Заставь меня жить

Утро тридцать первого декабря преподносит мне сразу несколько сюрпризов. Во-первых, в Нору приезжает Ремус, во-вторых, сегодня Орден проведёт внеочередное собрание, а в-третьих, я получаю письмо от Драко Малфоя. Его домовой эльф пугает меня, возникнув посреди комнаты, едва я успеваю открыть глаза. – Мистеру Поттеру от мистера Малфоя, – скрипит домовик, протянув мне небольшой конверт, и растворяется в утреннем воздухе, как только я принимаю почту. Сев в постели, надеваю очки и надламываю печать со знакомым фамильным гербом. Когда я заканчиваю чтение, причина внимания Слизеринца становится ясна. Мы быстро сошлись с ним каким-то непостижимым образом вопреки неоднократным возмущениям Рона. Натянув джинсы и первую попавшуюся футболку с рубашкой, направляюсь в сторону ванной комнаты. Закончив с водными процедурами, я решаю отыскать Рона, чтобы поделиться с ним подробностями письма. Пора убедить друга в том, что Малфой абсолютно нормален и не представляет никакой угрозы. Изредка зевая, подхожу к лестнице, осторожно перевешиваюсь через перила и прислушиваюсь к голосам на двух нижних этажах, через некоторое время различаю речь друга и громко зову его. Рыжая голова Рона почти моментально показывается в промежутке между лестничными маршами, и я приглашаю друга подняться ко мне. – Хочешь сказать, я был неправ? – недоверчиво откликается он, изучив содержание письма. Артур и Сириус колдуют над крышей этажом выше, я кивком приветствую их и только потом смотрю на Рона. – Именно. Малфой напуган тем, что готовит ему Реддл. Расчёсывая пальцами спутавшиеся ото сна пряди волос, пытливо наблюдаю за сменой эмоций на лице друга. Он прячет руки в карманах джинсов, ходит вдоль закрытых дверей, взвешивая все «за» и «против». – Возможно, ты прав, но что Малфой ожидал: он – сын Пожирателей Смерти. Едва удерживаю себя от того, чтобы разочарованно провести ладонью по лицу. – Ты не понял: ни он, ни его родители не хотят такой судьбы, – для пущей убедительности трясу письмом перед лицом хмурого друга. – Он открыто пишет о том, что не желает присягать на верность Волдеморту. – Но ведь они смогли отсрочить момент «присяги» до дня рождения Драко. Ещё много времени в запасе. – Я бы так не сказал. Время летит быстро, оглянуться не успеем – настанет пятое июня. Со стороны Рона раздаётся немного усталый вздох, затем он присаживается на корточки и, глядя в стену напротив, произносит упавшим голосом: – Я понимаю, к чему ты клонишь, Гарри. Вопросительно мычу, а друг запускает пятерню в жёсткие волосы. – Ты хочешь помочь ему. – Разве это так удивительно? – наклонившись вперёд, опираюсь ладонями на колени и заглядываю в лицо Рона, который тут же переводит полный отчаяния взгляд на меня. – Нет, но как ты сможешь это сделать? Хмыкнув, пожимаю плечами, словно ответ крайне очевиден, а Рон строит кислую мину и подливает масла в огонь своим обречённым тоном: – Орден уже полгода ищет способ убить Волдеморта… Всплескиваю руками в раздражении и почти огрызаюсь: – О, конечно, то-то Орден сильно продвинулся! Ты понимаешь, что они не там искали? Рон бросает в мою сторону гневный взгляд, а я запоздало спохватываюсь, осознав, что ненамеренно выплеснул на него весь свой негатив. Глубоко вдохнув, съезжаю вниз по стене и хлопаю Рона по колену в знак извинения. – Не знаю, почему Снейп и Дамблдор молчали о бессмертии Волдеморта, им наверняка виднее, но я не позволю Реддлу испортить ещё хотя бы одну жизнь. Выдерживаю пытливый взгляд друга. Наконец, он надувает щёки и шумно выдыхает, а я понимаю: как бы он ни был не согласен, в конечном итоге примет моё решение. Жизнь научила Рона. Спустившись на кухню, приветствую Перси, возвратившегося домой сегодня утром. Что и говорить, работа в Министерстве пошла ему на пользу: начищенный, словно золотой галеон, Перси – достойный представитель семьи Уизли. Правда, работа не смогла убавить его страсть к порядку и дисциплине, но теперь, когда он больше не является старостой факультета Гриффиндор, это не так заметно для окружающих. Перси крепко жмёт мою ладонь и сверкает широкой улыбкой, а я с лёгкой завистью отмечаю идеально зачёсанные волосы парня, раньше сильно вьющиеся и практически неукротимые. – Долгоиграющее заклинание, которому меня научил один из коллег. Только Рону не рассказывай, а то он надоест с расспросами. Перси шутливо подмигивает мне, а я тихо смеюсь в кулак. Молли успела навести порядок на кухне ещё задолго до того, как все проснулись. Сейчас помещение сияет первозданной чистотой, нет ни следа от вчерашнего мусора из деревянных щепок, хотя у Молли всегда чисто и всё расставлено по полочкам. Все уже в сборе, Артур призывает младшее поколение помочь расставить посуду. В отличие от Молли, я не умею так виртуозно левитировать чашки и тарелки, мне проще прибегнуть к традиционному способу. Уклонившись от летящей вазочки с печеньем, ныряю под локоть одного из близнецов, чтобы взять чайные ложки, как меня тут же ловят этим самым локтём. – Ну-ка, Гарри, поделись: ты задал жару Барти? – возникший с другого бока Фред говорит в тон с братом, который притягивает меня к себе и начинает лохматить и без того непричёсанные волосы. Хотя парни похожи, как две капли воды, их можно различить по интонации или мимике. Например, Фрэд частенько лукаво прищуривается, прямо как сейчас, а Джордж разговаривает немного громче своего брата. Тот, кто плохо знает близнецов, не заметит разницы, тем более что они одинаково одеваются, но для меня это уже давно не составляет труда. – Эй, парни, отцепитесь! – пытаюсь выкрутиться из захвата, не в силах бороться с вырывающимися смешками, что только сильнее подзадоривает близнецов. Фрэд выхватывает ложки из моих рук, а Джордж немного ослабляет захват для того, чтобы посмотреть на меня сверху вниз и шкодливо ухмыльнуться. Я делаю ещё одну попытку вырваться, приседая, и мне это удаётся, отчего Джордж всплескивает руками и… Раздаётся резкий грохот, высокий девичий вскрик от неожиданности, заливистый смех друзей и только потом голос Молли, которая принимается отчитывать неуклюжего сына. Пытаясь не смеяться, я огибаю растерявшихся близнецов и смотрю на результат неудачной жестикуляции Джорджа: он задел парящую вазочку, отчего неровные пятна малинового варенья оказались на подоле ситцевого платья Джинни. Однако девушка вовсе не расстроена таким исходом, она звонко смеётся и отлепляет платье от колена, а сидящая рядом с ней Гермиона шутливо собирает подушечкой пальца особо крупные капли. Девочки одновременно поднимают взгляды на меня, и я не могу не улыбнуться в ответ при виде их беззаботности. Достав палочку, произношу очищающее заклинание, и уже в следующую секунду на платье Джинни не остаётся и следа. Девушка прижимает ладони к раскрасневшимся от смеха щекам, а я в каком-то заботливом порыве глажу её по распущенным волосам. – Ты как? – склоняюсь к ней и ловлю благодарную улыбку. – Уже всё нормально, спасибо, – Джинни протягивает руку и заправляет мне за ухо непослушную прядь волос, которая, впрочем, мгновенно выгибается так, как ей удобно. Удовлетворённо киваю и периферийным зрением замечаю, как приподнимается грудь Гермионы от глубокого вздоха. В следующий миг она уже смотрит на свои ладони, за длинными ресницами не разобрать взгляд, но появившаяся ямочка на правой щеке может сказать многое. Гермиона всегда принимала меня таким, какой я есть. То же самое касалось всех моих решений. Она смирилась с тем, что в своё время мы с Джинни расстались после многообещающих отношений. Она никогда не давила на меня, но одно я знаю точно: Гермиона ни за что не признается в том, что жалеет о таком исходе. Она хотела бы, чтобы мы с Джинни были вместе. Что касается меня самого, тут я теряюсь в сомнениях. Джинни – замечательный, добрый и открытый человечек, но проблема в том, что я всегда воспринимал её, как младшую сестру. Даже сейчас, глядя на неё, такую взрослую и красивую, ловлю себя на мысли, что вижу в ней ту рыжеволосую девчонку с веснушками, какой увидел её впервые. Все её капризы, недовольства, даже тот инцидент в Хогвартсе с ревностью к Ромильде – всё это по-детски наивно и непосредственно. Хотя нельзя отрицать тот факт, что Джинни выросла очень умной и сообразительной девушкой. В этом они с Гермионой похожи. Занимая место рядом с Роном, я украдкой поглядываю на девочек и думаю о том, что не хочу ничего придумывать на ровном месте. Джинни дорога мне как близкий и очень хороший друг. Что-то более романтичное между нами было, и я не отрицаю, что, возможно, сможет возникнуть вновь, но не сейчас. Сейчас всё слишком запутано: дружба и горе, страх и благодарность, семейный уют и угроза настоящей войны – эти вещи так тесно переплелись, что сложно о чём-то судить. Фред с Джорджем ухмыляются, глядя на меня, а я, пока никто из взрослых не видит, запускаю в них скомканную салфетку. Фрэд молниеносно взмахивает палочкой, и салфетка рассыпается множеством разноцветных конфетти. Рон восторженно ахает, а обернувшаяся миссис Уизли грозно смотрит на близнецов, пока те усердно сметают конфетти со стола. Я хихикаю себе под нос, полностью игнорируя многообещающее покачивание указательным пальцем от Джорджа, а уже через пару минут всеобщее внимание переключается на огромный маковый пирог, который Молли левитирует в центр стола. Рон в два счёта уплетает овсяную кашу и уже тянется к самому большому куску пирога, я же ем гораздо медленнее друга. – Гарри, милый, возьми себе кусочек, а то за этими обжорами не угонишься, – произносит Молли, попутно отвешивая лёгкий подзатыльник Джорджу. Она ещё долго будет припоминать ему сегодняшний инцидент с вареньем. Глядя на доброе лицо женщины, на морщинки вокруг глаз и у уголков рта, появляющиеся всякий раз, когда она улыбается, я не могу справиться с резким ощущением пустоты в животе. Молли уже отворачивается и уделяет внимание Артуру, заботливо добавляя сливки в его чай, а Сириус успевает перехватить мой взгляд. Насильно выдавливаю из себя улыбку или, по крайней мере, что-то похожее на неё, и до конца завтрака смотрю только в свою тарелку. Конечно же, Сириус понял, в чём дело. Молли, которая старается заменить мне маму. Я вижу, она делает это не специально, всё дело в её мягком характере и удивительной, какой-то нереальной доброте ко всем детям. Не раз мне удавалось наблюдать, как легко она находит общий язык с малышами, которые боятся пробежать через барьер на платформу девять и три четверти, причём неважно, знает она этого ребёнка или видит впервые. Дети всегда доверяют её светлой улыбке, мягкой интонации и доброму лицу, но самое главное то, что всё это в ней – настоящее, искреннее. Она как любимая бабушка, по которой скучаешь и всегда хочешь приехать. И всё равно, как бы нежно она ко мне ни относилась, как бы ни старалась баловать, я всегда буду ощущать огромную, почти чудовищную разницу. Да, я очень и очень хорошо отношусь к Молли, ценю её гостеприимство и доброту, но всё равно это не то. Поэтому в такие моменты, как сейчас, я остро ощущаю собственную неполноценность по сравнению с друзьями. К счастью, никто не замечает перемен в моём настроении. Никто, кроме Сириуса, но ему можно. После завтрака я поднимаюсь в свою комнату за учебником и, вернувшись в кухню, устраиваюсь на диване. Сняв кеды, притягиваю колени к груди и углубляюсь в изучение последней темы. Последствия вчерашней бури рушат планы ребят на прогулку – снаружи ног не вытянешь из грязных луж – поэтому друзья расходятся по дому, одна лишь Гермиона остаётся, чтобы помочь мне с некоторыми вопросами в контрольной работе. Сев рядом, она собирает волосы в пучок, обнимает круглую подушку и разъясняет непонятные моменты в параграфе. Возле плиты Молли колдует над обедом, потому что буквально через несколько часов здесь соберётся весь Орден, а Молли не будет Молли, если не накормит каждого. С Гермионой работа идёт быстрее, поэтому уже через пятьдесят минут я откладываю учебник и слушаю подробный рассказ подруги о том, что нового в Косом Переулке. Она неожиданно вспоминает, что купила мне упаковку марципановых сов и несколько шоколадных лягушек, даже порывается принести всё это, но я останавливаю её, уверяя, что могу потерпеть до обеда. – Рон рассказал мне о письме от Малфоя, – Гермиона опускает локоть на спинку дивана и накручивает пряди волос на фаланги пальцев, – если честно, мне его даже немного жаль. – Не думаю, что ему понравились бы твои слова, – тускло улыбаюсь, но Гермиона лишь качает головой, показывая, что говорит совершенно серьёзно. – Не знаю, в чём тут дело, в воспитании или семейных ценностях, но заметь: отец давил на Реддла – и что в итоге? Теперь та же история с Драко. Нет, я не говорю, что родители давят на него, наоборот, насколько нам известно, они всеми силами стараются защитить своего сына, по сути, от ошибок собственной молодости. Я некоторое время раздумываю над словами подруги. – Ты права. Однако Малфой обречён, только если я не вмешаюсь. Гермиона прижимает ладонь ко лбу и смотрит на меня, как на безнадёжно больного. – И откуда в тебе это безграничное самопожертвование? – девушка коротко взмахивает свободной рукой в знак того, чтобы я молчал. – Не делай такие глаза, я знаю, что ты хочешь сказать, но, как ни странно, вынуждена с тобой согласиться. Мы должны вмешаться, понимаешь? Ты, я, Рон, друзья, Орден – мы все, потому что в одиночку тебе не справиться с Реддлом. Надеюсь, хотя бы это ты осознаёшь. Послушно киваю, и в этот миг открывается входная дверь, впуская на порог Снейпа. Как сказал Сириус, почти с рассветом профессор отправился в Хогвартс. Молли приветствует его и интересуется, когда прибудет Дамблдор. – К двум часам он и остальные члены Ордена будут здесь, – ровно произносит Снейп, мельком глянув на нас с Гермионой. Кивком поприветствовав нас, он проходит к лестнице и скрывается на верхних этажах. – Отдай ему контрольную работу, пускай проверит, как будет время, – роняет Гермиона, а я моментально поворачиваю к ней голову. Девушка обводит подушечкой пальца контуры розы, вышитой на обивке подушки, и старательно игнорирует мой вопросительный взгляд. Только когда я отбираю подушку и прочищаю горло, пушистые ресницы вздрагивают. Её взгляд бегает по моему лицу, а свисающая с дивана нога начинает покачиваться из стороны в сторону – подруга тщательно подбирает слова. Я терпеливо жду, зачем-то вслушиваясь с нестройный звон кастрюль и бурление кипящей воды, тогда как внутри меня воцаряется мёртвая тишина. Наконец Гермиона собирается с мыслями. Плавно подавшись вперёд, она берёт мою ладонь в свои руки и, поглаживая большим пальцем запястье, очень тихо произносит: – Я уже говорила о роли профессора Снейпа в твоей жизни, но хочу добавить вот что: когда он рядом, ты меняешься. – Интересно, в какую сторону? – спрашиваю не своим голосом, отчаянно пытаясь вести себя как можно более естественно. Мои потуги не остаются незамеченными. Перевернув мою ладонь тыльной стороной вверх, Гермиона задумчиво разглядывает линии, как если бы что-то в них понимала. Её голова склонена так, что между нашими лбами не больше пяти дюймов, а это позволяет разговаривать на грани шёпота. – Не знаю, замечают это Рон или Джинни, но ты как будто…становишься прежним. Почти таким, каким был до смерти родителей. Она собирается с силами и осторожно смотрит на меня из-под чёлки, а я… А я вообще не знаю, что сказать. Услышанное не становится громким открытием, но я пока что не готов обсуждать это с кем бы то ни было. В то же время не могу не согласиться с Гермионой, потому что она права: рядом со Снейпом я будто оказываюсь в другой реальности, где нет места боли, горю и смерти. С одной стороны, это прекрасно, но если взглянуть с другой, становится не на шутку страшно. Я боюсь, что однажды утону в этом человеке, полностью сняв с себя обязательства, и все его нравоучения пойдут прахом. Безусловно, иногда мне безумно недостаёт этого чувства, когда можно просто выдохнуть и забыть обо всех проблемах, зная, что о тебе позаботятся. Но ведь Снейп не моя нянька и никогда ею не был. Он не позволял мне расслабляться и уж тем более превращаться в тряпку. Он устраивал мне такие встряски, от которых сначала нервные клетки летели к чертям на барабан, а потом приходило осознание, что всё это только делало меня сильнее. Действительно, что это я? Он никогда, никогда не давал мне спуска. Возможно, я когда-то смогу набраться храбрости и признаться в том, что до сих пор живу только благодаря ему одному. – Эй, где ты сейчас?.. – шепчет Гермиона на грани слышимости, опуская голову на сгиб локтя, а я вяло шевелю плечами. – Далеко, – виновато улыбаюсь одними уголками губ и добавляю, – может быть, ты права, и я действительно становлюсь другим. – Если это так, я бесконечно счастлива за тебя. Её красивые глаза отчего-то начинают блестеть – наверное, именно это толкает меня вперёд, чтобы обнять бесценную подругу. Она сдавленно и как-то рвано смеётся мне в плечо, а потом отстраняется и улыбается так, как умеет: открыто и очень искренне. – Повторюсь, но спасибо тебе, – привстав на колене, целую подругу в макушку, потому что только сейчас до конца осознаю то, как мне повезло с Гермионой. *** – Правильно писать «Centaurium Umbellatum Gilib», – замечает Снейп, скосив глаза в мой листок с контрольными вопросами. – О, – озадаченно смотрю на ошибку и только потом исправляю её, – благодарю. Я действительно пошёл к профессору, но не сразу: учтиво выждав полчаса, застал его за письменным столом с ворохом бумаг, на которых он периодически что-то писал. Удостоверившись, что не помешаю, я устроился с боковой части стола по левую руку Снейпа. Он согласился на просьбу проверить контрольную, впрочем, в последнем варианте очень точно угадал помощь Гермионы, поэтому добавил ещё несколько вопросов для проверки. Сейчас я стучу карандашом по губам и корю себя за то, что умудрился перепутать буквы в латинском названии золототысячника зонтичного. – Можно поинтересоваться, чем вы заняты? Снейп продолжает что-то сравнивать на двух листах бумаги и, не отрываясь от своего занятия, медленно отвечает: – Профессор Люпин привёз ведомости о прошедших экзаменах и общей успеваемости студентов по Защите от Тёмных Искусств. Мне необходимо со всем этим ознакомиться. Понимающе мычу и больше не мешаю ему. Через некоторое время мысли плавно утекают в сторону Драко. Не в силах больше терпеть, вновь нарушаю тишину: – Вы знаете, что Волдеморт решил обратить Драко Малфоя в Пожирателя? Оскорблённый и вместе с тем осуждающий взгляд профессора говорит сам за себя. – Действительно, о чём это я… – рассеянно замечаю, развожу руки в разные стороны и максимально прогибаюсь в спине, с удовольствием ощущая, как хрустит уставший позвоночник. Отыскав чистый пергамент, Снейп начинает что-то очень быстро писать и бурчать себе под нос, отчего складывается впечатление, что он обращается не ко мне, а просто рассуждает вслух: – Люциусу и Нарциссе удалось уговорить Тёмного Лорда повременить, а к тому моменту мы будем располагать достаточной материальной и информационной базой, чтобы победить его. Мне очень хочется в это верить. Отложив карандаш, оседаю на стуле, взгляд уходит сквозь противоположную стену в никуда, а в виске будто кто-то очень деликатно начинает ковырять тупым гвоздём. Лёгкая головная боль сопровождает меня с самого утра, я в надежде списываю всё на вчерашний всплеск адреналина. К счастью, все страхи рассеиваются с наступлением утра, как только я узнаю, что Джинни в полном порядке. Пальцы сами собой начинают щипать мочку уха, сознание усыпляется размеренным скрипом пера с периодическими паузами, когда Снейп окунает его кончик в баночку с чернилами. Сегодня я на удивление выспался, несмотря на волнительные сны. Кстати о снах, а точнее о поцелуях. Неужели каждый раз должно что-то случаться, чтобы профессор смог набраться смелости и… Легко трясу головой и, что есть силы, провожу ладонью вниз по щеке. Нет, «набраться смелости» – неправильное словосочетание. Здесь дело не в трусливости, а в чём-то другом. Неуверенность тоже отметается. Мама? Сколько можно, кажется, мы только вчера это обсуждали. Что тогда? Пропускаю волосы сквозь пальцы и крепко зажмуриваю глаза, как вдруг Снейп окликает меня. Поднимаю веки и натыкаюсь на немой вопрос, возникший на поверхности суженых зрачков. Мерлин, неужели я настолько громко думаю, что даже объект моего внимания, сейчас находящийся в более чем непосредственной близости, слышит это? – Ничего особенного, просто голова болит, – бросаю первое, что идёт на ум, и тут же прикусываю язык, потому что Снейп моментально откладывает перо и хмурится. – Давно? – С утра, – пожимаю плечами, а профессор округляет глаза. – И ты молчишь всё это время? Не дождавшись ответа, он отодвигает стул так, чтобы ему было удобно наклониться к нижнему ящику в столе. Сбоку я не могу видеть, что он там делает, но тихий звон стекла всё разъясняет: сейчас меня будут поить очередным зельем. Поморщившись в неприятном предвкушении, обнимаю себя за плечи, будто это может спасти меня, и смотрю на действия профессора поверх очков. Вот он осторожно откупоривает пробку, трансфигурирует одно из чистых перьев в стакан, наколдовывает воду и добавляет туда несколько капель зелья. Подвинув стакан ко мне с самым непреклонным видом, он возвращает флакон на место и внимательно следит за тем, чтобы я выпил всё до самого дна. Понаблюдав за мной несколько секунд, как будто у меня вот-вот могут вырасти рога в качестве побочного эффекта, Снейп терпеливо поджимает губы и возвращается к своим бумагам. – Действие зелья начнётся минуты через три. – Значит, придётся подождать, – поднимаю руки высоко над головой в попытке потянуться и замираю, когда слышу полную надежды реплику: «Слава Мерлину, если так». Он боится, что Реддл вновь стучится в мой череп? Не отрицаю, я сам этого боюсь, но в то же время надеюсь на лучшее. К счастью, в голове действительно разъяснивается, и боль отступает. Сказав это Снейпу, ловлю плавное покачивание головы и, не придумав ничего лучше, вновь принимаюсь за последний нерешённый вопрос. Он меня не выгоняет – и на том спасибо. Мне приходится внимательно перечитать несколько последних страниц параграфа, а когда я отвлекаюсь, чтобы дать глазам возможность отдохнуть, в поле зрения попадает небольшая папка для бумаг, которая сейчас лежит по правую руку Снейпа. Я не заметил, когда он успел её достать, и сейчас с интересом изучаю золотисто-зелёную кожаную обложку и серебряный герб на ней. Видимо, это ручная работа, и я более чем уверен, что герб – фамильный. Профессор не замечает моего внимания. Подцепив пальцем уголок, он открывает папку и начинает ворошить исписанные листы пергамента. Видимо, предмет интереса находится не сразу – листов очень много – и вдруг я замечаю до боли знакомый обрывок пергамента, отличающийся по цвету и фактуре от остальных. Плавно покинув свой стул, я всеми силами стараюсь унять сердце, внезапно решившее, что в горле ему самое место. Напряжённо сжав челюсть, осторожно огибаю Снейпа и останавливаюсь за его правым плечом. Профессор не реагирует на мои перемещения, а я вглядываюсь в тот самый листок и с ужасом понимаю, что не ошибся. Письмо, которое я адресовал Снейпу. Господи, это – то самое письмо, за которое у меня даже сейчас начинают пылать щёки. «Я не могу так больше. Умоляю Вас, вернитесь». Два коротких предложения, кривое «Поттер» в нижнем правом углу. И всё. Два несчастных предложения, которые вместили в себя больше, чем я сказал ему за всю пока что прожитую жизнь. Теперь это то, из-за чего я не могу найти себе места. То, что он хранит в своей папке по совершенно непонятным причинам. То, что, возможно, подтолкнуло его к тому, чтобы вернуться раньше назначенного срока. Я уже говорил, Снейпу не нужны все те слова, что приходят мне на ум в той или иной ситуации, когда жизнь подводит нас максимально близко друг к другу. Дело не в моей неспособности складывать слова в красивые предложения, нет, дело вовсе не в этом. Они просто ему не нужны, он чётко дал это понять. Сантименты не достойны его внимания в той же степени, в какой мои извинения за что-либо. Просто потому что он такой человек. И вдруг это письмо. Его можно расценить как очередную мою слабость, когда я не смог найти в себе силы не ныть и не жаловаться. Только я почему-то уверен, что он правильно истолковал его смысл, и от этого всё только хуже. – Скажите, зачем оно вам? – Ты о чём? – уточняет профессор, даже не оборачиваясь. Пока я формулировал ответ, Снейп успел отыскать то, что ему нужно, и сейчас был занят заполнением листа успеваемости пятого курса на будущий семестр. – Об этом, – опираюсь ладонью о спинку его стула и наклоняюсь вперёд в попытке дотянуться до письма. Из-за этого край клетчатой рубашки, которую я одел поверх футболки, скользит по плечу профессора и цепляется расстёгнутыми пуговицами за его рукав. Сглатываю, стараясь не обращать внимания на то, что Снейп перестал писать, едва моя ладонь появилась в поле его зрения. Возможно, по невнимательности он не убрал перо от листа, в результате чего вместо последней буквы чьей-то фамилии образовалась маленькая клякса. Я возвращаюсь на своё место, на ходу выравнивая дыхание, а профессор тут же комкает испорченный лист и отправляет его в корзину для бумаги. – Так зачем? – терпеливо повторяю вопрос, стараясь, чтобы в интонации не было и намёка на волнение, разглаживаю слегка помявшееся письмо на столе и поднимаю вопросительный взгляд на Снейпа. Со странным подозрением он смотрит на предмет разговора (точно такое же было на моём лице, когда я обнаружил письмо от тайного информатора в своей комнате), потом переключается на меня. – Почему это волнует тебя? Он говорит с таким видом, словно мой интерес совершенно не оправдан, затем быстро приподнимает брови и скрещивает руки на груди. Почему он всегда так делает, когда речь идёт о чём-то очень важном для нас обоих?.. Хочется огрызнуться, мол, «почему вы отвечаете вопросом на вопрос?», но я ни в коем случае не могу себе этого позволить. – Я написал его, находясь в…крайне нестабильном состоянии, – старательно подбираю слова, разрывая зрительный контакт, и тоже не спешу отходить от стандарта своего поведения в подобных ситуациях. Разглядывание собственных ладоней вновь становится самым интересным занятием на свете. Интересно, Снейп тоже успел досконально изучить меня и знает, что так я пытаюсь скрыть волнение? Как только эта мысль проносится в сознании, я моментально разъединяю пальцы рук и слишком резко вскидываю голову, чем зарабатываю глубокий снисходительный вздох профессора. – Иногда необходимо давать выход собственным эмоциям, – он разводит руками в очевидном жесте, затем поднимается со стула и отходит к книжному стеллажу. Нет-нет-нет, опять он уходит от разговора! – Вы же учили меня сдерживать эмоции тогда, когда они не совсем уместны, – захожу наперёд и застываю между Снейпом и стеллажом, тем самым загородив интересующую его полку. Я вижу, как недовольно трепещут крылья узкого носа, когда он пытается подвинуть меня, одновременно отчеканивая каждое слово: – В этом всё и дело: необходимо знать, когда эмоции уместны, а когда – нет. – Вы же, по всей видимости, считаете, что они вообще неуместны, – не сдаюсь и даже осмеливаюсь не подчиниться, крайне деликатно убирая его руку со своего плеча и не сдвигаясь ни на дюйм. В самом деле, сколько можно? Он не желает разговаривать со мной на подобные щекотливые темы, но стоит мне сдаться, как весь его грозный настрой тает, словно лёд на солнце. Это, конечно, хорошо, но неужели мне каждый раз нужно переступать какую-то черту, а потом давить на жалость – всё ради того, чтобы он вновь соизволил уделить мне внимание? Да дело вовсе не в недостатке этого самого внимания или острой необходимости раз за разом оказываться в непосредственной близости, хотя очень трудно отрицать то, что мне это приятно. Всё намного сложнее. Если перечислить моменты, когда он снисходил до проявления каких-либо чувств, все они делятся на две категории: либо когда мои жизнь и здоровье находятся в потенциальной опасности, либо когда ему становится жаль меня. Ведь так оно и есть! Вчера я в очередной раз опустил руки в борьбе с его невозмутимостью – как следствие, он сам остановил меня и обнял. Когда я вытолкнул его из-под рушащейся крыши, он поцеловал меня, потому что нашим жизням угрожала опасность. Ни разу он не сделал ничего подобного, полагаясь только на собственные желания! Если раньше это не слишком сильно волновало меня, то теперь всё изменилось. Я едва не потерял его и не хочу, чтобы он просто жалел меня. Не знаю, какого отношения с его стороны заслуживаю, но это явно не жалость, потому что она хуже презрения. Тем временем, Снейпа весьма удивляет моя настойчивость, потому что в данной ситуации это происходит впервые. Раньше я вешал голову и уходил, а Снейп решал, молча отпустить меня или смилостивиться, может, даже погладить по плечу и поцеловать в макушку. С плечом и макушкой я, конечно, утрирую. Он многозначительно хмыкает и прислоняется к стеллажу, тем самым загораживая путь к двери, как будто я могу сбежать. – Откуда такое умозаключение? – тембр его голоса опускается до вкрадчивого, в нём есть такие волнующие нотки, что я едва удерживаю себя от того, чтобы не передёрнуть плечами от чувства, близкого к эстетическому удовольствию. Делаю микроскопический шаг назад и прислоняюсь лопатками к ребру полки. Спрятав ладони за спиной, я вожу пальцами по корешкам книг, надеясь, что это сможет хоть немного отвлечь от незнакомого мне блеска в глазах напротив. – Нетрудно собрать в общую картину несколько эпизодов, – применяю метод профессора не говорить то, что думаю, открытым текстом, и попадаю в точку. Он ведёт подбородком, мол, «даже так?», и смотрит на ровный ряд книг чуть выше моей макушки, хоть и без малейшей заинтересованности. Ладони становятся влажными, когда он глубоко вдыхает и медленно произносит: – Не всё есть правда, что мы видим. – И как мне это расценивать? – с вызовом задираю голову и замираю в ожидании чуда. Оно действительно происходит, потому что на лестнице раздаётся топот нескольких пар ног и голоса друзей, отчаянно зовущих меня по имени. Хочется громко выругаться, потому что ребята даже не догадываются о том, что только что разрушили один из самых важных моментов в моей жизни. – Тебя ищут, – подмечает Снейп, кивая в сторону двери, а я понимаю, что на этом наш разговор окончен. Да, нам помешали, но это вовсе не означает, что я отступлюсь. Быстро сбегаю по лестнице и наблюдаю такую картину: близнецы во главе с отважным Роном пытаются попасть на собрание Ордена, а Молли старается им помешать. – Но мам, ты не имеешь права не пускать нас на собрание! Едва удерживаю себя от того, чтобы удивлённо присвистнуть: просторная кухня едва вмещает всех членов Ордена. Я вижу много незнакомых лиц, но меня моментально узнают. Смутившись от обилия внимания, приближаюсь к возмущённым друзьям. – Что происходит? Лицо Рона озаряет надежда. Вцепившись в мой рукав, он возбуждённо трясёт им и вновь обращается к непреклонной матери: – Вспомни, мы были рядом с Гарри на том собрании в августе на площади Гриммо. Что изменилось? Молли терпеливо сцепляет пальцы в замок и произносит намеренно мягким тоном: – Пойми, Рональд, сейчас всё иначе… Видимо, Рон соображает не так быстро, как его братья, потому что те вытягивают шеи и выдают хором: – А вот и неправда! Миссис Уизли упирает кулаки в бока, на её щеках выступает недовольный румянец. Решив, что добром это не кончится, захожу наперёд друзьям, символически отгораживая их от Молли, и, выставив ладони в примирительном жесте, аккуратно произношу: – Миссис Уизли, послушайте, ребята правы. Они имеют такое же право присутствовать здесь, как любой из вас… – бросив короткий взгляд на членов Ордена, я как можно более натурально вздыхаю и добавляю. – Тем более, в их компании мне будет намного комфортнее. Повесив голову, выглядываю исподлобья, абсолютно уверенный в жалостливости собственного взгляда, и с тихой радостью обнаруживаю, что мои действия увенчались успехом. Смягчившись, Молли разводит руками и, со словами: «Раз тебе так будет лучше», пропускает нас к столу. Почти сразу после этого появляется Снейп, в дом входят Дамблдор с Люпином, Молли отправляет на стол большой чайник с ароматным чаем. Директор занимает место во главе стола и, поприветствовав всех присутствующих, начинает собрание Ордена Феникса. *** – Столько информации за раз, с ума можно сойти, – вздыхает Рон, растирая подушечками пальцев ноющие виски. Друзья согласно кивают, я сдуваю горку снега с ограждения веранды и смотрю вглубь двора. Два часа проходят быстро, голова набита новыми фактами до отказа. Все немного устали, поэтому Артур предлагает прерваться на обед, чтобы после него продолжить с новыми силами. Лёгкая боль в затылочной части возвращается ко мне уже на первом часу собрания, отчего сознание начинает плыть. К счастью, в голове потихоньку разъяснивается благодаря свежему воздуху, жемчужно-серые облака скрывают небо и солнце, что только играет на руку: при ясной погоде снег ослепляет. В общем и целом ситуация такова: по словам директора, «один из наших людей смог проникнуть в Отдел Тайн и раздобыть книгу, содержащую в себе информацию о магических корнях крупных городов мира», среди которых есть и Турин, но эта тема будет поднята во второй части собрания. В первой же всё внимание вертелось преимущественно вокруг моей персоны, что совсем не радовало. По просьбе Дамблдора я рассказал о таинственном письме, а Кингсли смог найти ответ на интересующий всех вопрос: как посланию удалось обойти все защитные чары и оказаться в моей комнате. Оказывается, очень давно волшебники английской разведки разработали заклинание, позволяющее сообщать секретную информацию посредством вот таких писем. Даже самая сильная защита им не преграда, но ещё интереснее то, что текст письма может прочесть лишь тот, кому адресовано послание. Посторонний человек увидит чистый лист. После прочтения письмо самоуничтожается, чтобы не оставить никаких следов. Загадка состоит в том, что наш информатор должен быть вхож в Министерство, потому что информация о подобных чарах находится в строжайшем секрете. Однако здесь Орден сталкивается с серьёзной проблемой: насколько известно, Пожиратели в последние месяцы надёжно оккупировали Министерство, они ведут очень тонкую и хитроумную игру, проникая только в те отделы, которые наиболее интересны Реддлу. Если вначале он взял под свой контроль Визенгамот, тем самым освободив подавляющую часть опасных преступников, то сейчас его интерес плавно переключился как раз на Отдел тайн. Именно там есть книги о магии древних городов и именно там хранится запись о пророчестве, с которого всё началось. Реддл узнал о нём гораздо раньше моей семьи, но даже это знание не помогло ему правильно истолковать его. В силу своих амбиций он не смог отметить меня «как равного себе», не готов был поверить в то, что я «достаточно могущественен, чтобы победить Тёмного Лорда». Он услышал лишь то, что «ни один из них не может жить спокойно, пока жив другой». Да, его жизнь действительно лишилась покоя, он стал убивать каждого, кто подходил под описание, но не уделил должного внимания словам: «Не будет знать всей его силы». Да что там, я сам до сих пор мало верю в собственное могущество, но факт остаётся фактом: пророчество сбывается. Том выбрал меня, волшебника-полукровку, чудом обойдя чистокровного Невилла, но не смог убить с первого раза. Родители пали жертвами первого нападения, а я оказался вне досягаемости. Это только разозлило его – моя семья пришлась ему не по зубам. Одержимый, он проник в Министерство, в Отдел магического транспорта, чтобы контролировать Сеть летучего пороха, порталы и трансгрессионный центр, расставил сигнальные чары там, где я мог бы появиться. Наконец, я попадаюсь в ловушку, но Реддла вновь ждёт неудача. Авада Кедавра летит в мою сторону, и я уже совсем не против смерти, но нет, судьба распоряжается иначе. Он «отмечает меня как равного себе» – шрам на лбу, однако на этом перемены не заканчиваются. Резкие перепады настроения, необоснованная злость, головные боли, связь сознаний – всё это далеко неспроста. Если поначалу меня это лишь пугало, то потом я начал задумываться о причинах. Что бы ни утверждал Дамблдор и как бы упорно ни молчал Снейп, я понимал, что изменился, и перемены эти пришли вместе со шрамом. Чем подавленнее я был, тем сильнее было это загадочное «что-то» внутри меня. Апогей пришёлся на период пропажи Снейпа, а с его возвращением я даже не сразу смог сообразить, что более не чувствую присутствия чего-то инородного. Внезапно я осознал, что пока контролирую себя, свои эмоции и мысли, Зло внутри меня не может расправить крылья. Снейп всё время пытался донести это до меня, но понимание пришло всего неделю назад. Когда я услышал от профессора историю о бессмертии, а сегодня Дамблдор рассказал о способе, какой избрал Реддл, всё мгновенно стало на свои места. Познакомьтесь, друзья, я – Гарри Поттер, молодой волшебник, внутри которого живёт часть души заклятого врага, именуемая крестражем. А ведь я чувствовал и догадывался, что что-то не так. Каково делить тело и разум с тем, кто желает твоей смерти? Это не поддаётся никакому описанию. В одночасье жизнь перевернулась, оторвала от родителей, наградила осколком чужой, и без того истерзанной души и выплюнула в жестокую реальность, видимо, желая потешиться зрелищем. Что я думаю по этому поводу? Честно, сам не знаю. Эта история с переменами внутри меня тянется так мучительно долго, а когда, наконец, я получаю ответ на множество вопросов, то ловлю себя на мысли, что не чувствую ровным счётом ничего. Возможно, дело в какой-то нереальной усталости, в неспособности ещё больше удивиться всё новым и новым печальным подробностям. В последнее время окружающий мир всё чаще окрашивается в мрачные тона, а у меня не хватает сил добавить ярких красок. С большой надеждой я жду возвращения в Хогвартс, пребывание в котором сможет хоть как-то отвлечь меня от невесёлых мыслей, если, конечно, грядущий семестр не будет таким же «радостным», как предыдущий. И всё равно бесконечные сомнения терзают меня. Может, я – вовсе никакой не Избранный, и пророчество не обо мне? Может, то, что мы имеем сейчас, – результат череды случайностей? Родители случайно выбрали Хранителем Питера Петтигрю, в день нападения я случайно пошёл провожать Уизли до станции метро, а когда вернулся, оказался пойман врасплох, Барти утащил меня на край обрыва, а Снейп и Сириус случайно успели подоспеть с помощью. Мама случайно отыскала в какой-то книге защитное заклинание, Авада Кедавра срикошетила от меня и угодила в ничего не подозревавшего Реддла, который не может умереть. В результате он случайно лишается телесной оболочки и отрывает ещё одну часть своей души, которая непостижимым образом находит приют внутри моего тела. Пророчество неумолимо сбывается, и теперь один из нас просто обязан довести дело до конца, а именно – убить противника. Том – с целью уничтожить того, кто стоит на пути к его величию, а я… У меня много причин. Смерть родителей, жизнь, круто свернувшая на опасный и не слишком радостный путь, в конечном счёте, собственная душа, которая вынуждена тесниться рядом с куском другой. Да, именно последнее имеет самое большое значение, потому что убийством Реддла я не воскрешу родителей и не перемотаю время назад. Возможно, я смогу залечить раны, кое-как поправить жизнь и вывести её на гладкий путь, вдохнуть полной грудью. Как бы я хотел больше не видеть своё лицо на первой полосе Ежедневного Пророка и не слышать своё имя, брошенное в спину презрительным или завистливым тоном. Я хочу отмыться от этой грязной и кровавой славы. Наконец, освободить душу от чужого гнёта, закрыть доступ в собственный разум и потратить оставшиеся силы на то, чтобы тот, кто дороже всех ныне живущих, позволил быть рядом с собой потом, когда уже не будет возможности прикрываться опасными временами и тяжёлыми обстоятельствами. Я до головокружения боюсь, что Реддл сможет отнять у меня Снейпа. Он едва не сделал это, и, возможно, именно тогда я понял, что мне не выйти победителем из войны, если Снейпа не станет. Но он жив, почти здоров, сейчас наверняка сидит рядом с Дамблдором и обсуждает последние новости из Министерства. А я отворачиваюсь от друзей, вдыхаю так, что начинает болеть грудь, и во все глаза смотрю на раскидистую яблоню, на чьих корявых ветвях висят ярко-красные плоды. Молли зачаровала дерево так, что оно плодоносит вплоть до конца зимы. Глаза начинает резать от того, что я долго не моргаю. Мне необходимо успокоиться прежде, чем друзья успеют заметить это. К счастью, когда Ремус зовёт нас обратно, внутри меня воцаряется полный штиль, и только один быстрый, но очень острый взгляд Снейпа приносит с собой неожиданный порыв ветра. Кивнув в знак того, что со мной всё в порядке, занимаю своё место в конце стола и, скрестив руки на груди, с любопытством наблюдаю за тем, как Перси приносит внушительных размеров фолиант. Многие начинают перешёптываться, Джинни с Гермионой немного подаются вперёд, а Рон трясёт коленом в нетерпении. Дамблдор проводит ладонью по кожаной обложке, благодарит Перси и, обведя взглядом всех присутствующих, произносит: – Настало время перейти к главному вопросу. Как всем известно, последние полгода Орден ходил вокруг да около основной проблемы. Боюсь, так бы и продолжалось, если бы не наш тайный информатор. Стёкла очков-половинок вспыхивают в свете искусственных ламп, когда директор ведёт подбородком в мою сторону. Погладив пушистую бороду, он осторожно открывает фолиант, как будто он может кусаться, и, плавно переворачивая жёлтые пергаментные страницы, произносит проникновенным тоном, который потихоньку начинает зачаровывать: – Во всём мире Турин считается магическим городом, и это действительно так. Прежде всего, это обусловлено его особым географическим положением в месте слияния двух рек – По и Дора-Рипария, которые олицетворяют собой Солнце и Луну. Примечательна и архитектура этого города, тут и там можно найти огромное количество символичных скульптур: драконы, львы, фантастические собаки и другие создания волшебного мира. Однако главная тайна Турина в том, что он стоит на перекрёстке различных энергетических каналов, опоясывающих всю планету, которым магглы-эзотерики так и не смогли найти объяснения. Дамблдор делает паузу и, взмахнув палочкой, направляет фолиант в плавный полёт вдоль края стола, благодаря чему каждый может взглянуть на открытые страницы. Я ловлю себя на том, что практически не дышу, Фрэд и Джордж в интересе вытягивают шеи, а Рон даже привстаёт на месте в нетерпении, когда книга замирает возле Снейпа и Сириуса. Дамблдор поднимается со стула, тем самым возвышаясь над остальными, опирается широко разведёнными ладонями о стол и, глядя на всех поверх очков, произносит немного громче обычного: – Думаю, вы догадались, почему магглы зашли в тупик. Дело в том, что эти энергетические каналы – нити чёрной и белой магии. Как рассказывает книга, которую вы получите возможность изучить, в Турине сходятся два треугольника. Первый – треугольник Чёрной магии, чьи вершины находятся в таких городах, как Прага, Лион и Турин. Второй – треугольник Белой магии, его вершины расположены в Сан-Франциско, Лондоне и, соответственно, Турине. Книга успевает подплыть к нашему краю стола и остановиться напротив девочек. Словно по сигналу, мы с Роном и близнецами облокачиваемся на стол, тем самым заграждая книге дальнейший путь. На развороте изображена карта полушарий Земли, на которых золотой и чёрной линиями обозначены два треугольника, совершенно разные по размерам и конфигурации. Я качаю головой от восхищения и изумления одновременно, друзья возвращаются в первоначальное положение, а книга продолжает свой плавный полёт. Дамблдор выходит из-за стола и медленно проходит за спинками стульев, будто сопровождая неспешный полёт книги. – Такое соседство накладывает отпечаток на город, в котором есть два начала: тёмное и светлое. Безусловно, они ведут постоянную борьбу: много веков здесь зверствовала инквизиция, велась непримиримая война между Католической церковью магглов и «смутьянами», как они называют нас. Несчётное количество волшебников погибло в стенах Турина, современный город фактически стоит на их костях. К счастью для нас, инквизиция ушла в историю, и магглы воспринимают её не более чем предания старины, но борьба тьмы и света продолжается до сих пор. Думаю, каждый из вас понимает, что выбор Тома Реддла неспроста пал именно на этот город. Наш тайный источник уверяет, что он спрятал там жизненно-важный для него предмет, и я с уверенностью могу утверждать, что это – ещё один осколок его души. Да, он не единожды разорвал её. Только отыскав их все, мы сможем уничтожить Волдеморта навсегда. – Можно вопрос? – неуверенно подаю голос, тем самым привлекая к себе внимание. Дождавшись утвердительного кивка директора, который успел сделать круг и вновь занять место во главе стола, я встаю со стула. Всё волнение будто концентрируется в кончиках пальцев, когда я останавливаюсь между Снейпом и Дамблдором. – Если опираться на карту и полученные сведения, можно предположить, что Реддл спрятал крестражи именно в городах чёрного треугольника? – Альбус говорил нам, что процесс разделения души очень опасен и относится к весьма тёмным сторонам магии, – откликается Ремус, который тоже приближается к книге. Отодвинув борта твидового пиджака, он опускает ладони на бёдра и добавляет, – поэтому версия Гарри может быть близка к реальности. Перенеся вес тела на другую ногу, я обмениваюсь взволнованными взглядами с Ремусом, затем вскользь смотрю на макушку Снейпа и сидящего рядом с ним Сириуса. Такое соседство весьма удивительно, особенно если вспомнить недавнее непонимание между этими людьми, но сейчас они вполне мирно изучают карту. Тем временем Дамблдор заключает: – Я соглашусь с Гарри, потому что на данный момент предложенная им версия – самая реальная из всех возможных. Боковым зрением замечаю, как Снейп отодвигает от себя книгу, предоставляя Сириусу возможность внимательнее изучить её. Обогнув профессора, я осторожно облокачиваюсь на стол и присоединяюсь к крёстному. Снейп скрещивает руки на груди и закидывает ногу на ногу, а я готов поспорить, что его лицо сейчас выражает полную уверенность в правдивости собственных слов, а манерно приподнятые брови не оставляют ни единых шансов возразить. – Вернувшись в Лондон, Реддл убил своего отца и тем самым создал первый крестраж, после чего пропал на долгие годы. Вполне возможно, что он мог посетить указанные на карте города и спрятать там остальные части своей души. Думаю, Кингсли не составит труда связаться с местными отделами Министерства с целью зафиксировать крупные вспышки магии, которым, я более чем уверен, не было найдено аргументированного объяснения. Кингсли соглашается, а Дамблдор трясёт пушистой бородой. Его лицо проясняется, между серебристых бровей больше нет глубокой морщины, взгляд небесно-голубых глаз сияет решительностью, а широкие шаги и движения рук сквозят уверенностью, которая, кажется, заряжает всех вокруг. – Безусловно, подобный обряд, как любая сильная и, более того, тёмная магия, оставляет после себя яркие следы. Даже маггл, проходя мимо места, где был создан или спрятан крестраж, ощутит неземную, но вместе с тем отрицательную энергию, которая пронизывает всё вокруг. Так и создаются легенды о плохой ауре определённых мест, а в одном Турине таких мест предостаточно. Однако не будем спешить с выводами, пока Кингсли и остальные члены Ордена, вхожие в Министерство, не наведут справки. Как только мне будет что-либо известно, я извещу об этом остальных. Самое главное – это держать в строжайшем секрете все наши действия и не позволить общественности вновь всколыхнуться. – Что с первым крестражем? Известно, что это за предмет? – подаёт голос Сириус, а Снейп отвечает ему: – Ручная змея Тома. В момент убийства Реддла-старшего змея находилась в непосредственной близости, и Тёмный Лорд спрятал в ней часть своей души. С тех пор он не расстаётся с ней ни на одну секунду. – Именно поэтому между её сознанием и моим существует прочная связь? – высказываю предположение и начинаю нервничать, потому что мой вопрос застаёт многих врасплох. Кто-то сконфуженно прочищает горло, директор рассеянно роется в карманах и смотрит в противоположную от меня сторону, через каменное выражение лица Снейпа не пробиться, а Ремус прижимает кулак к губам и взглядом просит у меня прощения. Я вижу, как лица друзей и Сириуса вытягиваются в осознании, и буквально ощущаю, как щёлкают собственные мозги. – Получается, Реддл возродился именно из этой части своей души? – громко уточняю и вновь обвожу всех взглядом. Затянувшаяся пауза начинает давить на сознание, потому что я отчётливо понимаю, что задел тему, которую Орден, очевидно, не был намерен обсуждать. Впрочем, напряжённая тишина может сказать многое, но это не умаляет гадкое чувство, испоганившее всё настроение. Складывается впечатление, что меня вообще не воспринимают всерьёз. Первым сдаётся Люпин. Он виновато опускает уголки губ, гладит меня по плечу и мягко произносит: – Ты совершенно прав, Гарри. Лично я уже очень давно предполагал это, но, думаю, ты лучше других чувствовал перемены внутри себя и догадывался о причинах. Я вяло киваю и быстро касаюсь пальцев профессора на моём плече. – Раз между нашими сознаниями существует связь, то почему я «не вижу» другие крестражи? – Объяснение может быть только одно, – раздаётся грубый голос Аластора Грюма, до этого не выражавшего заинтересованности всем происходящим. Я видел его всего раз на первом собрании Ордена, но этого оказалось достаточно, чтобы составить о нём определённое впечатление. На первый взгляд Грюм может показаться весьма резким и чёрствым человеком, который, к тому же, страдает привычкой подозревать всех и вся, но при ближайшем рассмотрении это оказывается не совсем так. Да, с паранойей ничего не поделаешь – сказывается работа среди Мракоборцев – но в остальном Аластор представляет собой весьма рассудительного, осторожного и, вместе с тем, отважного человека, который сто раз проверит каждую новость, прежде чем верить ей. Поэтому для меня не становится удивлением тот факт, что Грюм весьма предвзято отнёсся к полученному мной письму, но Дамблдор может уговорить даже такого человека, как Аластор. Волшебник тяжело поднимается со стула, отчего тот надрывно скрипит, деревянной походкой обходит длинный торец стола и хлопает меня по плечу. – Ты имел возможность подсматривать в щёлочку только благодаря тому, что крестраж Реддла заключён в живое существо. Раз такая штука не проходит с остальными, можно предположить, что… – Что другие крестражи спрятаны в неодушевлённых предметах, – заканчиваю за мракоборца, а он уважительно качает головой и неслабо сжимает моё плечо. Очередное подозрение не даёт покоя, какая-то важная деталь ускользает от понимания, поэтому я не слышу, что говорит вновь оживившийся Дамблдор, к тому же, это не столь важно: директор раздаёт поручения каждому члену Ордена. Я ухожу вглубь кухни в попытке сконцентрироваться, сжимаю виски и даже зажмуриваюсь, отчаянно пытаясь поймать ускользающую мысль. Первый крестраж – это змея. Если между нашими сознаниями была связь, это значит, что такая же связь есть между змеёй и Реддлом. Он возродился именно из той части души, которая была заключена в её теле. Я так подозреваю, что значительно легче восстановить телесную оболочку именно из того крестража, который спрятан не в неодушевлённом предмете, а в живом существе… Если он намерено проникнул в моё сознание, при этом зная, что подобная связь может быть только между ним и другой частью его души, можно сделать вывод, что… Качнувшись, я тяжело опираюсь на крышку фортепиано и распахиваю глаза. Реддл знает, что внутри меня спрятан крестраж. Именно поэтому он так стремился возродиться с помощью моей крови, потому что в противном случае часть его души фактически находится в руках заклятого врага. Мерлин, ведь это же очевидно! Если мне не хватило сообразительности, то я глубоко сомневаюсь, что Дамблдор не понял этого сразу после проникновения Волдеморта в мой разум. Тогда почему он молчал всё это время?! Даже факт, что Снейп скрывал от меня подробности тёмного прошлого Реддла, не так страшен, как моё неведение сейчас. Память услужливо подсовывает слова мастера зелий о том, что директор сам у себя на уме, и чем дальше, тем отчётливее я понимаю, что совершенно не знаю настоящего Дамблдора. Он что, надеялся, что сможет скрывать от меня правду?.. По мне так это всё равно, что спрятать маленького акромантула в чемодане: он вырастет, ему станет тесно, и со временем он найдёт способ выбраться наружу. Стремительно вернувшись к столу, сжимаю пальцы на спинке стула Сириуса и вклиниваюсь в разговор взрослых. – Как нам удастся уничтожить крестраж внутри меня? Будто сговорившись, все оборачиваются ко мне. Повисает звенящая тишина, и я понимаю: я попал в точку и додумался до того, что, возможно, мне вообще не хотели говорить до последнего. В который раз за сегодняшний вечер вижу, как теряется директор: он хватается за полы мантии, взгляд бегает по моему лицу, а былое красноречие мгновенно подводит его. Люпин тяжело проводит ладонью по седеющим волосам и вообще выглядит так, будто старается попросить у меня прощения за поведение всех остальных. Сириус мрачнее тучи, в его взгляде читается такое же недовольство неведеньем, какое одолевает мою душу, но вот Снейп… Он единственный смотрит не на меня, а на пустой стол перед собой, но есть в его опущенной голове, напряжённых плечах и хмуром лице что-то такое, отчего мне мгновенно становится дурно. Дамблдор прочищает горло, я опускаю одну ладонь со спинки стула на плечо крёстного и едва нахожу в себе силы отвести тяжёлый взгляд от профессора зельеварения. – Послушай меня, Гарри, – мягко начинает директор, а я ловлю себя на мысли, что не верю ни единому слову. – Мы пока что не знаем всех подробностей, информация о крестражах является лишь верхушкой айсберга. Могу сказать только то, что не стоит торопиться с выводами. Одним словом, Дамблдор не сказал ничего. Я сухо киваю в ответ, глядя на волнистые волосы Сириуса перед собой, и на этом собрание Ордена Феникса заканчивается. Все потихоньку расходятся, Кингсли обменивается с директором парой фраз, я же устало присаживаюсь на край стола между крёстным и Снейпом, начинаю грызть ногти. В моём положении весьма удобно изучать Снейпа, который немного отодвигает свой стул от стола, но явно не торопится его покидать. Наоборот, он настолько погружён в собственные раздумья, что даже не реагирует, когда я случайно задеваю носами кед его ногу. На улице один за другим раздаются хлопки аппарации, Молли суетится у плиты, видимо, пытаясь отвлечься от невесёлых мыслей. До слуха долетают обрывки фраз угрюмых друзей, когда я перевожу взгляд со Снейпа на Сириуса. Он поднимает голову к склонившемуся Ремусу и уверенно кивает в ответ на его слова. Затем Люпин подходит к Снейпу и что-то говорит ему. Мастер зелий ведёт подбородком, возвращаясь из мира мыслей в мир реальный, тоже согласно кивает и только сейчас замечает то, что я сижу на столе практически напротив него. Он встречает мой наверняка потухший взгляд, выдерживает долгий зрительный контакт, а потом переключается на вернувшегося Артура, который проводил остальных членов Ордена. Что и говорить, радости от нового знания у меня мало. Вскоре в кухне остаются только семья Уизли, Люпин, Сириус, Снейп, Гермиона и я. Все пересаживаются так, чтобы оказаться в непосредственной близости от собеседников, я занимаю стул директора рядом со Снейпом, благодаря чему значительная часть стола оказывается свободна. – Итак, с Турином более-менее всё ясно, но остался неразрешён самый главный вопрос: кто такой наш информатор? Ремус озвучивает самый волнующий вопрос. Сцепив пальцы в замок, он широко разводит локти и устремляет взгляд на невозмутимого Снейпа. Тот замечает внимание к своей персоне и кривит уголок рта в знак бессилия. – Отнюдь, Ремус, я не представляю, кто бы это мог быть. Да, я знаю каждого Пожирателя Смерти практически всю свою жизнь, но то же самое они могут сказать обо мне. Все понимают, что он имеет в виду. – Может, это Беллатриса? – высказывает своё предположение Сириус, чем вызывает снисходительную ухмылку Снейпа. Он едва поворачивает голову в сторону крёстного и отвечает таким тоном, каким обычно разбивают последнюю надежду: – Я понимаю твои мотивы, Блэк, но даже смерть любимого мужа не может заставить Беллу изменить своей преданности Тёмному Лорду. По дёрнувшемуся лицу крёстного проходит мрачная тень, но он пересиливает себя и ничего не говорит, только сильнее хмурит брови. Девочки растерянно смотрят на взрослых, ожидая от них хоть каких-то слов, но никто больше не спешит делиться своими соображениями. Наконец, я выдаю: – Как насчёт Малфоев? Их не было в день нападения на Нору, Драко не желает становиться Пожирателем, и родители солидарны с ним. Люциус работает в Министерстве и может получить доступ в Отдел Тайн. Всё сходится. Ремус поджимает губы в сожалении и отвечает вместо Снейпа, который красноречиво поднимает глаза к потолку. – Необязательно это могут быть именно Малфои. Казалось бы, все факты говорят в их пользу, но всё равно этого недостаточно. У нас была возможность убедиться, что факты – самая ненадёжная вещь. Конечно же. Заклятие Фиделиус, Хранитель Тайны – что может быть безопаснее? И что в итоге?.. Терпеливо вздыхаю и озадаченно переглядываюсь с притихшими друзьями. Некоторое время проходит в молчании, пока Артур не вскидывает ладонь вверх, желая привлечь внимание: – А Барти Крауч-младший? Одна его инициатива выведать секретную информацию за спиной Реддла может говорить о многом… Он обводит взглядом всех присутствующих, а мы с ребятами в надежде поднимаем головы. – Поверьте, Барти ещё тот проходимец, – отмахивается Снейп, – он частенько бунтовал, когда что-то было ему не по душе, но вряд ли его недовольство настолько велико, что он готов предать Реддла. В принципе, нынешнее положение вещей вполне его устраивает. Очередное разочарование ухудшает и без того стремительно падающее настроение. Я внимательно смотрю на Ремуса, на лице которого отражается глубокий мыслительный процесс, как вдруг его брови сходятся в подозрении. – Подождите, а почему мы ищем предателя именно среди Пожирателей Смерти? Все хмурятся в непонимании, даже Молли отвлекается от приготовления ужина и оборачивается к Люпину, который взволнованно ставит локти на стол и разводит руками в знак очевидности следующих слов: – Том Реддл – далеко не заурядная личность, и за годы своей жизни он мог завести большое количество друзей и немало врагов. Как говорят многие, «если у тебя нет врагов, это означает, что ты не имеешь собственного мнения». Не думаю, что Том относится к подобному числу. У него может быть достаточно недоброжелателей. Рон и близнецы вешают головы, Гермиона горько выгибает уголки губ, и я прекрасно их понимаю: список возможных недоброжелателей может быть бесконечным. Приподняв чёлку, я сжимаю виски пальцами одной руки и смотрю на Сириуса из-под импровизированного козырька, когда тот пожимает плечами, видимо, в ответ на собственные мысли, и уверенно заключает: – Всё равно, кто бы то ни был, нам он однозначно не враг. – Трудно не согласиться, – глухо откликается Снейп, который снисходит до того, чтобы бросить уважительный взгляд в сторону гордо распрямившегося крёстного. – Пока что информация достоверна и крайне точна. Тем не менее, мы не должны обольщаться. В конечном итоге, нам неизвестно, какую цель преследует наш информатор… – Однако мы можем доверять ему…пока что, – настаивает Сириус, требовательно глядя на Снейпа, который с достоинством встречает его взгляд. Несколько мгновений они ведут невербальную борьбу, а я с трудом выпускаю воздух из лёгких. Дело в том, что Сириус не привык сдаваться, а Снейпу весьма сложно признать правоту моего крёстного. Наконец выражение лица профессора смягчается. Он даже тихо хмыкает, видимо, сам удивлённый тем, что соглашается с Сириусом. – Думаю, пока что можем. Он более не смотрит на своего собеседника, который легко откидывается на спинку стула и, переведя взгляд на меня, играет бровями в победном жесте, а я ничего не могу поделать с ответной улыбкой. На этой многообещающей ноте Люпин прощается с присутствующими, мне и друзьям говорит, что ждёт нас в Хогвартсе уже завтра вечером. Снейп вызывается проводить его до границы защитных чар, видимо, в желании обсудить сегодняшнее собрание, а Сириус приглашает меня прогуляться. Мы накидываем куртки и выходим на улицу, пройдя по крыльцу, спускаемся по ступенькам, пересекаем двор и останавливаемся у небольшой деревянной беседки. Летом Молли частенько устраивает обеды и ужины на открытом воздухе. Сейчас беседка пустует, из мебели осталась лишь узкая скамейка, скромно примостившаяся к резному ограждению. – Я долго думал о событиях последних месяцев и пришёл к кое-какому выводу. Сириус осторожно, чтобы не поскользнуться, огибает небольшую лужу и останавливается возле той яблони, которую я рассматривал пару часов назад. – К какому же? – откликаюсь с лёгким интересом в голосе и повторяю действия крёстного, всеми силами стараясь не упасть. После вчерашней бури снег превратился в твёрдую корку, поверх которой образовался весьма коварный водяной слой. Я по невнимательности вышел на улицу в кедах и теперь корю себя, моментально вспоминая бесконечные нравоучения мамы по этому поводу. Сириус срывает спелое яблоко, отчего с дрогнувшей ветки срывается стая крупных капель. Едва успеваю среагировать, когда яблоко улетает в мою сторону, но ведь не зря же я – ловец сборной Гриффиндора по квиддичу. Пальцы уверенно сжимаются на гладких бочках, когда Сириус произносит то, что я меньше всего ожидал услышать: – Я возвращаюсь на площадь Гриммо. Да, дом сильно пострадал после пожара и почти разрушен, на восстановление уйдёт много времени и сил, но… Он говорит и говорит, вдохновлёно глядя на линию горизонта, а я смотрю на его тонкий аристократичный профиль, глупо моргаю и не могу поверить собственным ушам. Сириус оборачивается, не дождавшись моего ответа, а я трясу головой и произношу в неверии: – Ты же это несерьёзно? Отхожу к беседке и на всякий случай прислоняюсь к деревянному столбику, когда Сириус нетерпеливо откидывает пряди волнистых волос от лица и разъясняет: – Пойми, Гарри, я не могу находиться здесь, – видимо, моё лицо вытягивается в недоумении, раз Сириус морщится и, подавшись вперёд, опускает ладони на мои плечи. – Дело вовсе не в семье Уизли – они замечательные – а в том, что я устал прятаться. Как бы ни было хорошо в гостях, дома всё по-другому, а ты как никто другой должен это понимать. Едва успеваю отвести полный боли взгляд от лица крёстного. Яблоко очень кстати оказывается в ладонях: я начинаю усердно протирать его до тех пор, пока костяшка указательного пальца Сириуса не задевает мой подбородок, заставляя поднять голову и заглянуть в глаза. – Ты задумывался о том, что будет дальше? После того, как мы победим Волдеморта? Замираю и растерянно хлопаю ресницами. Ведь действительно, я ни разу не думал об этом. Хм, вернее, почти не думал. Моё поведение воодушевляет крёстного, который обнимает меня за плечи одной рукой и ведёт вдоль дорожки, на которой тут и там виднеются небольшие лужи. Он продолжает говорить, а я просто слушаю его, буквально ощущая, как что-то, отдалённо похожее на надежду, медленно разгорается в моей груди: – Лили и Джеймс так рано и внезапно ушли из жизни, более того, это произошло в стенах моего дома. Долгое время я даже думать о нём не мог… – Как и я о доме в Годриковой Впадине, – тяжело вздыхаю и, борясь с колющим ощущением в носу, сжимаю пальцы Сириуса, покоящиеся на моём плече. – Прекрасно тебя понимаю, – он крепче обнимает меня в знак поддержки, отчего моя щека почти прижимается к его груди. – Однако сейчас всё изменилось. Я не хочу отсиживаться в тени других людей. Я хочу бороться, помогать Ордену, тем более что долгое время после окончания Хогвартса вместе с твоим отцом работал мракоборцем. До меня постепенно начинает доходить смысл, который Сириус постарался вложить в свои слова. Да, события августа значительно пошатнули состояние психики каждого из нас, страшно вспоминать, через что пришлось пройти лично мне. Как бы чудовищно это ни звучало, но мне приходится учиться жить по-новому, и Сириусу тоже. Если у друзей есть свои семьи, у Ремуса есть Тонкс и в скором времени появится ребёнок, то мы с Сириусом фактически остались одни в целом мире. Да, у меня ещё есть Снейп, своеобразный и порой невыносимый, но от этого не менее необходимый. А крёстный действительно один. Поэтому мы двое обязаны поддерживать друг друга. Обдумав всё это, я поворачиваю голову и смотрю на Сириуса снизу вверх, пока он ведёт меня неважно в каком направлении и думает о чём-то своём, характерно водя высокими скулами. Он действительно не из тех, кто прячется за чужими спинами. В этом мы с ним безумно похожи. Крёстный действительно хочет помочь, чтобы, прежде всего, доказать самому себе, что он может быть чем-то полезен. – Знаешь, я пока не готов возвращаться в Годрикову Впадину, – выдыхаю, уже глядя себе под ноги, – это слишком тяжело. Однако я буду очень рад, если после всего у меня появится возможность ступить на порог твоего дома на площади Гриммо. Сириус резко останавливается на одном месте, я не успеваю вовремя на это отреагировать и делаю несколько лишних шагов вперёд. – То есть ты разделяешь моё решение? – тихо выговаривает он, когда я оборачиваюсь, и так странно смотрит на меня, отчего я не удерживаюсь и, прикусив нижнюю губу, быстро киваю несколько раз подряд. Гладкая подошва кед скользит на снежном бугорке, когда я возвращаюсь и, что есть силы, обнимаю Сириуса за шею. *** – Скажите, как он сейчас выглядит? Снейп, видимо, хочет уточнить, кого я подразумеваю под местоимением «он», но, встретившись со мной взглядом, сразу понимает, о ком идёт речь. – Как и всегда. Откуда такой вопрос? Подбрасываю вверх яблоко, сорванное Сириусом, ловлю его на лету и вновь повторяю свои действия. – Просто я думал, что он изменится после возрождения. Профессор запахивает полы мантии и озадаченно хмыкает. – Например? Любопытный прищур немного смущает меня, отчего я становлюсь невнимательным и пропускаю яблоко, которое отскакивает от колена и плюхается в ближайшую лужу. Обескураженный собственной ошибкой, я прислоняюсь к ограждению беседки и с жалостью смотрю на утерянное яблоко. – Не знаю… мертвенная бледность, нечеловеческие черты лица, красные глаза. Замолкаю, осознав глупость только что сказанного, растерянно стучу пальцами по деревянному столбику. Сириус ушёл в дом, а я остался на улице, желая ещё немного прогуляться перед ужином. Однако мне не суждено было побыть наедине с самим собой, потому что невдалеке я заметил Снейпа. Проводив Люпина, он как раз возвращался в дом, когда я окликнул его. Короткий смешок со стороны профессора заставляет меня вскинуть голову и едва не ахнуть от изумления. Подумать только, я рассмешил Снейпа. Губы неумолимо растягиваются в улыбке от абсурдности собственных слов и одновременно от комизма ситуации. Кто бы мог подумать… Нет, не то, что Снейп, оказывается, умеет смеяться. Конечно, он умеет, я не раз видел его в подобном расположении духа, преимущественно у нас дома в Годриковой Впадине. Мама обладала чудесным даром заряжать позитивной энергией всех вокруг. Глубоко дышу и осторожно поглядываю на Снейпа из-под полуопущенных ресниц: того самого Снейпа, каким я помню его с детства. Да, он не отличается лёгкостью и гибкостью характера, как папа или Сириус, но за последние полгода он хмурился и мрачнел больше, чем за всё время, что мы знакомы. Я почти успел забыть, какой он настоящий, не обременённый тяжестью свалившихся проблем. В какой-то момент сознание играет со мной злую шутку: внезапно начинает казаться, что нет никакого Волдеморта, родители живы, и все мы гостим на рождественских каникулах у семьи Уизли. Тёплое чувство на миг разливается в груди, но практически сразу затопляется ледяным океаном осознания того, что это не так. Прогнав тоску неимоверными усилиями, с лёгкой полуулыбкой наблюдаю за тем, как Снейп подходит к яблоне, не замечая, что край мантии попадает в лужу, срывает одно из самых крупных яблок и с вызовом во взгляде резко бросает его в мою сторону. Ловко ловлю яблоко, даже не двигаясь с места, и позволяю себе победно ухмыльнуться, чем зарабатываю снисходительный наклон тёмной головы. Хорошее расположение духа не стремится покидать Снейпа, который с интересом разглядывает раскидистые ветви дерева, а я думаю о том, стоит ли попробовать возобновить утренний разговор. Сомнение не даёт покоя. Я уже понял, что нам вряд ли удастся нормально поговорить на тему взаимоотношений. Можно даже и не стараться, потому что любая попытка докопаться до истины равносильна добровольному погребению. Я решился, попробовал и проиграл, но есть иной способ, который может сказать гораздо больше любых слов. Возможно, я только всё испорчу, но, как известно, смелость города берёт, тем более что моя смелость в последнее время приводит Снейпа в лёгкое замешательство. Набрав полную грудь воздуха, с расстановкой произношу на выдохе, стараясь, чтобы слова прозвучали чётко, иначе у меня вряд ли хватит духа повторить: – Могу я зайти к вам перед сном? Понимаю, что моя просьба звучит подозрительно, но Снейп, кажется, не замечает в ней ничего предосудительного. – Если это очень важно. – Безусловно, – моментально откликаюсь, ощущая слабость, стремительно подступившую к коленям, но только крепче сжимаю челюсть и дожидаюсь согласного кивка профессора. Немного расслабляюсь и, полностью сев на ограждение, начинаю перекатывать между ладоней новое яблоко. Не проходит минуты, как очередной вопрос срывается с кончика языка: – Почему все отвергли кандидатуры Малфоев и Крауча на роль информатора? – Потому что данное маловероятно. Снейп коротко смотрит на меня, проверяя, удовлетворил ли его ответ мой интерес, но я недовольно хмурюсь. К счастью, профессор спокойно реагирует на это, только его грудь высоко поднимается от усталого вздоха. Обойдя большую лужу, он прислоняется к ограждению рядом со мной, а я перестаю болтать ногами. – Беллатриса и Нарцисса во всём поддерживали Реддла, однако возвращение в Лондон сыграло свою роль в дальнейшем развитии событий: Цисса и Люциус обручились и родили наследника, Белла и Рудольфус тоже создали семью, правда, без продолжателей рода. Нельзя отрицать тот факт, что возвращение Тома с требованием подчиниться ему не стало радостной вестью, но поверь: Малфои слишком сильно ценят собственную безопасность, чтобы рисковать ею ради уничтожения Тёмного Лорда. Им проще сделать вид, что их всё устраивает, хотя некоторой своенравности у них не отнять. Профессор делает паузу и зачем-то забирает яблоко из моих рук. Покрутив его за черенок, он наблюдает за игрой лучей предзакатного солнца на глянцевых бочках, а я задаю наводящий вопрос: – Но как насчёт Драко? Вы же сами сказали, что желание Волдеморта сделать его Пожирателем Смерти испугало Нарциссу и Люциуса. – Они трясутся над Драко и сдувают с него пыль, как любые нормальные родители. Возможно, Малфои жалеют о том, что когда-то давно присоединились к Реддлу, и теперь в случае с Драко не хотят допустить повторения истории. В задумчивости прижимаю кулак к губам и отчаянно хмурюсь, потому что для общей картины недостаёт ещё одного фрагмента. – Но зачем ему Драко? Ведь ему мало лет, он ещё не закончил Хогвартс, а это значит, что он не является полноценным магом. Профессор даже немного отклоняется вбок, желая собственными глазами убедиться, что я говорю на полном серьёзе. – В том-то и дело, что он всё ещё учится в Хогвартсе, а, значит, имеет непосредственный доступ к тебе, о котором другие Пожиратели и Реддл могут только мечтать! Дыхание сбивается от чудовищного осознания, а Снейп укоризненно мычит и вкладывает яблоко в мою ладонь. Одним движением сомкнув мои безвольные пальцы, он не спешит убирать свою руку, отчего мой взгляд, будто намагниченный, моментально опускается вниз. Снейп же, напротив, с достоинством расправляет плечи и окидывает долгим взглядом ровную линию горизонта. – Кандидатура Барти тоже не вариант. Ты встречался с ним один на один всего несколько раз, но, думаю, успел понять, что он за человек. Он как младший ребёнок в семье, желающий, чтобы всё самое лучшее доставалось ему, к тому же, не терпит тайн и несерьёзного отношения к себе. Это проявлялось ещё в школьные годы: в масштабах эгоцентризма и чувства собственной значимости он смело мог потягаться с Реддлом. Теперь же обстоятельства сложились так, что Барти оказывается на втором плане, хотя и входит в круг доверия Тёмного Лорда. – Раз всё так, как вы говорите, неужели это не может составить убедительную основу для того, чтобы Барти предал Волдеморта? – в надежде смотрю на профиль профессора, но он остаётся непреклонен. – К своему счастью, ты не бываешь на собраниях и не видишь, как Крауч ведёт себя, с какой страстью и нетерпением реагирует на далеко идущие планы Тёмного Лорда. Он – почти его правая рука. Возможно, именно этот факт немного умаляет чувство несправедливости, периодически одолевающее его. Я отвожу плечи назад, сводя уставшие лопатки, Снейп убирает руку, и я понимаю, что на этом наш разговор окончен. Профессор подбирает полы мантии и извещает меня о том, что у него есть кое-какие дела, а я весьма вовремя спохватываюсь, потому что до сих пор не собрал чемодан. Ведь завтра в обед мы отправляемся в Лондон. Нужно купить учебники, зайти в Гринготтс, а уже вечером Хогвартс-экспресс увезёт меня и моих друзей в замок. Мы возвращаемся в дом как раз вовремя: Молли только-только закончила приготовление ужина. От запаха жареной курицы и специй едва не начинают течь слюни, причём не у меня одного: по всей видимости, Рон уже очень давно кружится возле плиты. Подкравшись к другу, я резко хлопаю его по плечам и громко смеюсь, когда он подпрыгивает от неожиданности. Увидев, что это я, он, как и его братья, пользуется преимуществом в росте и силе: здоровая рука без проблем сгребает меня в охапку, а кулак другой шутливо толкает в бок. Отчаянно отмахиваясь, я, впрочем, заливисто смеюсь и ловлю взгляд Снейпа, который на мгновение отвлёкся от разговора с Артуром и не поленился снисходительно выгнуть брови при виде нашего ребячества. – Ну что, Гарри, завтра возвращаемся в Хогвартс? – гаркает Рон прямо над моим ухом, наглым образом снимая очки и водружая их себе на нос. Вид у него при этом до безумия забавный, особенно когда он начинает весьма правдоподобно копировать мою манеру чесать лоб и ерошить волосы на макушке. Я смеюсь и пытаюсь отобрать оправу, но друг отскакивает от меня с внезапной проворностью и делает вид, что запрыгивает на воображаемую метлу и кружит на ней вокруг стола. – Совсем скоро нас ждёт квиддич, и Гарри Поттер просто обязан завоевать для своего факультета кубок школы! Я сгибаюсь пополам в новом приступе смеха, отстранённо понимая, что не смеялся так сильно уже очень давно. Прибежавшие на шум Фрэд с Джорджем секунду соображают, в чём дело, и я вовсе не удивляюсь, когда они присоединяются к брату и во всё горло начинают распевать гимн Хогвартса. Я уже даже не пытаюсь вернуть очки, потому что это бесполезно, подслеповато щурюсь на прыгающих друзей и одновременно удивляюсь отсутствию реакции у Молли. В сознание закрадывается мысль о том, что она уже привыкла к подобному «цирку». Не сразу замечаю появление девочек, а когда прямо перед моим носом появляются очки, немного оторопело моргаю и только потом благодарю Джинни. – Мои братья идиоты, не обращай на них внимания, – откликается она, впрочем, абсолютно беззлобно, а я возвращаю себе способность чётко видеть окружающий мир. Гермиона интересуется, собрал ли я чемодан, а я обещаю, что займусь им сразу после ужина. Я действительно выполняю своё обещание, напоследок ещё раз проверив, не забыл ли я что-нибудь важное. Поставив чемодан возле двери, смотрю на Хедвиг, которая устроилась возле распахнутой клетки. – Готова к долгой дороге? – спрашиваю у птицы, а она громко ухает в ответ. Конечно, находиться в замке для Хедвиг – истинное счастье. Там она максимально приближена к естественной среде обитания, не ограничена в полётах и охоте. Очень жалко будет лишать её всего этого через полгода. Словно почуяв запах свободы, сова хлопает расправленными крыльями, я опускаюсь на матрац кровати и, пристроив волшебную палочку на тумбочке, тепло улыбаюсь своей птице. Время близится к ночи, и чем дальше, тем сильнее моё волнение. Я напросился к Снейпу, но до сих пор не смог придумать уважительной причины. Точнее сказать, причина есть, только вряд ли он её поймёт. Подавшись вперёд, опираюсь локтями о широко разведённые колени и смотрю в тёмный угол комнаты. Мысли скачут в моей голове, как заведённые, но все звучат слишком неубедительно. Потом я долго стою в душе под тёплыми струями воды и призываю на помощь всё своё воображение. Как оказалось, совершенно напрасно. Так ничего не придумав, тяжело вздыхаю, насухо вытираюсь пушистым полотенцем и, одевшись, покидаю ванную комнату. Мне открывают после первого стука. Одного взгляда на Снейпа, видимо, решившего, что я объясню причину своего визита прямо с порога, оказывается достаточно. – Я-а-а… – тяну с крайне умным видом, а профессор мгновенно выгибает брови, побуждая к продолжению, чем добивает меня окончательно. Так, поговорить нам не удастся, это я понял ещё в начале дня. Что там остаётся?.. В конечном итоге, я пришёл за кое-чем другим, а убить меня он всегда успеет. Поэтому я решительно подталкиваю дверь локтём и с поразительной лёгкостью тянусь к ничего не подозревающему Снейпу. Сейчас разница в росте кажется просто чудовищной, мне даже приходится приподняться на носочках, но он вдруг обнимает меня за поясницу, увлекая вглубь комнаты, а другой рукой захлопывает дверь. В лицо внезапно ударяет жар, потому что такой реакции со стороны Снейпа я ожидал в самую последнюю очередь. Если вообще ожидал. Может, он просто не хочет, чтобы я светился в проёме открытой двери? Может быть и так, но нечто потустороннее уже движет моими руками: я пропускаю между пальцев пряди его волос, совсем как в том сне, и придвигаюсь ближе. Наклонив голову вперёд, упираюсь лбом в твёрдое плечо, опускаю ладонь вниз и касаюсь живота Снейпа там, где предположительно должен был остаться шрам. Всё это происходит так быстро, одно движение вытекает из другого, совершенно не нуждаясь в консультации у мозга, поэтому следующий вопрос возникает сам собой: – Почему магические раны не заживают до конца? Я не вижу его лица, но по тому, как плавно и размеренно вздымается грудь и спокойно течёт речь, можно судить, что профессору вполне комфортно в таком положении, и даже мои пальцы, которые деликатно нащупывают неровную линию шрама, вовсе не смущают его. Радуясь, что Снейп тоже не имеет возможности видеть моё лицо, расслабленно опускаю веки и слушаю его голос, звучащий непривычно близко, почти над самым ухом: – Только некоторые магические раны. Во-первых, они оставляют после себя неизлечимые шрамы, а во-вторых, беспокоят своего обладателя периодическими болями на протяжении всей жизни. Любая колдомедицина здесь бессильна. – Не думаю, что Реддл не знал об этом, – выдыхаю с досадой, а Снейп лишь хмыкает в знак того, что это не столь значительно. Я вовсе с ним не согласен, но предпочитаю промолчать и просто насладиться бесконечным спокойствием и почти физическим теплом. Не сдвинувшись ни на дюйм, улыбаюсь одними уголками губ, когда кончики его волос скользят по шее и вызывают чувство щекотки. Мне интересно, что он делает, потому что плечо под моим лбом шевелится. Как только тёплое дыхание касается уха, ладонь, всё это время изучавшая шрам, самопроизвольно сжимает ткань его рубашки. Подобная реакция собственного организма вводит в лёгкое заблуждение, но мне не суждено додумать, потому что до подозрительно притупившегося слуха долетают отголоски собственного имени. Открыв глаза, я хмурюсь и прислушиваюсь, гадая, не показалось ли. Однако слух не подводит, и Снейп действительно зовёт меня, очень тихо, на тонкой грани баритона и бархатного шёпота, и только от одного этого я начинаю дышать глубоко и не совсем ровно. Как ему удаётся так воздействовать на меня?.. Собственный голос предпочитает не участвовать в процессе, поэтому я лишь вопросительно мычу и зажмуриваюсь, когда его ладони ложатся на мою шею поверх ворота клетчатой рубашки, а подушечки больших пальцев подталкивают подбородок вверх. Наши носы встречаются на краткий миг, но в итоге я прижимаюсь виском к его скуле, плохо понимая, почему сначала меня обдаёт невыносимым жаром, а в следующую секунду бросает в холод. Никогда прежде я не был так близко. Нет, не так. Никогда прежде он не позволял мне быть так близко. Догадывался ли он, что я пришёл именно за этим? Мне всегда казалось, что он знает чуточку больше, чем я. Видит то, что сокрыто от моего взора. Делает свои собственные выводы и не спешит делиться ими со мной. Честно, я уже не настаиваю. Не пытаюсь пробить брешь там, где возведена могучая каменная стена. Даже боюсь об этом думать, но, по-моему, я только что нашёл маленькую лазейку. Тем не менее, всё это безумно напоминает танец на канате, натянутом над пропастью, но и это не так страшно, как то, что я, кажется, хочу намертво прилипнуть к Снейпу. – Ты расстроен, – заключает он, а я теряюсь. Потом профессор, видимо, понимает, что смутило меня, и уточняет. – Сегодняшнее собрание. Я тяжело выдыхаю в знак того, что не желаю говорить на эту тему. Конечно же, я расстроен, ещё сильно разочарован: в Ордене, в Дамблдоре. Снейп каким-то образом понимает и это, а я чувствую, как его ладонь скользит вниз по моей спине. Я бы счёл это за утешение, но ведь Снейп не из тех, кто утешает. Балансируя на грани реальности и вязкого, как сироп, забытья, не спешу открывать глаза, когда отпускаю ткань рубашки и безошибочно нахожу маленькие пуговицы. Одна успевает выскользнуть из петли, когда мой висок внезапно теряет опору: Снейп отклоняется назад в вежливой, но настойчивой попытке остановить меня. Всё же приходится поднять взгляд на напрягшегося профессора. – Мне интересно взглянуть, – выдаю шёпотом, не отпуская расстёгнутую пуговицу, отстранённо понимая, что Снейп в очередной раз может не разделить моё любопытство. Я должен увидеть его шрам своими глазами. Вдруг резкий звон стекла, в тишине показавшийся раскатом грома, заставляет нас обоих вздрогнуть. Рефлекторно повернув голову в сторону источника шума, я с досадой смотрю на внезапно распахнувшееся окно. С языка едва не срывается недовольное: «Чёрт побери», когда Снейп отстраняется, из-за чего мне приходится отпустить край его рубашки. Залетевший ветер успевает сдуть листы пергамента со стола, а пока профессор закрывает окно и устраняет беспорядок магическим способом, я на ватных ногах достигаю книжного стеллажа и тяжело прислоняюсь к боковой стенке. Разрушить такой момент… Снейп оценивает результат трудов и оборачивается вокруг своей оси в поисках меня, пока наши взгляды не встречаются. Не уверен, как он, а я абсолютно не знаю, что делать, но одно понимаю кристально ясно: моя решительность иссякла. Как оказалось, не очень-то много её у меня было. Если очередная порция успеет скопиться к лету, это будет очень даже быстро. Только если он сам сейчас не предпримет хоть что-то, потому что я даже не представляю, как заставить себя оттолкнуться от лакированного дерева. Как только эта мысль проносится в моей будто одурманенной голове, всё мгновенно становится на свои места. Потому что прямо сейчас, в ближайшие секунды однозначно должно произойти что-то, что даст начало новому витку наших отношений. Завязав первый узелок ещё в конце августа, когда я впервые поцеловал его ночью в стенах Хогвартса, я уступаю ему право завязать следующий, потому что нитка вот-вот закончится. Смотрю на то, как Снейп подходит ко мне, на его сосредоточенное лицо. Он будто решает, как ему поступить, а я в паническом отчаянии не могу понять, чего именно хочу. Его ладони ложатся на мои щёки, а длинные пальцы приглаживают волосы на висках. – Иди к себе, завтра рано вставать, – произносит он, а я никак не соображу: его голос действительно звучит так глухо или у меня опять проблемы со слухом? Тёплые губы прижимаются к моему лбу на долгие-долгие секунды, в течение которых я отрывисто дышу в шею профессору. Когда он отклоняется, меня хватает только на сиплое: «Спокойной ночи». В который раз не решаюсь взглянуть на него, покидаю комнату и словно в каком-то жарком мареве бреду в сторону лестницы. Обеспокоенное лицо Джинни является последним, что я ожидал увидеть. – Гарри, что с тобой? Ты какой-то взбудораженный, – бегло произносит она, загораживая финишную прямую до комнаты. – Неужели? – откликаюсь на автомате и дотрагиваюсь до висков, странным образом до сих пор ощущая прикосновения пальцев Снейпа. Только сейчас я замечаю, что девушка стоит босиком на холодном деревянном полу, одетая в один лишь махровый халат, а по её плечам раскинулись пряди влажных волос. Когда она протягивает ко мне руку и касается лба, в нос ударяет приятный запах цитрусового мыла. – Ты горишь, – комментирует она моё состояние и чешет подбородок в недоумении. Я и предположить не мог, какой коварный подарок получу за десять минут до нового года. Не контролируя и не понимая сам себя, я сгребаю ошарашенную Джинни в объятия и оттаскиваю от лестницы в сторону её комнаты. Упавший пояс от халата забивается под дверь, которую я, не глядя, толкаю плечом. Естественно, теперь она не поддаётся механическому воздействию, но свободная рука уже яростно взмахивает палочкой, и в следующий миг дверное полотно с треском захлопывается. Потом палочка успешно теряется на полу тёмной комнаты вместе с халатом Джинни, которая вздрагивает от контакта влажноватой кожи с прохладным воздухом и теряется настолько, что даже не отвечает на мой резкий поцелуй. Аккуратные ладони упираются мне в грудь, останавливая, красивые глаза распахиваются в немом вопросе. Честно, Джинни, я не ведаю, что творю, но как объяснить это, не знаю. Поэтому я шумно выдыхаю, выпуская пар, и вновь тянусь к ней за более мягким поцелуем. На этот раз она отвечает, с энтузиазмом расстёгивая пуговицы на моих джинсах, а я глажу обнажённую спину и болезненно зажмуриваюсь, внезапно так ярко и остро понимая, что вместо округлых девичьих форм хочу почувствовать под своими ладонями слегка выпирающие линии рёбер на твёрдой мужской спине.