. *** Знание того, что теперь Реддл может в любое время суток стать полноправным хозяином моего сознания, нисколько не радует и ухудшает мой и без того нерадостный настрой. Я не сразу смог осознать всю серьёзность своего положения. Что если это случится посреди Кингс-Кросса? Да, я буду не один, но бедные мои друзья, если им придётся что-то делать с телом, корчащимся в ментальных муках. Однако и это не самое страшное. Теперь в моей голове есть новый царь и бог. Вот что самое страшное. Том не давил на мой разум, разве что вызвал из памяти летние воспоминания и показал обрывки своих, но даже это заставило моё тело страдать. Что если в следующий раз он вздумает травмировать моё сознание? Я мало что знаю о подобных вторжениях, но подозреваю, что подобным образом человека можно свести с ума, как минимум. Я уже не говорю о возможности никогда больше не очнуться. В тот же день, когда я пришёл в себя, Дамблдор приглашает меня в свой кабинет. - Боюсь, что сейчас мы столкнулись с очень большой угрозой твоей жизни, Гарри. Ещё большей угрозой, чем была в августе, - тяжело произносит директор, едва я опускаюсь в гостевое кресло, уже успевшее стать привычным. – Проникновение в сознание, проведённое столь искусным окклюментором, очень и очень опасно не только для самого сознания, но и для тела. Хорошо, что эльфы обнаружили тебя и мы смогли вовремя прийти на помощь. Волдеморту удалось нащупать твоё уязвимое место, и теперь он сполна воспользуется своим открытием. Даже лишённый постоянной материальной оболочки, он остаётся сильным волшебником. Механически киваю словам директора, тревожно теребя ни в чём не повинную обёртку от конфеты. Когда я, наконец, замечаю это, то поспешно откладываю обёртку и сжимаю пальцы в кулаки. Конечно же, это действие не ускользает от внимательного взгляда Дамблдора. Поджав губы, он качает головой в ответ на собственные мысли и вкрадчиво интересуется: - Я вижу, тебя беспокоит ещё что-то. - Видите ли, директор, я не совсем понимаю… - выдыхаю, ёрзая в, казалось бы, удобном кресле. – Чтобы проникнуть в сознание другого человека, проникающий должен быть в непосредственной близости, так? Дамблдор медленно кивает, вероятно, понимая, к чему я клоню. - В данном случае, меня и Реддла разделяет огромное расстояние, более того, он потерял свою телесную оболочку. Я догадываюсь, каких сил ему стоит его сегодняшнее положение, поэтому шанс проникнуть в моё сознание, полностью отключить меня от внешнего мира практически сводится к нулю. - Теоретически, да, - вздыхает директор через некоторое время, - но на деле картина более чем удручающая. Мы смотрим друг на друга бесконечное количество секунд, словно боясь озвучить самые страшные догадки. Наконец я не выдерживаю. Притянув колено к груди, опускаю взгляд на видавшие виды шнурки в кедах и тихо произношу: - Между нашими сознаниями существует прочная связь. Очень прочная, директор, и мы не можем более это отрицать. Стоит ли говорить, что никакие доводы Дамблдора не смогли меня переубедить?.. Окончательно поникший, я возвращаюсь в башню Гриффиндора, чтобы собрать чемодан: утром Хогвартс-Экспресс увезёт нас в Лондон. Дамблдор не обмолвился ни словом о предстоящей поездке, но я и так понял, что без присмотра меня не оставят. - Ты прости меня…за всё. Голос лучшего друга раздаётся из-за опущённого полога. Бархатная ткань приподнимается и повисает живописными складками на плече хмурого Рона. Окинув его коротким взглядом, я заворачиваю сквозное зеркало, подаренное Сириусом, в мягкий платок и прячу его во внутренний карман чемодана. - Даже не знаю, что тебе ответить. Половицы скрипят под ногами Рона, когда он опускается на пружинистый край моей кровати, зачем-то подхватывает сумочку с чернильницей и, бесцельно вертя её в руках, скованно продолжает: - Нет, правда! Гарри, признаю, я вёл себя как дурак… - отложив сумочку, он хлопает себя по коленям и сокрушённо качает головой. – Да что уж там, я вёл себя как последний кретин. Представляю, каково тебе терпеть всё это…от друга. - Нет, Рон, не представляешь, - с чувством отвечаю я и тут же перехватываю его отчаянный взгляд. Размяв затёкшую от неудобного положения шею, я в последний раз проверяю содержимое чемодана и, захлопнув его, разворачиваюсь к Рону всем корпусом. - Ни ты, ни Гермиона, ни кто-либо другой не представляете, каково это, и я очень рад, что это так. - Не понимаю, о чём ты, - хмурится друг, а я рывком отодвигаю полог и подхожу к окну. Необычно яркое солнце царственно располагается над горизонтом, заливая своим светом чистое небо и окрестности замка. - Я бы не хотел, чтобы кто-нибудь из вас столкнулся с подобным. Всё, что я хочу, – это чтобы вы постарались понять и принять меня. Резкий скрип пружин в матраце заставляет обернуться. Поравнявшись со мной, Рон вглядывается в мои глаза, словно пытаясь что-то отыскать в них. - Гарри, сколько мы знакомы? Вопрос, настолько неожиданный, выбивает меня из колеи на несколько коротких секунд. - Почти пятнадцать лет, но причём здесь это? - Притом, что я и все остальные знают тебя и принимают таким, какой есть. - «Принимали», Рон, «принимали», - выдыхаю я, щурясь на яркое солнце. – Я не отрицаю того, что изменился не в лучшую сторону. Нужно время, чтобы я сам привык к этим переменам, что уж говорить о вас. Знаешь, я почти принял это как данность - в конце концов, всё здесь, в моей голове, и мне никуда от этого не деться. Иногда бывает трудно, а последние события сильно подорвали мою веру в лучшее. Отвернувшись от окна, я ухожу вглубь спальни, какое-то время обдумываю то, что собираюсь сказать, а от Рона не слышно ни звука. Наконец, вдыхаю полной грудью и, прислонившись к столбу своей кровати, серьёзно смотрю на напряжённого друга. - За последние несколько месяцев мы ругались чаще, чем за всю жизнь. Каждый раз ты просил у меня прощения, но через некоторое время ссоры повторялись вновь и вновь. Понимаешь, мне нужна уверенность, что на этот раз тебе хватит сил более не конфликтовать со мной. Мы смотрим друг на друга, и я чувствую, что ни один мускул не вздрагивает на моём лице. В какой-то момент Рон отводит взгляд, проводит ладонью по лицу и, кивнув собственным мыслям, произносит: - Я постараюсь. Оставшееся до обеда время пролетает незаметно, в одном из коридоров я встречаю МакГонагалл, которая не забывает напомнить мне о том, что даже моё бессознательное состояние не в силах отменить сдачу экзаменов и оставшиеся дни отработки. Её строгий тон смягчает тот факт, что во взгляде декана отчетливо читается искреннее беспокойство. Возможно, именно поэтому я с лёгкостью смиряюсь с невесёлой участью зубрёжки на протяжении всех каникул. К счастью, Гермиона заверяет меня, что поможет с особо трудными предметами. Только Рон говорит, что это скорее к несчастью, так как подруга не даст мне и вздохнуть без её ведома. Конфликт с Джинни сам собой сходит на нет. Она улыбается мне при первой встрече после того, как я пришёл в себя. Улыбается так, как всегда: тепло и искренне, а у меня, честно, от души отлегает. Джинни – умница, и, хвала Мерлину, чувства ненадолго берут верх над её практичным умом, а я совершенно не люблю объясняться на подобные темы. Пока я был без сознания, Гермиона успела посетить рождественский приём у Слизнорта. Подруга была несколько опечалена тем, что не смогла пойти с кем-нибудь из нас: Рон не был приглашён, а я, хоть и получил золотую открытку накануне вторжения Волдеморта в сознание, попросту не смог составить пару Гермионе. Во второй половине дня большая часть учеников отправляется на прогулку в Хогсмид: одни - чтобы купить подарки родственникам, другие - чтобы выпить пару кружечек сливочного пива, третьи ещё по каким-либо причинам. В любом случае, погода благоволит, и мы с друзьями с удовольствием бродим по оживлённым улочкам магической деревушки, предварительно накупив сладостей в магазинчике близнецов Уизли. - Первое, что я сделаю на каникулах, это хорошенько высплюсь, - вещает Рон, слизывая с пальцев остатки сахарной ваты невообразимого пунцового цвета. – Эти экзамены выпили последние соки из меня. - А нам с Гарри предстоит подтянуть его по зельеварению, - заявляет Гермиона с чрезвычайно серьёзным видом, чем заслуживает мой удивлённый свист. - Надеюсь, не в рождественское утро? – восклицаю я, забегая подруге наперёд. Она только смеётся и шутливо взъерошивает мои волосы, а затем, поправив шарф, ведёт бровями и берёт Джинни под руку. Девочки уходят немного вперёд и о чём-то переговариваются вполголоса, постоянно оборачиваясь на нас, я же прячу руки в карманах и, поравнявшись с Роном и Невиллом, с опаской произношу: - Она же это несерьёзно, ведь так? Друзья переглядываются и одновременно заходятся хохотом, а я фыркаю и отвешиваю им по подзатыльнику. Лёгкий укол в районе шрама вызывает стаю ледяных мурашек, заставляя моментально прижать слегка замёрзшие пальцы к источнику боли. К счастью, никто из друзей не замечает этого жеста, а боль, не успев разыграться, отступает. Правда, руки подрагивают ещё некоторое время, а сердце гулко бухает где-то в животе. Парализующее чувство страха, что Реддл вновь решил почтить своим присутствием моё сознание, едва успевает оставить меня в послеобеденное время, но возвращается вновь. Хорошее настроение мгновенно улетучивается, и, как бы я ни старался, вернуть его оказывается более чем сложной задачей. С лёгкой завистью смотрю на лица других ребят, слушаю их беззаботный смех и гадаю: почему именно я? Почему именно на мою долю выпали все эти испытания? Не замечаю, как небо затягивает белая пелена, и вскоре крупные пушистые снежинки начинают кружиться в морозном воздухе, белыми мухами оседая на чёрных мантиях волшебников. В памяти так чётко вырисовывается образ Снейпа, идущего ко мне сквозь толпу, и белые снежинки, запутавшиеся в тяжёлых складках длинной мантии и угольно-чёрных прядях его волос. Словно какой-то червь начинает грызть нутро в районе солнечного сплетения, и мне с трудом удаётся подавить болезненный стон, но боль эта не физическая. Как вдруг блестящая догадка озаряет моё сознание. - Ребята, давайте зайдём, погреемся, - предлагает Невилл, кивая на входную дверь «Трёх Мётел». Друзья в один голос соглашаются, я впереди всех проскальзываю в тёплое и светлое помещение и чудом отыскиваю свободный стол. Подождав, когда ребята рассядутся, подрываюсь с места и направляюсь в сторону бара. - Пять кружек сливочного пива и пергамент с пером и чернильницей, если можно, - выдыхаю и как можно более мило улыбаюсь немного опешившей мадам Розмерте. Смерив меня заинтригованным взглядом, она разворачивается на каблуках, легко подхватывает с полки пять наполированных бокалов, бережно наполняет их напитком практически краёв. Только после этого она открывает створку маленького шкафчика под столешницей и достаёт оттуда всё то, что я просил. - За это можешь не платить, - она указывает взглядом на свёрнутый в трубочку пергамент, слегка потрёпанное перо и простую чернильницу. – Хоть ты и первый, кто просит здесь подобное. Благодарно улыбнувшись, я кое-как прячу всё это в карман, молясь, чтобы чернила не пролились, беру кружки с пивом в обе руки и возвращаюсь к нашему столу. Сделав маленький глоток, отодвигаю напиток в сторону и извлекаю из кармана письменные принадлежности. - Зачем это тебе? – удивляется Рон, пока я задумчиво разглаживаю лист пергамента на столе. - Потом расскажу, - отвечаю вполголоса, а друг каким-то чудом догадывается, что мне сейчас не до разговоров. Гул множества голосов, звон посуды, отголоски весёлой музыки, частый скрип входной двери, топот ботинок и сапог на лестнице – все звуки сливаются в одну массу, когда я закрываю глаза и умудряюсь сосредоточиться на главном. Что написать человеку, который пропал без вести? Что сказать ему, когда не можешь точно полагать, прочтёт ли он твоё послание? Как выразить всё то, что переворачивается в душе всякий раз, когда ты на микроскопическую долю секунды даёшь слабину и думаешь, что его, возможно, уже нет в живых? Какие слова смогут передать чувства по отношению к нему, усилившиеся, разросшиеся, как смертельная болезнь, когда его не стало рядом? Возможно, мне бы не хватило времени и словарного запаса, но самое главное - ему не нужны все те слова, что приходят мне на ум. Поэтому когда я вновь открываю глаза и сжимаю между пальцев тонкое перо, я твёрдо знаю, что нужно написать. *** - Гарри, в это трудно поверить… - А ты поверь, Полумна, - чётко отвечаю я, выглядывая из-за поворота, за которым кроется вход в кухню. - То есть ты действительно считаешь, что этот замечательный эльф носит еду и зелья профессору Снейпу? – девушка заинтересованно склоняет голову к плечу и смотрит на меня своими чистыми, как кусочек льда, глазами. Я проверяю, надёжно ли заклеен конверт, и только после этого перевожу взгляд на Полумну. Терпеливо вздохнув, я опускаюсь на корточки и прижимаюсь затылком к холодной стене. Немного погодя, подруга повторяет мои действия. В ожидании она разглядывает цветной лак на своих ногтях, а я прижимаю подушечки пальцев к вискам. Не успел я оторвать перо от пергамента, в «Три метлы» зашла Полумна и присоединилась к нашей компании, а я моментально увидел в ней компаньона, который помог бы мне претворить свой замысел в жизнь. Тихо откашлявшись, я зарабатываю лёгкую улыбку Полумны. - Я действительно так считаю, хоть и не уверен на все сто процентов, но эльф выдаёт себя с потрохами, понимаешь? Поэтому я должен передать письмо, так как это мой последний шанс. Завтра утром мы уедем в Лондон, и я ещё не скоро вернусь в школу. Проблема в том, что он наверняка избегает меня, а ты, Полумна, как раз тот человек, который сможет убедить его взять письмо. - Ты прав, Гарри. Я хорошо знаю этого эльфа, он не раз выручал меня.Только как мы его выследим? - Близится время ужина, - задумчиво роняю я, вновь подкрадываясь к повороту и выглядывая в ответвление коридора. – Полагаю, это самое подходящее время, чтобы что-нибудь стащить с кухни. - Надеюсь, что ты не ошибаешься, - выдыхает Полумна, а в следующую секунду указывает в противоположный конец коридора. – Смотри! Я резко поворачиваю голову в ту сторону и замечаю тоненькую фигурку эльфа. - Живо под мантию, - шёпотом командую я, извлекая из-за пазухи мантию-невидимку, и накидываю её на нас обоих. Из осторожности я даже задерживаю дыхание, а Полумна увлечённо изучает призрачные узоры на обратной стороне мантии. Добби проскальзывает мимо нас и, убедившись, что за поворотом никого нет, резво скрывается за дверью кухни. - Теперь ждём, - произношу я, сворачивая мантию и пряча её за пояс. Полумна согласно кивает и поправляет рассыпавшиеся по плечам кудри, которые я по неосторожности задел, снимая с нас мантию. Проходит несколько минут, прежде чем дверь вновь приоткрывается, выпуская Добби с пузатым узелком за спиной. - Давай, я на тебя надеюсь, - шепчу я подруге. Она сцепляет ладони на уровне живота в смиренном жесте и плавно выходит из-за поворота. - Здравствуй, Добби, - шелестит Полумна, склоняя светлую голову в приветственном жесте. Эльф раскрывает глаза в лёгком удивлении, но всё же тепло улыбается девушке. - Чем обязан вам, милая Полумна? – в голосе маленького существа отчётливо слышится симпатия. - У меня есть один друг, которому очень необходима твоя помощь, - мягко отвечает подруга и поворачивает голову в мою сторону. - Привет, Добби, - осторожно произношу я, выходя из укрытия, и замираю на одном месте, потому как боюсь спугнуть эльфа. Тот подскакивает на месте, словно вместо меня боггарта увидел. - Гарри Поттер, сэр, - шепчет эльф, а я замечаю, как начинают дрожать его колени. – К сожалению, я спешу… - Добби, постой, - откликается Полумна, выставляя ладони вперёд в обезоруживающем жесте. – Он не будет приставать к тебе с расспросами, он просто хочет, чтобы ты взял кое-что. Она медленно кивает мне, а я напряжённо выдыхаю. Не разрывая зрительного контакта с замершим эльфом, достаю из кармана брюк запечатанное письмо и протягиваю его Добби. - Знаю, ты до конца будешь отговариваться, что профессор Снейп здесь ни при чём, но я хочу, чтобы ты передал ему моё письмо. - Но, сэр… - голос эльфа срывается, а во взгляде огромных глаз появляется нечто, похожее на жалость. Я собираю всю свою волю в кулак, чувствуя, как ни с того ни с сего к горлу подкатывают слёзы. - Просто возьми его, ладно? Если я прав, и ты действительно ходишь к нему, то отдай письмо. Если же нет, разрешаю тебе уничтожить его. Длинные редкие ресницы эльфа вздрагивают, маленький рот приоткрывается, но все слова так и не рождаются на свет. Он подходит немного ближе, опускает мешок на пол. Длинные ресницы вздрагивают, неуверенный взгляд останавливается на лице Полумны. Она осторожно сжимает пальцы на моём локте и улыбается Добби так тепло и искренне, что даже я на миг замираю. Наконец, эльф смыкает пальцы на краешке конверта, грустно улыбается мне и, прежде чем раствориться в воздухе, желает нам счастливого Рождества. Я смотрю на то место, где всего мгновение назад был эльф, и отвечаю в тон ему: - С наступающим Рождеством, Добби. *** Когда чемоданы дружно выстраиваются возле выхода из спальни, когда мы прощаемся с Гермионой и Джинни ровно до следующего утра, когда с Роном и Невиллом несколько часов подряд вспоминаем забавные истории из школьной жизни и, наконец, укладываемся спать, одна животрепещущая мысль не даёт мне покоя. Как Редду удалось проникнуть в моё сознание, если всё, что осталось от него – лишь душа в чужой телесной оболочке? Я долго верчусь под одеялом, в бессилии прижимаю ладони ко лбу и зажмуриваю глаза, пытаясь отыскать ответ, но всё тщетно. Чувствуя, как голова медленно начинает наливаться свинцом, сдёргиваю с себя одеяло и выскальзываю за полог. К счастью, ребята давно пребывают в мире снов, поэтому мой маленький побег в гостиную остаётся незамеченным. Предварительно захватив тёплый свитер и зеркало, подарённое Сириусом, я пододвигаю одно из кресел максимально близко к неспешно затухающему камину. Уютно устроившись, наконец, замираю в расслабленной позе, осторожно пристроив ступни возле каминной решётки. Водя подушечками пальцев по бархатному чехлу зеркала, как если бы это могло успокоить меня, я долго смотрю на короткие язычки пламени до тех пор, пока не начинаю медленно погружаться в липкую, как мёд, дрёму. Тревожные мысли сами собой растворяются в тихом дыхании спящего замка, в едва различимом треске свеч в настенных канделябрах. Причудливый танец теней на внутренней стенке камина завораживает взгляд, и я как будто выпадаю из течения времени, ненамеренно возвращаясь в уже такой далёкий август, когда почти каждый вечер я проводил здесь, в гостиной. Кажется, стоит обернуться - и я увижу Снейпа, случайно уснувшего на вон том низком диванчике. Как в прошлый раз, любопытство одержит верх над осторожностью, когда я загляну в его книгу и по чистой случайности засну на тёплом профессорском плече. И будет так спокойно и хорошо, так безопасно, как не было уже очень давно. Собственный тяжёлый вздох мягко выпутывает из воспоминаний, и мне моментально становится холодно. Дело вовсе не в практически потухшем камине и не в том, что я босиком спустился из спальни. Холод скорее душевный, нежели физический. Может, мне стоит остаться на Рождество здесь, в Хогвартсе? Нет, глупость какая-то. Что я буду делать тут один? Там, в Норе, меня ждёт Сириус, да я и сам соскучился по крёстному. Предстоящая поездка в Лондон несколько…беспокоит меня. За последние четыре с половиной месяца Хогвартс стал для меня надёжной крепостью, потому что пока я здесь, мне ничего не грозит. Нет, я вовсе не трус, но тот факт, что на все мои расспросы о дороге до Норы директор отвечает стандартное: «Не волнуйся, Гарри, всё в порядке», заставляет нервишки шалить пуще прежнего. Конечно, я верю в этот так называемый «порядок», но всё же мне не улыбается оказаться застигнутым врасплох где-нибудь посреди Кингс-Кросса, потому что я, в первую очередь, боюсь за сохранность жизни своих друзей. Безусловно, мысль о том, что Пожиратели Смерти могут схватить меня, не очень любезно врывается в столь шаткий порядок мыслей в моей голове, но ведь я однажды уже оказался в западне и даже выжил. Одно я знаю точно: пока Тёмный Лорд не вернул себе тело, меня они не убьют, так как я более чем уверен в том, что Том захочет совершить это лично. И тут я понимаю. Плечи содрогаются от волны холода, когда я так ясно осознаю свою ошибку. Вопрос, не оставлявший меня в покое с момента пробуждения, изначально был неправильно поставлен. Не может, просто не может бестелесное существо, осколок души проникать в сознание полноценного и здорового волшебника. Если это утверждение верно, значит, ответ лежит на поверхности. Волдеморт обрёл новое тело. Кажется, все звуки, какие наполняли гостиную, разом смолкли, и я слышу лишь тяжёлые и гулкие удары собственного сердца. Больших сил мне стоит набрать воздуха во внезапно сжавшиеся лёгкие, хоть немного успокоить себя и обдумать предполагаемую информацию. Ведь это – всего лишь моя догадка. Да, Том приказал своим последователям найти способ вернуть его телесную оболочку до Рождества. Завтра Рождество. Может, им действительно удалось оправдать надежды своего Повелителя? В таком случае, где носит Снейпа, горгульи его раздери? Он – единственный, кто может ответить на большую часть моих вопросов, потому что от Дамблдора вряд ли дождёшься правды, а все остальные члены Ордена пока что вне досягаемости. Кроме Сириуса. Будто опомнившись, я извлекаю зеркало из чехла, несколько секунд внимательно смотрю на своё отражение, видя во взгляде непоколебимую решимость, и, наконец, шёпотом произношу имя крёстного. Как я и думал, моя первая попытка не увенчивается успехом, но я не сдаюсь и зову чуть громче. На третий раз моё отражение исчезает, и в зеркале появляется лицо Сириуса. Он коротко улыбается, но взгляд, напротив, с головой выдаёт волнение крёстного. - Гарри, что-то случилось? - Случилось, только не переживай. Со мной всё в порядке, но одна мысль не даёт мне покоя, - быстро отвечаю я, сжимая ободок зеркала внезапно вспотевшими ладонями. - Какой вопрос? – крёстный внимательно вглядывается в моё лицо. - Понимаешь, тут такое дело. С пропажей профессора Снейпа я мало что стал знать о происходящем, и мои видения остались единственным источником информации. Думаю, ты уже в курсе того, что Реддлу удалось подчинить моё сознание на довольно большой промежуток времени. Я практически ничего не знаю об этом, но точно могу полагать, что в том состоянии, в каком он вынужден находиться, ему вряд ли под силу подобное проникновение. - Я догадываюсь, к чему ты клонишь… - медленно произносит Сириус, хмуря тёмные брови, а я качаю головой и продолжаю, понизив голос до шёпота. - Что, если он вернулся? Что тогда, Сириус? Крёстный долго смотрит прямо мне в глаза, сжимает пальцами переносицу, а во мне всё словно переворачивается с ног на голову. - Честно, Гарри, я не знаю. Положение Ордена ужасно: достоверную информацию рубят на корню, в Азкабане почти не осталось заключённых, потому что многих внезапно оправдали. Кингсли и другие слишком поздно поняли, что вовсе не Барти Крауч-старший отпустил самых опасных преступников на свободу. Его сын под действием Оборотного зелья в течение нескольких месяцев водил за нос Министерских работников, опустошая камеры Азкабана, в том числе и ту, в которой был Петтигрю. Что стало с Краучем-старшим, никому не известно. Министр стал совершенно неуловим: никто не видит, как он приходит в Министерство, а попасть к нему в кабинет не представляется возможным уже несколько недель. И всё это на фоне дальнейшего утаивания правды ото всех. С другой стороны, стань это достоянием общественности, Великобритания окажется на грани магической войны и всеобщей паники. Конечно, те, кто в курсе событий, тайно бегут из страны, другие вступают в ряды Ордена, намереваясь бороться до конца. Только чем дальше, тем опаснее верить окружающим. Повсюду обманщики и предатели, а по-настоящему надёжных людей осталось чуть меньше пяти десятков. Один Северус Снейп стоит половины этого числа. К сожалению, ни мне, ни кому-либо ещё из Ордена до сих пор не известна его судьба. Поэтому всё, что я могу сказать в ответ на твой вопрос, - я не знаю, Гарри, возродился ли он и что будет, если это так. Поджав губы, я разочарованно качаю головой в ответ на слова Сириуса, который смотрит на меня с бесконечным сожалением. - Но ведь должен же быть какой-то выход. Я не позволяю себе думать об этом, но что если профессор Снейп не вернётся? Что если Пожиратели захватят всё Министерство? Если они примутся за Хогвартс, в котором находится главная цель всех их свершений, то есть я? Сириус, я более чем уверен: мне надо убраться из замка, и как можно скорее. В лице крёстного что-то меняется, но из-за плохого освещения я оказываюсь не в силах различить его выражение. - Ты завтра уедешь из замка, Гарри, но это вовсе не должно означать, что ты обязан находиться в постоянных бегах. Я теряюсь на мгновение, но отвечаю с ещё большей горячностью: - Ты думаешь, что я боюсь? - Нет, вовсе я не считаю, что ты струсил! – оправдывается Сириус, но я перебиваю его. - Пойми, я боюсь не за себя. Пока я нахожусь здесь, Хогвартс в опасности. Как только я окажусь в Норе, она сразу окажется под ударом. - Не думаешь ли ты сдаться? – странно изменившимся голосом спрашивает крёстный, а я замолкаю на добрые десять секунд. - Об этом не может быть и речи, но так не может долго продолжаться, - выдавливаю из себя, борясь с резко сжавшимся горлом. – Всё, чего я хочу, – это почувствовать себя в безопасности и чтобы жизням близких мне людей ничего не угрожало. - Мы добьёмся этого, вот увидишь. Есть люди, готовые идти с тобой до конца и желающие того же самого для своих близких. Я медленно, но неубедительно киваю, а Сириус добавляет решительным тоном: - Верь мне, Гарри, а сейчас иди спать, завтра мы сможем поговорить по-настоящему. Попрощавшись с крёстным, я прячу зеркало в чехол, бросаю взгляд на потухшие угли и возвращаюсь в спальню с чувством странной, почти детской веры в слова Сириуса. *** Раннее пробуждение тяжело даётся мне, поэтому полностью проснуться выходит лишь под сильными струями прохладной воды. Правда, я слишком увлекаюсь водными процедурами: когда я с друзьями попадаю в Большой зал, где нас уже ждут Гермиона и Джинни, у меня зуб на зуб не попадает. Спасает чашка горячего какао, любезно преподнесённая Джинни. Наскоро позавтракав, Рон настойчиво тянет меня за рукав, чтобы я «поторапливался, а то поезд ждать не будет». Уже возле самого выхода, немного отстав от меланхолично улыбающегося Невилла, я оборачиваюсь и отыскиваю взглядом Дамблдора. Почти сразу он замечает моё внимание, на его лице расцветает добрая улыбка, и, кажется, во взгляде мудрых глаз мелькает что-то очень важное, предназначенное мне одному, но вот всё поле зрения занимает мой бесценный рыжий друг, а бурный поток учеников выносит меня прочь из Большого зала. Закутавшись в мантии, друзья замирают на пороге Хогвартса. - Надеюсь, что оставшиеся полгода будут значительно проще, - с надеждой вздыхает Рон, окидывая взглядом укрытые снегом холмы. - И что будет гораздо больше светлых мгновений, - многозначительно добавляет Гермиона, а я оказываюсь не в силах подавить лёгкую улыбку, когда её пальцы сжимаются на моём запястье. - И что мы будем безоговорочно верны нашей дружбе, - откликается Джинни, взглянув на меня. - И всегда будем понимать друг друга, - подаёт голос Невилл, покосившись на далёкий силуэт совятни. - Ладно, хватит фантазировать, пора идти, - заключаю я с улыбкой в голосе, чем зарабатываю дружный смех друзей. Удобнее перехватив ручки чемоданов, мы начинаем осторожный спуск по вьющейся тропинке, хихикая, когда кто-либо из студентов поскальзывается на плотно утоптанном снеге. Миновав большие ворота, я бросаю короткий взгляд на величественный замок, обещая самому себе, что вернусь сюда другим человеком. Вскоре впереди показывается платформа, кишащая учениками, торопливо заскакивающими в вагоны ярко-алого поезда. Большой паровоз то и дело пускает клубы пушистого дыма, сверкает ярко-алыми боками в лучах зимнего солнца и задорно гудит, словно приглашая в небольшое путешествие до Лондона. Набрав полную грудь морозного воздуха, я опускаю ногу на кованую подножку и заскакиваю в вагон. Удача улыбается мне, и я практически сразу отыскиваю свободное купе. Забросив чемодан на верхнюю полку, мы с Роном помогаем девочкам с чемоданами и только после этого занимаем места возле окна. За незначительными разговорами о Рождестве мы не замечаем, как поезд плавно трогается, и вскоре платформа оказывается далеко позади. Погода за окном просто чудесная: живописные долины ослепительного белоснежного цвета сменяют друг друга, иногда прерываясь лесом, плотно прижавшимся прямо к железнодорожному полотну. Солнце царит на середине молочно-голубого небосклона, щедро делясь своим слабым теплом со спящей природой, обещая вскоре пробудить её от зимнего сна. Тележка со сладостями вовремя проплывает мимо, и усилиями пяти кошельков на диванах оказывается целая гора самых разнообразных лакомств. Съев шоколадную лягушку, которая чудом не выпрыгивает в коридор, я покидаю купе в необъяснимом желании побыть наедине с самим собой. Прижавшись лбом к прохладному стеклу, закрываю глаза, отстранённо слушая весёлое щебетание девочек за стеклянной дверью купе. Тихое покачивание поезда ожидаемо убаюкивает не только тело, но и сознание, на неуловимой грани которого крутится настойчивая мысль: я что-то упустил, только что именно? Почему Реддл, осознав, что имеет полный доступ к моему разуму, не пытается повторить проникновение? Возможно, он чего-то ждёт, но тогда почему проникновение было…деликатным, если можно так выразиться? Да, я был без сознания, но Том не мучил меня - наоборот, по неизвестным причинам поделился картинами своего прошлого. Что кроется под этой плёнкой мнимой вежливости? Наверняка что-то недоброе. Ему нужен я и желательно мёртвым – это неоспоримо, но к чему тогда все эти игры в ментальные кошки-мышки? Может, у него стиль такой извращённый?.. С головой погрузившись в невесёлые, почти болезненные мысли, не замечаю, как подушечки пальцев неосознанно прижимаются к шраму на лбу. Один только факт его существования подтверждает то, что злополучная Авада Кедавра что-то изменила во мне. - Счастливого Рождества тебе. Резко вдохнув, я во все глаза смотрю на ухмыляющегося Малфоя, прислонившегося к деревянной панели между окнами. - Прости, я не заметил, как ты появился. И тебе счастливого Рождества, - спешу ответить, за каким-то дьяволом поправляя чёлку так, чтобы скрыть шрам. Конечно же, это действие не ускользает от внимания Драко. - Если бы у меня была подобная штука… - произносит он, задумчиво растягивая слова, а потом отмахивается, мол, забудь. – Скоро увидимся. Кивнув в знак прощания, Малфой уходит в противоположном направлении, а я ещё какое-то время смотрю на дверь, за которой он скрылся. Почему-то мне показалось неуместным спрашивать окончание фразы, хотя не скрываю: мне очень интересно, как бы вёл себя Драко. Остаток дороги до Лондона я провожу с друзьями, не проронив ни единого слова. Кингс-Кросс встречает нас прохладным ветром, запахом дыма и свежих газет. Подхватив чемоданы, друзья вливаются в пёструю толпу спешащих домой студентов, а мой чемодан подводит меня: одно колёсико с громким треском отламывается и, соскользнув с перрона, скрывается между рельсами. Тихо ругаясь сквозь зубы, я вытягиваю шею, чтобы поймать взглядом огненную макушку Рона. Однако уже слишком поздно: друг исчезает из поля зрения. Перехватив ручку сопротивляющегося чемодана, стараюсь не расстраиваться: друзья однозначно дождутся меня по ту сторону каменного барьера. Тяжело выдохнув, сдуваю чёлку с глаз, сетуя на то, что одел под мантию тёплый свитер: в мгновение ока становится невыносимо жарко, пушистый ворс начинает неприятно натирать основание шеи, вызывая не самые лучшие чувства. Я уже хочу потянуть за ворот мантии в попытке немного ослабить её и тем самым обеспечить доступ кислорода к шее, как вдруг что-то тонкое и жёсткое впивается между лопаток. Совершенно не переношу огромные скопления людей, а именно это имеет место быть на платформе девять и три четверти. Сжав зубы, уже хочу обернуться и «вежливо» попросить наверняка зазевавшегося студента убрать острое «нечто» от моей спины, как вдруг душу сковывает ледяной ужас от звука голоса, который я меньше всего ожидал сейчас услышать: - Только дёрнись, и твои друзья тебя не дождутся. Сглотнув и поморщившись от ощущения внезапно пересохшего горла, я скашиваю глаза на совершенно незнакомого мне мужчину с голосом Барти Крауча-младшего. Из-под длинного рукава его мантии выглядывает волшебная палочка, кончик которой очень удачно обосновывается у меня на спине. Он вплотную прижимается ко мне сбоку, лопаткой я отчётливо ощущаю размеренное биение чужого сердца. Самое ужасное то, что в условиях подобной толкучки его поведение не вызывает ни малейшего подозрения. Конечно, визуально узнать его не под силу, но этот вкрадчивый голос я не спутаю ни с каким другим. - Итак, Поттер, пока я провожаю тебя до барьера, слушай внимательно: Тёмный Лорд разгадал тайну твоего чудесного спасения, так что когда вы встретитесь с ним вновь, поверь, он будет готов. Второго шанса выжить не представится. А пока будь хорошим мальчиком и помалкивай о нашем маленьком разговоре, иначе твоим взрослым друзьям придётся несладко. Неприятное ощущение между лопаток исчезает, зато в следующее мгновение меня толкают в спину, и пока я с трудом восстанавливаю равновесие, попутно извиняясь перед впереди идущими девочками, Барти в чужом обличии растворяется в густой толпе. Я так и замираю посреди бесконечного потока учеников, бесполезно вглядываясь в чужие лица. Отличное начало каникул, ничего не скажешь. По ту сторону барьера меня ждут слегка взволнованные друзья, Фрэд и Джордж, а ещё Молли и Артур Уизли в компании… - Сириус, – шёпотом выдыхаю, забыв про сломанный чемодан, и чуть ли не с разбегу налетаю на крёстного, который умудряется поймать меня, широко разведя руки в стороны. Крепко обнимая его за шею, я дышу в волнистые волосы, отчего-то пахнущие свежим сеном и немного корицей, зажмуриваю глаза до белых кругов. Только сейчас я понимаю, как сильно мне его не хватало. Сириус без конца говорит что-то, хлопая меня по спине, храбрится, как может, но в уголках улыбающихся губ и во взгляде больших глаз я вижу затаённую тревогу и огромную долю облегчения от осознания, что я жив и здоров. Дорога до машины проходит в сумбурных разговорах с крёстным, в которых больше эмоций, чем содержания, и даже тарахтящий по брусчатке чемодан и инцидент с Барти не в силах испортить эту временную эйфорию. - Мне столько всего надо тебе рассказать, - тихо произношу я, когда мы уже переступаем порог Норы, из которой так гостеприимно пахнет свежей выпечкой. Пробежавшая мимо Гермиона мимолётно касается моей ладони и коротко улыбается, давая понять, что рада за меня. Я улыбаюсь ей в ответ и вновь посвящаю всё своё внимание близкому человеку. - Ты не представляешь, сколько я должен тебе рассказать, Гарри! – отвечает Сириус, поднимаясь впереди меня по лестнице. – Моё вынужденное нахождение здесь нисколько не радует меня, а в письмах, сам понимаешь, всего не расскажешь. Я согласно киваю, хотя прекрасно отдаю себе отчёт, что крёстный не видит этого, а в памяти вновь вырисовывается образ мужчины с палочкой в руке, и эти страшные слова… Должен ли я рассказать об этом Сириусу? Я ведь ясно осознаю, кого Барти подразумевал под словами «твои взрослые друзья». Члены Ордена. - Там будет твоя комната, - добродушно заявляет крёстный, кивая в сторону двери в самом конце коридора на третьем этаже. - Я только вещи отнесу и вернусь, хорошо? – произношу как можно более беззаботно и, к счастью, обрадованный встречей Сириус не замечает моего волнения. Как только за моей спиной закрывается дверь, я роняю чемодан. Затолкнув его под кровать, без сил падаю на мягко пружинящий матрас, запускаю пальцы в волосы и с силой сжимаю их. От усталости и безысходности хочется выть громче оборотня на луну. Он знает. Он теперь знает, что я нахожусь под незримой защитой матери, но он нашёл способ, как обхитрить древнюю магию. Да, Реддл склонен к позерству и, возможно, он всего лишь хочет запугать меня, но Барти посреди Кингс-Кросс и угроза, которая может нависнуть над членами Ордена, проболтайся я – это слишком серьёзно. Сколько тайн я храню уже… Приняв сидячее положение, дышу медленно и глубоко, затем переодеваюсь в домашние штаны и футболку. Взглянув на себя в зеркало, поймав потухший взгляд, но уверенно толкаю дверь и спускаюсь на кухню. Время обеда незаметно пролетает за ничего не значащими разговорами о Хогвартсе и предстоящем празднике. Никто и словом не обмолвился о чём-либо, связанном с делами Ордена. Когда обед остаётся позади, Рон и близнецы приглашают меня подняться наверх, но миссис Уизли касается моего локтя, давая понять, что хочет поговорить со мной. Парни кивают в знак того, что будут ждать меня наверху, и я остаюсь сидеть на своём месте. Гермиона и Джинни одновременно как-то странно смотрят на меня, отчего я незамедлительно хмурюсь, но спешат удалиться под незначительным предлогом. Артур с Сириусом тоже будто сговорились, и всего через минуту кроме меня и Молли на кухне не остаётся никого. Наложив чары на грязную посуду, тут же тихо зазвеневшую в раковине, женщина садится рядом со мной, а я пытаюсь придать лицу нормальное выражение. Губы так и норовят поджаться от того, что я не знаю, куда себя деть под столь заботливым взглядом. - Гарри, дорогой, как ты? – мягкий голос Молли окутывает меня, а я механически выгибаю брови. - Смотря что вы имеете ввиду. Добрая улыбка приподнимает уголки губ миссис Уизли. Она проводит ладонью по моим волосам и, положив ладонь на плечо, отвечает: - Послушай, мой мальчик. Все, кто есть в этом доме, – твои друзья, и ты можешь доверять каждому из нас. Я мельком заглядываю в глаза понимающей женщине, но тут же отвожу взгляд. Пальцы не могут найти покоя, поэтому я стараюсь как можно незаметнее опустить руки под стол. - Я прекрасно знаю это, миссис Уизли. Спасибо вам за ваше гостеприимство, вообще за всё…огромное спасибо, - мне удаётся вновь оторвать взгляд от столешницы и посмотреть с благодарностью на Молли. – У меня всё хорошо, поэтому можете не волноваться. Она делает вдох, словно хочет возразить, но внезапно передумывает. Сомнение на мгновение мелькает в её добром лице, но потом она треплет меня за щёку и лучезарно улыбается. - Как скажешь, Гарри, но не забывай мои слова, ладно? Облегчённо улыбнувшись в ответ, я уже начинаю выходить из-за стола, но миссис Уизли притягивает меня к себе и обнимает так, как может обнимать только мама. Жар резко удаляет в лицо и начинает щипать глаза, но я с невероятным усилием утихомириваю эмоции и, пряча взгляд, быстро взбегаю вверх по лестнице. *** К ужину мы успеваем разобрать чемоданы, несмотря на полнейшее нежелание Рона, а также немного прогуляться на заднем дворике. Погода благоволит, тем более здесь столько снега, что руки так и тянутся слепить снежок-другой и зарядить им в одну из огненно-рыжих макушек. Незаметно нас увлекает снежный бой, и даже уговоры Сириуса оказываются бессильны. Мы с Роном успеваем возвести снежную баррикаду – правда, немного меньше той, что у братьев. Через час игры мне едва удаётся отодрать комья слипшегося снега от шарфа и вытрясти ледяные крошки из-за шиворота. Рон улыбается во весь рот, его щёки окрашиваются в насыщенный пунцовый оттенок, так смешно дополняющий его цвет волос, и я догадываюсь, что мои щёки нисколько не бледнее. Вкупе с взлохмаченными чёрными волосами и круглыми очками это наверняка выглядит ужасно глупо. Мы настолько увлекаемся игрой, что не замечаем, как промокает обувь и замерзают пальцы на руках. Только когда Молли чуть ли не собственноручно загоняет нас обратно в дом, мы почти синхронно понимаем, что не отказались бы от чего-нибудь горячего. Нашими спасительницами становятся девочки: они успевают сварить чудесный напиток, от которого весь дом наполняется запахами мёда, корицы и кардамона. Желудок моментально делает сальто, но находит временное успокоение в паре-другой кружек сладкого угощения. Носки с заклинанием подогрева, подготовленные заботливой миссис Уизли, добавляют недостающую каплю в общее ощущение домашнего уюта. Откинувшись на спинку стула, я грею руки о тёплую кружку и с интересом разглядываю всевозможные украшения, развешенные по всему дому. Особенно мне нравится изящная гирлянда из маленьких стеклянных шариков, будто припорошенных снегом. Она обвивает перила лестницы и мелодично позвякивает, стоит до неё дотронуться. Складывается ощущение, что меня завернули в мягкий и уютный плед, сотканный из тепла зажженных свечей и сияния глаз близких людей. Приятное чувство неги разливается по венам, я будто тону в густом меду, как неаккуратная муха, но мне так хорошо и спокойно, даже немного клонит в сон. Я молчу, но не потому, что не хочу разговаривать. Просто не хочу разрушать это волшебное состояние, подогреваемое тёплой улыбкой Сириуса, счастливым блеском в глазах Гермионы, открытым и кристально-чистым взглядом Рона. Не сразу замечаю, как сквозь ватное состояние прорывается далёкий раскат грома. Не успеваю я удивлённо выгнуть брови, как входная дверь открывается, и на пороге появляется профессор Люпин. Сигнальные чары, вот что это было. Конечно же, дом защищён, как я мог забыть… Невесёлые мысли не успевают прокрасться в моё сознание, потому что Ремус первым делом подходит ко мне. В уголках его глаз таится такая искренняя тревога, что я мысленно пинаю себя. - У меня всё хорошо, - едва слышно шепчу, Ремус секунду пытливо смотрит на меня и, наконец, расслабляется. - Я рад, Гарри, - мимические морщинки сбегаются к уголкам его немного уставших глаз, когда он улыбается мне. Профессор присоединяется к нашему столу, а я не замечаю, как за окном ночь принимает уснувшую природу в свои заботливые объятия. Здесь, вдали от Лондона, безумно красивые ночи. Вид бескрайней долины, укрытой мерцающей снежной шубой, чья покатая спина подпирает высокое небо, вызывает во мне чувство восхищения. С самого детства я обожаю устраиваться на подоконнике и долго-долго смотреть на бесчисленную россыпь звёзд, чей неповторимый свет находит отражение в снежном покрове. Дух захватывает от такой красоты. Тот, кто создал это, был большим романтиком и, конечно же, непревзойдённым мастером. Вот и сейчас я забираюсь с ногами на подоконник и наблюдаю за тихим сном природы. Совсем рядом Рон сопит в подушку, со шкафа раздаётся едва различимый шорох крыльев Хедвиг. В какой-то момент во рту пересыхает, а в мыслях отчётливо вырисовывается образ кружки, наполненной ароматным чаем с лимоном и мёдом. Не в силах противиться желанию, бесшумно соскальзываю с подоконника и выхожу из комнаты. К счастью, в коридоре не темно: тут и там мягкий свет красных свечей освещает каждый уголок дома. Очутившись на кухне, неспешно делаю себе чай. Правда, мёд пришлось поискать, и я не раз успеваю пожалеть, что не прихватил с собой палочку. Наконец нужная баночка отыскивается на одной из высоких полок. Не удержавшись, я съедаю несколько ложек лакомства и только потом беру кружку и начинаю движение в сторону лестницы. Как вдруг звучный раскат грома, такой же, как за ужином, заставляет меня резко вдохнуть и вздрогнуть всем телом. Одно лишь чудо уберегло мой чай, но всё же из чувства предосторожности я ставлю кружку на стол. Сработали сигнальные чары - значит, прибыл кто-то из Ордена. С верхних этажей раздаются приглушённые голоса Молли и Артура, я опираюсь ладонями на стол и останавливаю взгляд на входной двери, которая вот-вот должна открыться. Во рту вновь внезапно пересыхает, и дело вовсе не в жажде. Я волнуюсь. Чёрт побери, я почему-то очень сильно волнуюсь, и это волнение усиливается по мере того, как шорох снега под чужими ногами становится всё громче. Недоумённо хмурясь в ответ на действия собственного тела, я ещё больше удивляюсь, когда из кончиков пальцев как будто уходит вся кровь. Сверху раздаётся скрип лестницы одновременно с тихим лязгом провернувшейся металлической ручки. Дверь медленно приоткрывается, дрожащий свет свечей ложится на лицо вошедшего человека, и я плавно оседаю на стул. Где-то на периферии поплывшего зрения показываются взбудораженные Артур и Молли. Они одновременно застывают на последних ступенях лестничного марша, а я не чувствую ни похолодевших рук, ни ватных ног, потому что прямо на меня смотрит живой Северус Снейп. Живой. Северус. Снейп. Мерлин Всемогущий, живой. Его лицо, такое знакомое, намертво отпечатавшееся на обратной стороне век, едва уловимо меняется под моим взглядом, а я даже не могу моргнуть. Он не сразу отводит от меня свои невозможные глаза и что-то говорит не менее ошарашенным Артуру и Молли, а я, наконец, моргаю. Глаза нещадно режет и выжигает, и мне приходится с силой прижать подушечки пальцев к векам, отчаянно надеясь, что слёзы – всего лишь последствия высохшей слизистой. Гулкий звук быстрых шагов не сразу привлекает внимание, а когда я убираю ладони от лица и поворачиваю голову к лестнице, то не вижу ни Артура, ни Молли. Профессор стоит надо мной, и я понимаю, что оказываюсь не в силах понять выражение его лица. Что-то странное затаилось в слегка опущенных уголках его губ, в мимической морщине между сведёнными бровями, в плотно сжатой челюсти и в бездонных глазах. Мысль, что я никогда не разгадаю это неведомое нечто, почти успевает оформиться в затуманенном разуме, но прохладная ладонь, коснувшаяся моей щеки, разметает все мысли. - Он вернулся, слышишь? Тёмный Лорд вернулся. Я слышу и понимаю, что не слушаю. Да, Волдеморт вернулся, как я и предполагал, но это не главное. Его лоб разглаживается, а щека едва уловимо дёргается, когда я касаюсь костяшек его пальцев и тихо произношу: - И вы тоже вернулись.