Заставь меня жить

You take only seconds to draw me in So be mine and your innocence I will consume. Muse “Darkshines” *** – Мой Лорд, он ещё не готов… Вздрагиваю. Обморочная тьма с неохотой отпускает меня, она прилипает к изнаночной стороне век, как клейкая лента, не давая возможности распахнуть глаза и осмотреться. Сбоку вздыхает огонь, потрескивая поленьями, к этому звуку примешивается смутно знакомый голос, в котором слышится лёгкое раздражение: – Он нужен мне сейчас. Чудом разлепившиеся веки являют уплывающему взору затенённое помещение, на высоких стенах которого пляшут причудливые тени, отбрасываемые живым огнём. Я без очков, и от этого всё словно покрыто пеленой, через которую сложно что-либо разглядеть. В шею под затылком упирается что-то твёрдое, а кожу на груди неприятно пощипывает. Неуклюжее движение тяжёлой после обморока рукой отзывается тянущей болью в ранах, я мычу сквозь стиснутые зубы, а сбоку мгновенно раздаётся шорох. – Я выполню всё так, как вы желаете. Последний особо громкий треск догорающих углей касается слуха, и я вижу сквозь тонкую кожу сомкнутых век, как резко убавляется яркость огня. Гулкое эхо шагов по паркету отражается от стен просторного помещения, совсем близко скрипят пружины в обивке кресла, а потом чья-то рука почти заботливо проводит влажным бинтом по ранам. В ту же секунду мне хочется взвыть от жуткой боли: ощущение, будто под кожей разливается огонь, вряд ли можно вынести. Не контролируя себя, я пытаюсь ухватиться за чужую руку, но мои запястья надёжно перехватывают. Шок от испытываемой боли путает мысли, резко бросает в жар, я чувствую, как по виску скатывается капля пота. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем невыносимая боль сменяется чувством онемения. Облегчённый вздох срывается с дрожащих губ, когда всё прекращается. По телу разливается приятная слабость, в голове воцаряется туман, мешающий нормально думать. Подобный был после того, как мы с друзьями увлеклись виски на приёме у Слизнорта, и это было вполне ожидаемо, чего не скажешь сейчас. Тьма неумолимо наваливается на меня, намереваясь вновь выдернуть из окружающей действительности, и измотанное болью тело одерживает победу над всем остальным. Тот, кто помог мне, встаёт с кресла и, судя по звуку шагов, уходит, я пересиливаю себя и из последних сил поднимаю веки. Высокая фигура Барти Крауча-младшего, скрывшегося за дверью, становится последним, что я вижу за секунду до того, как отключиться. Неизвестно, сколько времени проходит до момента, когда я открываю глаза и немного удивлённо обвожу взглядом гостиную, не сразу вспоминая последние события. Да-да, помещение, в котором я нахожусь, оказывается гостиной. Мрак ночи рассеивается лунным светом, льющимся из больших окон, и узкой полоской света, который проникает из смежного помещения через приоткрытую дверь. Этого оказывается вполне достаточно, чтобы разглядеть очертания окружающих предметов. Роскошный мебельный гарнитур, паркетный пол и гобелены, мраморный каминный портал и огромная люстра – всё выдержано в тёмных тонах и говорит о богатстве владельцев. Наконец, я с большой радостью замечаю собственные очки на низком кофейном столике. Картина-вспышка с Барти всплывает в памяти, заставляя резко сесть. Безумие, это какое-то натуральное безумие: находиться здесь, в двух шагах от врага и в случае чего не в силах постоять за себя. Врага, который помог мне. Он разговаривал с кем-то, я помню это. Пытаюсь выудить из удивительно избирательной памяти обрывки фраз, бессознательно трогая повязку, обхватывающую грудь под рубашкой. Раны не беспокоят, я могу свободно двигать рукой… «Мой Лорд, он ещё не готов…» Сердце резко сбивается с ровного ритма. «Он нужен мне сейчас». Лёгкие сжимаются, не в силах принять в себя хоть каплю воздуха. «Я выполню всё так, как вы желаете». Страх перед неизвестностью затопляет сознание, из ног уходят все силы, когда я порываюсь вскочить с дивана. Резко одёргиваю себя, потому что паника ни к чему хорошему не приведёт. С трудом успокоившись, я надеваю очки и ещё раз смотрю по сторонам, прикидывая, как можно незаметно убраться отсюда. Глаза успевают привыкнуть к полумраку, и я замечаю нечто бесформенное, темнеющее в дальнем кресле и напоминающее пальто Барти. К сожалению, это – не единственное, что попадает в поле зрения. В кресле, стоящем близко к моему дивану, спит домовой эльф. Наверняка Барти оставил его на случай, если я проснусь. Стараясь не шуметь, осторожно пересекаю гостиную, радуясь, что я сейчас в носках, и гладкий паркет заглушает шаги. Подойдя к креслу, я с тихим ликованием идентифицирую не только пальто Барти, но и собственный джемпер с курткой в придачу. Как и следовало ожидать, палочки в куртке нет. Я не ленюсь обыскать пальто Пожирателя, хотя в такой темноте очень сложно что-либо увидеть. Потянув пальто за широкий лацкан, шарю ладонью в абсолютно пустых карманах, как вдруг обоняние улавливает отголосок смутно знакомого запаха. Я склоняюсь ниже, и сладковатый аромат корицы и ещё чего-то неопределённого, но терпкого и безумно-приятного мгновенно возвращает меня в Лондон, в Лютный Переулок, в объятия самого странного и загадочного Пожирателя Смерти. Сдавленный стон вырывается из груди и символизирует то, как отчаянно я ненавижу самого себя в данный момент, и именно это разрушает чуткий сон эльфа. – Я позову хозяина, он велел предупредить его, когда вы придёте в себя, – быстро произносит маленькое создание, в готовности сползая с высокого кресла, а я с запозданием понимаю, что такой мягкий голос может принадлежать домовухе, но никак не домовику. Прежде чем она успеет растаять в воздухе, я бросаюсь вперёд и перехватываю тоненькую руку. – Послушай, как тебя зовут? – Винки, сэр, – раздаётся не сразу. Убедившись, что Винки не собирается исчезать, я отпускаю её. Она осторожно пятится назад, благодаря чему лунный свет падает на её фигуру, и явно ждёт от меня продолжения. – Это ведь дом Крауча? Ты знаешь, зачем я нужен ему? Винки перекатывается с пятки на носок и неуверенно шепчет: – Не думаю, что хозяин одобрит мою болтливость. – Он велел тебе молчать? – я присаживаюсь на краешек дивана и заинтересованно склоняю голову, когда Винки скованно кивает. – Понимаешь, он является моим врагом, и я должен знать, грозит ли мне чем-нибудь нахождение в его доме. Её реакция на последние слова поражает: она выразительно распахивает и без того огромные глаза и прижимает руки к груди. Большие уши начинают мелко подрагивать, когда она делает шаг в мою сторону и произносит с поразительным трепетом в голосе: – Хозяин никогда бы не посмел… Однако Винки не успевает договорить, потому что дверь резко распахивается, хлынувший с коридора свет ослепляет привыкшие к полумраку глаза, и мне приходится зажмуриться. – Винки, какого чёрта?! – раздаётся недовольный возглас Барти. – Я же просил сказать мне, когда Поттер придёт в себя! Я ставлю ладонь козырьком и смотрю на Пожирателя из-под полуопущенных век: он замирает в проёме, яркий свет обступает его тёмный силуэт. Мне даже не нужно видеть его лица, чтобы понять, что он зол. Барти взмахивает рукой, отчего мгновенно зажигаются десятки свечей на массивной люстре и настенных канделябрах, стремительно проходит в гостиную и останавливается возле домовухи. Она выглядит крайне напуганной, безумно тонкие пальцы мнут край наглаженного передника, и она словно не знает, как лучше ей поступить: остаться тут или исчезнуть. – Она как раз собиралась сделать это, – вставляю я и тут же встречаюсь с подозрительным взглядом карих глаз Пожирателя. Складывается впечатление, что Барти пытается понять: не сболтнула ли Винки чего-нибудь лишнего. Однако он отпускает её, и домовуха растворяется в воздухе, оставляя меня наедине с Краучем и сожалением о том, что я не услышу окончание её фразы. Барти выглядит раздражённым, когда склоняется ко мне, совсем неласково отодвигает ворот рубашки и край повязки, мельком взглянув на затянувшиеся раны. Я плохо понимаю происходящее и не решаюсь заговорить, только смотрю на то, как он падает в рядом стоящее кресло и пальцами начинает стучать по деревянному подлокотнику. На лице Крауча буквально написано, что он ищет выход из какой-то ситуации. Такое впечатление, что за то время, которое я провёл в отключке, успело что-то произойти, и это «что-то» ему совсем не нравится. Вдруг он громко зовёт Винки, и я дёргаюсь от неожиданности. – Что желает хозяин? – появившись возле кофейного столика, она доброжелательно заглядывает в лицо Барти. – Как обычно, – он лениво машет ладонью, Винки покорно растворяется в воздухе, и гостиная погружается в относительную тишину. Я буквально прирастаю к обивке дивана и настороженно кошусь в сторону Крауча, который сидит на расстоянии вытянутой руки от меня. Я до сих пор не могу понять, что всё это значит: его слежка за домом на площади Гриммо, эпизод с Петтигрю, мой обморок, пробуждение в этом доме… В какой-то момент наши взгляды пересекаются, и он недовольно морщится. – Не смотри на меня так, не собираюсь я тебя трогать. Я тут же отворачиваюсь, и в поле зрения попадает портрет неизвестной женщины, висящий над камином: тёмно-красная мантия, бледные кисти рук, светлые волосы и большие, смутно знакомые глаза. Винки появляется с мельхиоровым подносом, с которого Барти забирает низкий бокал. На его дне перекатывается прозрачная жидкость, Крауч делает небольшой глоток, а я понимаю: он похож на женщину, изображённую на портрете. Свет огня в камине касается его фигуры: есть в наклоне взъерошенной головы и опущенных плечах что-то такое, что заставляет задуматься. Какие мысли могут одолевать его?.. Винки, остановившаяся передо мной, окончательно вводит в заблуждение. – Не думаю, что хозяин будет против, если я предложу мистеру Поттеру чай, – она протягивает мне поднос, на котором я только сейчас замечаю красивую чашечку на блюдце, и вопросительно смотрит на Барти. Он оборачивается, но никоим образом не выражает недовольства, и я принимаю чай, поблагодарив Винки коротким кивком, и она тут же исчезает. Обведя взглядом высокий потолок, Крауч свешивает с подлокотника руку с бокалом и вновь концентрирует на мне всё своё внимание. Я не решаюсь поднять голову, так явственно ощущая его острый, как бритва, взгляд: вместо этого предпочитаю изучить тонкий цветочный узор по ободу фарфорового блюдца. Обоняния достигает приятный аромат травяного чая, от которого сжимается желудок, но я не смогу сделать хотя бы один глоток под прицелом внимательных глаз. Когда вкрадчивый голос Барти вновь разрезает тишину, я всё-таки перевожу взгляд на него: – Чтобы исключить малейшую попытку побега с твоей стороны и избавить меня от необходимости применять пыточные заклинания, предупреждаю: дом окружён всевозможными защитными чарами, окна и двери не поддаются механическому воздействию, а трангрессия доступна только мне. Это ясно? – он вопросительно смотрит на меня исподлобья, и я ограничиваюсь простым покачиванием головы. Лицо буквально каменеет, я наконец-то справляюсь с собственными эмоциями, хотя лёгкое беспокойство не оставляет меня. В любом случае, если чему-то и суждено случиться, я вряд ли этому помешаю, сейчас нужно сохранять спокойствие, а не быть на грани нервного срыва. Я не доставлю Барти такого удовольствия. Удовлетворённый моей реакцией, он вновь прикладывается к бокалу, и я почти синхронно отпиваю из своей кружки. Чай действительно вкусный, со сладковатыми нотами липы, за что я мысленно благодарю заботливую Винки. Меня начинает клонить в сон, но я пытаюсь сопротивляться: это сумасшедшая бессонная ночь даёт о себе знать. Плюнув на всё, я расслабляю напряжённую спину и свободнее устраиваюсь на диване, не обращая внимания на насмешливую полуулыбку Барти, который явно не торопится сдавать меня Реддлу. Он ведёт странную игру – так и быть, сыграю по его правилам. Я не сразу обратил внимание – ситуация не позволила, – но Винки очень хорошо выглядит для обычного домового эльфа. Насколько я знаю, немногие волшебники жалуют этих существ, зачастую жестоко обращаются с ними, ставят практически в рабское положение. С Винки же совсем другая история: одетая в тёмно-зелёное платьице и белоснежный передник, она не выглядит как запуганное и измученное создание. Она буквально излучает доброту и внимательность, а то, с каким восхищением и почтением Винки смотрит на Барти, едва ли умещается в моём понимании. Да, волшебнику не нужно сделать что-то невероятное, чтобы заработать подобный взгляд, но если я хоть немного разбираюсь в эльфах, то всё принимает несколько неожиданный оборот. Барти, чьи пытки могут довести людей до сумасшествия, и вдруг так хорошо относится к собственному эльфу, – это наводит на определённые сомнения. Сомнения, от которых начинает кружиться голова, так как я не знаю, что и думать. Я откровенно теряюсь, стоит Барти оказаться рядом. Единственный, кто переплюнул его в непредсказуемости, это Снейп, но он хотя бы чётко даёт понять, за чью команду играет. С Барти вообще трудно: то он выкладывает мне на блюде местоположение Петтигрю, а потом целует так, что я до сих пор не могу этого забыть, лечит меня и говорит Реддлу, что я ещё не готов. Более того, я нахожусь у него дома. Только что я здесь делаю? Почему до сих пор жив? Почему Реддл не спешит появляться в доме своего самого верного последователя? И к чему я не готов? Это сводит с ума. Чай успевает немного остыть, пока я, забыв про всё, ломаю голову над загадкой человека, который сидит всего в паре футов от меня. К слову, этот самый человек в два счёта приговаривает свой напиток и перегибается через подлокотник в попытке поставить бокал на низкий столик, видимо, абсолютно не желая покидать удобное кресло из-за такой мелочи. Наконец, манёвр удаётся, и Барти довольно расслабляется, а я вновь ощущаю себя особо интересным насекомым, которое попало под лупу любопытного профессора-экспериментатора. При этом чувство подозрительности не желает оставлять меня, стоит недовольно покоситься в сторону Крауча. Он будто что-то ждёт, но что именно – загадка. Желая выкрутиться из неловкого положения, я допиваю чай, отставляю пустую кружку и глубоко вдыхаю, прежде чем спросить: – Зачем ты спас меня? Барти явно собирается сказать какую-нибудь гадость, как вдруг раздаётся трель сигнальных чар. Крауч мигом распрямляется в кресле, и его лицо изумлённо вытягивается: он явно никого не ждал. Однако его бездействие длится недолго: резво подскочив, он подбегает к окну, пару мгновений смотрит на кого-то, а потом быстро покидает гостиную. Я прислушиваюсь к звуку его удаляющихся шагов, который сменяется приглушённым топотом по лестнице, и встаю с дивана, не в силах удержаться от любопытства. Посетитель явно нетерпелив, об этом говорит лёгкая вибрация, волной прокатившаяся по зданию, словно кто-то прощупывает защитные чары. Оказавшись возле окна, я скольжу взглядом по расчищенной аллее, ведущей к высоким воротам, и замираю от страха. Да, сейчас глубокая ночь, но даже в лунном свете я отчётливо различаю фигуру волшебницы и пышную гриву волос, раскинувшихся по её плечам. Только один человек является обладателем подобной шевелюры. Барти, не удосужившийся надеть пальто, быстро проходит по аллее и останавливается возле ворот, а я жалею, что не могу слышать их разговор. Внутри меня всё сжимается, когда я во все глаза смотрю на двух волшебников, понимая, что не могу предугадать, чем всё это может закончиться. В какой-то момент Барти разворачивается и возвращается к дому, а Белла яростно взмахивает ладонью, отчего яркая белая вспышка расплывается большим блином по невидимой поверхности, окутывающей территорию, и это действие вновь отдаётся лёгкой вибрацией в конструкции здания. Она что-то кричит вслед Краучу, но он не думает останавливаться, и волшебница растворяется в воздухе. На первом этаже громко хлопает входная дверь, я отшатываюсь от окна и хватаю свои кеды, которые обнаруживаю под диваном. Я едва успеваю нырнуть в них и кое-как спрятать шнурки, как дверь распахивается во второй раз за сегодняшнюю ночь, Барти ураганом подлетает ко мне, сдёргивает с дивана и со словами «Придётся немного потерпеть» крепко прижимает к себе. Сердце заходится в ужасе, едва я ощущаю, что земля начинает уходить из-под ног. Мысль о том, что Барти может прямо сейчас трансгрессировать к Реддлу, наверняка находит отражение на моём лице, потому что во взгляде Крауча вспыхивает знакомый безумный огонь, а губы растягиваются в почти садистской ухмылке. Ведь не просто так приходила Беллатриса, не просто так был этот разговор с Реддлом! Самое ужасное то, что я ничего, вообще ничего не могу предпринять! Все эти мысли проносятся в моей голове уже после трансгрессии, и я спешу оглянуться по сторонам, в святом изумлении фиксируя не особо чистый переулок, освещаемый фонарями с мутными жёлтыми стёклами. Я ещё больше удивляюсь, увидев невдалеке немалое количество людей, которые толпятся возле входа в торце кирпичного здания, украшенного люминесцентной вывеской со странным названием. Из-за большой металлической двери слышится неравномерный гул, смутно напоминающий музыку, чью вибрацию, кажется, можно почувствовать, если прижать ладонь к стене. Я не сразу понимаю, что Барти уже давно не держит меня: пока я смотрел по сторонам, не веря собственным глазам, он успел обзавестись сигаретой. Мороз весьма ощутим, только Крауча это нисколько не волнует, и я только сейчас обращаю внимание на его одеяние: высокий и стройный, он облачён в чёрный костюм, узкие брюки и идеально сидящий пиджак подчёркивают фигуру, тёмно-синяя, почти чёрная рубашка и лакированные туфли, которыми он топчется по грязному снегу, завершают образ. Он не забрал пальто, но палочка в любом случае должна быть при нём. В таком случае, остаётся один вариант, но я не могу рисковать, пока не выясню, какого чёрта вообще происходит. Я ошибался, когда до этого момента считал, что ничего не понимаю: сейчас мозг зависает, неспособный собрать все нити произошедших событий воедино. Спрятав свободную руку в кармане брюк, Барти прислоняется плечом к кирпичной стене и делает затяжку. Задержав дым в лёгких, он слегка запрокидывает голову, отчего тусклый свет фонаря ложится на его лицо, и медленно выдыхает, явно получая удовольствие от процесса. Дым причудливо завивается в морозном воздухе, притягивая взгляд, но я заставляю себя отвлечься от созерцания и требовательно взглянуть на Барти. Наши взгляды встречаются, и Крауч беззастенчиво ухмыляется, наслаждаясь моей реакцией на окружающее пространство. Я мог бы устроить ему шоу прямо здесь, но буду выглядеть глупо. В конечном итоге, чего я этим добьюсь? У Барти превосходство надо мной по всем пунктам: у него есть волшебная палочка, у меня нет, он притащил меня в место, которое я впервые вижу, и может в любой момент перенести нас к Реддлу. Что и говорить, хуже ситуации нельзя придумать, поэтому мне придётся и дальше играть по его правилам, чтобы разобраться, что к чему. Раны, про которые я почти успел забыть, настойчиво напоминают о себе последние пару минут, а я не заметил, как начал бездумно чесать их. Я понимаю, что они открылись в результате трансгрессии, только когда замечаю следы крови на собственных пальцах. Чёртов Петтигрю с его проклятиями, которые оставляют раны, практически не поддающиеся лечению! Не успеваю я разволноваться, как Барти опережает меня, вновь поражая до глубины души: зажав сигарету в уголке рта, он придвигается совсем близко ко мне и, мельком оглянувшись по сторонам, прижимает ладонь к ране поверх повязки. Я только хочу спросить, что происходит, как он закрывает глаза, а в следующий миг тусклый свет подсвечивает контур его пальцев. Лёгкое тепло касается ран, и свет меркнет. Барти тут же отстраняется, возвращаясь в первоначальную позу, а я оттягиваю край повязки. Прежде перепачканная кровью, она оказывается чиста, раны вновь затянулись, хоть их вид и не вселяет особого доверия. Тем не менее, мне остаётся лишь изумлённо выдохнуть и вскинуть глаза на самодовольного Крауча. Беспалочковая магия, безусловно. Но зачем? Я озвучиваю последний вопрос вслух, но Барти лишь неопределённо ведёт бровями. Сделав ещё одну затяжку, он стряхивает пепел и выдыхает мне в лицо вместе с дымом: – Поразительно: тебе грозит опасность, но ты с завидным упорством продолжаешь цепляться за столь незначительные вещи. – «Незначительные»? – изумлённо таращусь на него, отмахиваясь от дыма. Барти нисколько не смущает моя реакция: выбросив окурок, он прячет в карманах уже обе руки и смотрит на меня с каким-то маниакальным любопытством. Я ещё могу понять своё любопытство, но его… Холод пробирается под тонкую рубашку, хоть я и стараюсь не подавать вида, однако не удерживаюсь и передёргиваю плечами, что не остаётся незамеченным для Барти. Решив что-то для себя, он уверенно смыкает пальцы на моём запястье и, прежде чем я успеваю отреагировать, тянет меня в сторону мерцающего кислотными цветами входа. Не обращая внимания на толпу, он уверенно подходит к металлической двери и что-то говорит внушительному на вид мужчине. К моему бесконечному удивлению, тот кивает и пускает нас внутрь. Гул, который показался на улице настоящей какофонией, здесь превращается в чистый музыкальный ритм, правда, настолько громкий, что я вряд ли услышу самого себя, даже если буду кричать во весь голос. Я совершенно не ориентируюсь в пространстве, чего не скажешь о Барти: не отпуская мою руку, он уверенно ведёт меня через короткий коридор, проскальзывая между людьми, пока мы не попадаем в огромное помещение, при взгляде на которое я на время забываю обо всём. Вокруг – ядерный взрыв красок, всполохов света, пульсирующих в такт электронной музыки, многоуровневый чёрный глянцевый потолок, создающий иллюзию бесконечного пространства, светящийся пол, высокие круглые платформы с танцующими девушками, три бара и люди-люди-люди. Людей столько, сколько нет в Хогвартсе: шикарно одетые, красивые и двигающиеся в ритме заводной музыки. Атмосфера данного места перекликается с той, что была на приёме у Слизнорта, но здесь всё гораздо масштабнее и…лишено магии. И всё равно на долю секунды мне кажется, что я попал на другую планету, ведь я в жизни не видел ничего подобного. Однако Барти не позволяет мне осмотреться: он тянет меня в сторону металлической лестницы, поднявшись по которой мы оказываемся на просторном балконе, оборудованном большим баром. Две девушки, совершенно сногсшибательные на вид, отходят от стойки с ярко-красными коктейлями в руках, Барти занимает освободившийся стул и кивает мне на второй. Я непреклонно скрещиваю руки на груди в знак того, что не буду идти на поводу у его непонятных желаний, но он не оставляет мне выбора, надавив на больное плечо и усадив на высокий стул. Рациональная часть сознания с позором капитулирует, когда Крауч подзывает бармена, затянутого в чёрную облегающую футболку и так не похожего на тех барменов, которых я привык видеть в подобных магических заведениях. Барти что-то говорит ему и поворачивается ко мне, как только бармен подхватывает низкие бокалы. Подперев острый подбородок основанием ладони, он бесстрастно смотрит на меня, буквально открывая новую сторону своей личности. Я видел его разным: безумным, враждебным, загадочным, но вот таким подчёркнуто безразличным – никогда. – Что мы здесь делаем? – громко спрашиваю, подавшись к Пожирателю, и требовательно смотрю на него. Краем глаза отмечаю, что бармен берёт с полки бутылку джина. Лёд лениво скользит по толстому стеклянному дну, когда он ставит бокалы перед нами, забирает купюру, протянутую Барти, и уходит выполнять другие заказы. Крауч никак не реагирует на прозвучавший вопрос: он занят тем, что изучает содержимое своего бокала. Приподняв его над стойкой, выполненной из толстого стекла и источающей мягкий белый свет, он покачивает им из стороны в сторону, а затем подносит к носу, вдыхая запах джина. Я не спешу притрагиваться к своей порции, лишь облокачиваюсь на стол и терпеливо жду ответ. – Вероятность того, что тебя будут искать в маггловском ночном клубе, равна нулю, – сверкнув глазами, он делает большой глоток, а я несколько секунд тупо смотрю на него, пока меня не осеняет. Я так внезапно пропал с площади Гриммо, и неизвестно, сколько времени прошло с тех пор. Дамблдор должен появиться в три часа ночи, а меня наверняка ищут уже не первый час, даже не подозревая, что я (в это трудно поверить!) сижу сейчас в ночном клубе в компании Барти, который…что? Спас меня? Спрятал от Ордена и пока что не готов отдавать Реддлу? Вся эта ситуация имеет терпкий привкус сюрреализма: того самого, который присутствует в картине известного маггловского художника, где из граната вырывается огромная рыба, а из её рта, в свою очередь, выпрыгивают два разъярённых тигра. Эффект примерно такой же: мозги выносит капитально. – Зачем ты делаешь всё это? Говори, зачем? – тяну Барти за рукав пиджака, но результат нулевой. Невозмутимый, как греческая статуя, Крауч потягивает джин и коротко отвечает, даже не глядя в мою сторону: – Это длинная история. – У меня много времени, – произношу с нажимом, вцепляясь в толстые стенки своего бокала, и начинаю возить им по мерцающему столу. – Я так не думаю, – тянет Барти, отставляет пустой бокал и просит бармена повторить. Пока тот выполняет заказ, Крауч облокачивается на стол и, склонив голову, выглядывает на меня из-под непослушной чёлки. – Я всё ждал, когда ты воспользуешься моей подсказкой и навестишь Питера, но никогда бы не мог подумать, что доведёшь его до сумасшествия. Протянув бармену очередную маггловскую купюру, – гладкую, без единого залома, словно только что взятую из банка, – Барти добивает меня последней репликой: – А ещё считаешь меня монстром. Он театрально обиженно качает головой, но благодаря мягкому свету от стойки я отчётливо вижу злорадные смешинки на дне его расширенных зрачков. Гневная волна захлёстывает меня, толкая вперёд, гул музыки сливается с шумом крови в ушах, злые и громкие слова застревают в глотке, когда я вцепляюсь в рубашку Барти так, что пуговицы начинают трещать. Он выдыхает, изумлённый моей наглостью, угрожающе прищуривает глаза, но не спешит ставить меня на место. Это дезориентирует на мгновение, – ровно до тех пор, пока его губы не выгибаются в азартной улыбке, обнажая ровные зубы. – Я говорил тебе, что мы похожи, и не спешу отказываться от своих слов. В твоём возрасте я был точно таким же, – добавляет он приторным тоном, очевидно, желая ещё больше разозлить меня, но я всеми силами пытаюсь сдержать себя, хотя никак не могу разжать пальцы на рубашке. Барти в открытую насмехается надо мной, задевая за живое: ему удалось очень тонко прочувствовать мою нетерпимость к сравнению наших личностей. Бога ради, он совершенно безумен, хоть временами и вселяет веру в собственную добродетель, но я сильно сомневаюсь, что мы с ним одного поля ягоды! – Очень хочу верить, что в тридцать пять я не буду точно таким же, как ты, – отвечаю в тон ему, резко убирая руки, хватаю свой бокал и залпом выпиваю весь джин. Глотку мгновенно обжигает, Барти смеётся в голос над откровенным ребячеством с моей стороны, что нисколько не способствует моим попыткам успокоиться. Разозлившись, я предпринимаю крайние меры и тянусь к развеселившемуся Краучу. Он не успевает отреагировать, когда я ловко расстёгиваю пуговицу на его пиджаке, но уверенно перехватывает моё запястье, стоит мне скользнуть внутрь в поисках потайного кармана. – Вот это ты зря, – выдыхает он в паре дюймов от моего лица, и я мгновенно чувствую горьковатый запах джина. – Отдай мою палочку. – Чтобы ты позвал своих друзей? – недобро усмехается Барти, даже не думая отпускать моё запястье, и я всё его былое веселье тает на глазах. – Тёмный Лорд знает, что вы собирались отправиться в Турин сегодня ночью, знает, чем вы занимаетесь. Ищете части его души по наводке предателя, который скрывается в рядах Пожирателей. Кто-то сливает вам информацию, и поверь, я узнаю, кто это делает. Последние слова он произносит с явной угрозой в голосе, отчего неприятный холод пробегает по спине, вынуждая разжать пальцы и отстраниться. Барти тоже отпускает меня, но смотрит так, словно хочет применить ко мне заклятие Круцио, не прибегая к помощи палочки. Дискомфорт от мысли, что я мог очень и очень сильно заблуждаться на его счёт, толкает прочь: я соскакиваю со стула, быстро сбегаю вниз по лестнице и ныряю прямо в толпу танцующих людей в поисках выхода. Плевать, что у меня нет палочки, главное – как можно скорее убраться отсюда. Мне не позволяют далеко уйти: сильные пальцы смыкаются на локте, а в следующий миг я понимаю, что Барти плавно вторгается в моё личное пространство. Лишённый возможности видеть его, остановившегося за спиной, я прекрасно чувствую тепло близости его тела. – Видишь его? – он указывает на крепкого мужчину в строгом костюме, который стоит в тени колонны, поддерживающей балкон, и внимательно смотрит на танцующую толпу. Я нехотя киваю и тут же слышу продолжение: – Нас выкинут отсюда сразу, как только мы привлечём к себе лишнее внимание. Однако не думай, что я потерплю подобное обращение. Поверь, я не постесняюсь трангрессировать с этого места прямиком к Тёмному Лорду. Вокруг слишком много людей и катастрофически мало места, свет мигает с сумасшедшей скоростью, раздражая глаза, музыка, кажется, звучит внутри головы. Возможно, именно поэтому я пропускаю момент, когда Барти, не знакомый с понятием скромности, обвивает рукой мою талию и притягивает ещё ближе к себе, прижимаясь грудью к моей спине, тем самым создавая иллюзию любовного объятия. Он явно пытается не выделяться из толпы, и это ему удаётся: жуткая электронная какофония сменяется более мелодичной композицией, многие танцующие разбиваются на пары и кружат по танцполу. Барти начинает плавно покачиваться, двигаясь вокруг своей оси, и мне ничего не остаётся, как подчиниться. – Петтигрю был всего лишь пешкой, однажды сыгравшей свою роль в истории, и был выкинут за ненадобностью, – сладко шепчет он, даже не думая отодвигаться, а я провожаю безразличным взглядом зелёные световые круги, медленно плывущие по глянцевому полу. – Поэтому твоё появление на пороге его дома было лишь вопросом времени. Я был уверен, что ты окажешься там при первой же возможности, и не ошибся. Я слушаю его и стараюсь не думать о том, чьи именно пальцы выводят узоры на моей рубашке чуть повыше ремня. Зажмурившись, накрываю их своей ладонью, останавливая, и в полной мере осознаю собственное плачевное положение. Я сам себе вырыл могилу. Барти знал, что сможет подействовать на меня: трудно противиться соблазну отомстить тому, кто стал причиной смерти родителей. Ему нужно было только подтолкнуть меня в верном направлении, назвав адрес предателя, и немного подождать: я сам приду в его лапы. Неважно, что ради этой информации я сам искал встречи с ним. В любом случае, нашлось бы что-нибудь, что Крауч смог бы использовать в своих целях. – Впрочем, это уже не столь существенно, – продолжает Барти, и я чувствую, как он проводит кончиком носа по моему виску чуть повыше дужки очков, – ты здесь, и я могу выяснить всё, что мне нужно. Кто сливает вам информацию? Давай, я весь внимание. – Я ничего не знаю, – отвечаю, слегка повернув голову, и чувствую, как мелко сотрясается грудь Барти от смеха. – Люди хорошо умеют хранить тайны, но развязать язык можно любому, – негромко произносит он, но его губы так близко, касаются моего уха, и мне даже не нужно напрягать слух. – Нужно всего лишь угадать количество Круциатусов и прочих «приятных» заклинаний. Дёргаюсь от яркой вспышки осознания и смело разворачиваюсь лицом к Пожирателю, разрушая объятия. Он прячет руки в карманах брюк и холодно смотрит на меня сверху вниз, не веря ни единому слову. – Я действительно не знаю, кто это, – голос вибрирует от раздражения, когда я заглядываю в глаза Барти. Что-то меняется в его лице на краткий миг, когда он путается пальцами в моих волосах на затылке, а может, это всего лишь игра переменчивого света: в любом случае, он резко сжимает пальцы, натягивая пряди, и шипит, как змея: – Ты лжёшь, а ложь непростительна. Моё состояние близится к паническому, потому что я так чётко вспоминаю слова Снейпа о Барти, который «в вопросе пыток с удовольствием придёт на помощь Реддлу». Больше всего на свете мне сейчас хочется оказаться рядом с профессором и слушать его гневные реплики о том, какой я безмозглый идиот. Однако я сейчас стою в неизвестном месте, рядом с Барти, который может в любую секунду трансгрессировать к Реддлу, и тогда мне точно придёт конец. Плевать на всё, плевать на собственную палочку, Барти выглядит совершенно безумным, и мне необходимо убраться как можно дальше от него и этого места. Предпринимаю попытку выкрутиться из захвата, толкая Крауча в грудь: ладони соскальзывают с гладкой ткани рубашки вбок, на пиджак и натыкаются на длинный предмет, спрятанный в потайном кармане и так явно напоминающий волшебную палочку. По лицу Барти проносится недовольная тень, когда я предпринимаю попытку отвоевать палочку, но быстро проигрываю. – Только шевельнись, и я избавлю Тёмного Лорда от необходимости убивать тебя, – жёстко произносит он, когда я вскидываю голову и мгновенно ощущаю, как кончик волшебной палочки неприятно утыкается в шею под линией челюсти. Ярко-красный свет заливает танцпол и касается крайне серьёзного лица Барти: по потемневшим глазам и сжатым губам можно судить, что он не пошутил в своём намерении отправить меня на тот свет. Заскрипев зубами в отчаянии, я поднимаю ладони в знак того, что сдаюсь. Оценив мой вид, Крауч убирает палочку и заключает: – Либо ты хорошо ведёшь себя, и мы спокойно беседуем, либо ты плохо ведёшь себя, и мы тут же отправляемся к Тёмному Лорду. Выбрав наименьшее из двух зол, я всем своим видом демонстрирую покорность и желание сотрудничать. Удовлетворённый Барти кивает куда-то влево и выжидающе выгибает брови, я сжимаю руки в кулаки и начинаю пробираться сквозь танцующую толпу в указанном направлении. Вскоре просторный танцпол остаётся за спиной, а взору открывается смежное помещение. Оно раза в два меньше, здесь играет своя приглушённая музыка, длинный бар вдоль одной стены и диваны со столами вдоль трёх других контрастируют с не обременённым мебелью танцполом. Барти указывает на один из свободных диванов, причём на его лице, заострившемся от недовольства, отчётливо читается: «Только посмей ослушаться». Я падаю на полукруглый диван, нервно трясу коленом и смотрю на то, как Крауч заказывает два двойных джина, один из них я забираю под его настойчивым взглядом. Каждый из диванов оборудован небольшим круглым столиком и отделён от соседних диванов декоративной перегородкой, создающей атмосферу интимности. Трудно представить, что могли бы подумать люди, услышь хотя бы часть нашего разговора. Впрочем, об этом можно не беспокоиться: здесь каждый занят сам собой и своей компанией, всё тонет в алкогольно-табачных волнах и приглушённом красном свете. Стены, пол, обивка диванов, даже роскошные люстры и стеклянные столы – всё также выдержано в насыщенно-красных тонах, что, по всей видимости, должно действовать возбуждающе на зрение и нервную систему в целом. Тягучая, как засахаренный мёд, музыка, лишь усиливает атмосферу зала, так подозрительно напоминающую ту, которая царит в борделях. Не то чтобы я когда-либо там был, но представить их не сложно. Барти вальяжно располагается на другом крае дивана, закинув лодыжку одной ноги на колено другой. Пригубив напиток из своего бокала, он облокачивается на стол и опускает подбородок на сцеплённые в замок пальцы. Взгляд внимательно прищуренных глаз фиксируется на моём лице, тёмно-бардовые тени придают ему таинственность, а лихой изгиб бровей вновь отсылает меня к образу непокорной птицы. Я не удивлюсь, если в школьные годы у Барти было какое-нибудь «птичье» прозвище, уж очень он похож на пернатое создание, а внешняя утончённость и беспорядочно торчащие пряди волос только подкрепляют сложившийся образ. – Предупреждаю сразу, если до сих пор неясно: из помещения есть только один выход, но заклинание достигнет тебя прежде, чем ты успеешь подняться и сделать хотя бы шаг. Сказав это, он достаёт из кармана пиджака чёрную пачку сигарет и серебряную зажигалку с гравировкой, которую трудно разглядеть в таком освещении. Его пальцы лениво поигрывают с сигаретой, и это действие моментально привлекает к себе внимание, в то время как Крауч выразительно говорит: – Обрисую в общих чертах положение, в котором я оказался: в руках Ордена один крестраж, второй вы чуть было не украли, – на этих словах у меня сбивается дыхание (получается, Реддл не в курсе, что медальон всё-таки украден!), а Барти продолжает: – Напрашивается вопрос: откуда Орден знает о крестражах, ведь эта информация доступна только Пожирателям Смерти? Тёмный Лорд быстро понял, что в рядах его последователей завелась крыса, и попытался вычислить её личность незатейливым способом. Знаешь, что самое главное, Поттер? Тёмный Лорд больше не доверяет никому, но главное, он не доверяет мне. Я предан ему с пятнадцати лет, минуло двадцать, как вдруг всё рушится в одночасье! Видишь, чем он меня наградил? – Барти оттягивает воротник, и моему взору предстаёт жуткий шрам: начинаясь у основания шеи, он пересекает ключицу и проходит вниз по груди, скрываясь в вырезе рубашки, а мне даже страшно представить, где он заканчивается. Это зрелище отдаётся лёгким уколом в собственных ранах, и я рефлекторно касаюсь их, глядя на метаморфозы в облике Барти: от обманчивой терпимости не остаётся и следа, на смену ей приходит хорошо знакомая враждебность. Он прихватывает фильтр губами и щёлкает зажигалкой, оранжевый огонёк вспыхивает на конце сигареты и становится ярче, когда Крауч делает затяжку. Из-за этого действия скулы обозначаются чётче, отбрасывая на втянутые щёки густую тень, сизый дым вырастает между нами, и я делаю большой глоток из своего бокала, смутно отдавая себе отчёт. – Однако у меня есть блестящая возможность очистить репутацию и доказать свою несомненную преданность, но есть одно «но», – продолжает Крауч тоном, не предвещающим ничего хорошего. Я заметно напрягаюсь и сжимаю пальцы вокруг стенок бокала, когда Барти стряхивает пепел в стеклянную пепельницу и подаётся вперёд, чтобы произнести окончание фразы уже в дюйме от моего лица: – Назови мне хотя бы одну причину, по которой я не должен прямо сейчас передать тебя в руки Тёмному Лорду. Он внимательно смотрит на меня, ни на миг не отпуская мой взгляд, отчего меня мгновенно бросает в жар. Я кусаю губы, истерически копаясь в рое собственных мыслей и чувствуя себя несчастным кроликом, попавшимся в кольцо смертельных объятий удава. Я в смятении, в ловушке, из которой нет выхода, я не могу адекватно мыслить, когда буквально ощущаю дыхание реальной угрозы. – Я слышал, как ты разговаривал с ним, – неуверенно произношу и вижу, как меняется лицо Барти. Былая враждебность даёт трещину, он хмурится в подозрении и даже немного отклоняется назад, явно не ожидав услышать подобное. Воспользовавшись моментом, я синхронно подаюсь вперёд и уверенно добавляю: – Ты сказал ему, что я ещё не готов, но к чему? Я был в полуобморочном состоянии, потом появилась Беллатриса, которую ты по какой-то причине не пустил, а через минуту после её ухода мы оказались здесь. Ты прячешь меня не только от Ордена, но и от Пожирателей, и я хочу понять, почему. Барти обескуражен: его тонкая рука с тлеющей сигаретой замирает в воздухе, сам он смотрит на меня, не моргая, широко распахнутыми глазами. Я действительно удивил его, и это изрядно бесит. В самом деле, он что, держал меня за безнадёжного дурака, полагая, что я не знаком с логикой?! Однако следующая его реплика разрушает любые сомнения на собственный счёт. – Умный малыш-Поттер, – тянет он, и его взгляд начинает блестеть от искр восхищения. Он съезжает немного вниз – так, чтобы можно было опустить затылок на широкую спинку дивана, – делает последнюю затяжку и раздавливает окурок в пепельнице. Саркастичный и манерный, он кажется более привычным, однако что-то здесь не так. Он темнит, это слишком очевидно. Зная Барти, он наверняка задумал какую-то хитроумную игру за спиной Тома, в которой мне отведена далеко не самая последняя роль. Стал бы он церемониться со мной, ведя странный разговор и таская по непонятным заведениям? Вряд ли. Если бы он действительно хотел сдать меня Реддлу, то давно сделал бы это. Можно, конечно, проверить серьёзность его намерений радикальным способом… – Тогда я не вижу ни единой причины, которая может помешать тебе, – произношу с поразительной для самого себя лёгкостью, старательно не обращая внимания на то, как тухнут искры во взгляде Барти, – тем более ты мог сделать это гораздо раньше, пока я был не в состоянии постоять за себя. Так было бы значительно проще. Незаметно выдохнув, я нагло беру со стола зажигалку и откидываюсь на спинку удобного дивана, почти точно копируя позу Пожирателя. Перемены в его состоянии завораживают: взлохмаченная голова медленно склоняется, взгляд тёмных глаз мог бы превращать в камень, если бы во мне не было столько смелости. Скорее всего, дело в алкоголе, который уже давно скользит по венам в компании с разгорячённой кровью и спускает все тормоза. Я нахожу в себе силы разорвать зрительный контакт и взглянуть на зажигалку в своей руке. При ближайшем рассмотрении на её серебряном боку я различаю ту самую гравировку, профиль хищной птицы, чей глаз инкрустирован тёмным янтарём, в красном освещении кажущийся почти чёрным. Совсем как глаза Барти. Недавние мысли о его сходстве с птицей и возможном прозвище растягивают губы в совершенно неуместной улыбке, но внезапное появление рук Крауча в поле зрения заглушает все мысли. Он перегибается через стол, хватает меня за рубашку на груди и резко дёргает вперёд, из-за чего край стола неприятно ударяет под дых, и я чуть не смахиваю собственный бокал. Я вскидываю голову, и мы едва не сталкиваемся носами – так близко мы сейчас друг к другу. Барти не позволяет отстраниться, опускает локоть на моё плечо и сжимает пальцы на рубашке между лопаток. Крылья тонкого носа трепещут, когда он раздражённо цедит: – Ты нужен Тёмному Лорду живым и невредимым, понятно? От него пахнет кофейными сигаретами и терпким безумием, торчащая чёлка щекочет мой лоб, а колени под столом натыкаются на мои собственные. Другим локтём он нечаянно толкает мой бокал, увеличивая его шансы на падение, но не замечает ничего вокруг. Я же вижу и слышу всё: музыку, которую словно взяли из эротических фильмов и решили включить здесь, звонкий женский смех с соседнего дивана, частый звон бокалов с другого, кричаще-красный интерьер, который странно действует на сознание, и Барти, самого странного человека из всех, кого я встречал. – Реддл не тронет меня до тех пор, пока не сможет извлечь из моего тела часть своей души. Да, я знаю об этом, – добавляю, увидев, как высоко взлетают брови Барти, – однако не думаю, что он нашёл нужный способ, и моё присутствие вряд ли ему в этом поможет. Поэтому хватит делать из меня дурака, а просто скажи: зачем я здесь с тобой? Если честно, я действительно чувствую себя дураком, который, как попугай, повторяет один и тот же вопрос: «Зачем?». Барти не хочет признаваться, каждый раз ловко поворачивает разговор в другое русло, но я не отступлюсь, пока не узнаю хотя бы часть правды. Однако этот сукин сын молчит и продолжает разглядывать меня, не собираясь убирать руку и отстраняться: алкоголь в его крови тоже взял своё, от него взгляд становится непривычно мягкий, но я понимаю, что это не более чем обман зрения. Я ненавижу себя за то, что, несмотря на всё случившееся, продолжаю испытывать к Барти поразительное, возмутительное и совершенно неуместное доверие, а доверие в союзе с бессонной ночью и алкоголем выливается в откровенно безумные вещи. Иначе как объяснить то, что я зову его, зову по имени, только для того, чтобы напомнить о заданном вопросе, но он понимает это как-то по-своему: – Барти… После мне остаётся только догадываться, что толкнуло меня на подобное, но это становится не столь важно, потому что эффект достигнут: я будто переношусь во времени. Тот самый тяжёлый порочный взгляд, который я впервые увидел в Лютном Переулке, сейчас вызывает волну горячих мурашек, пробежавших вдоль спины и рассыпавшихся на затылке. Уши будто закладывает, потому что музыка и все остальные звуки отходят на второй план, а я откровенно не могу понять, что со мной происходит. Будь проклят Крауч с его странным поведением, создающим иллюзию обманчивого доверия, но я вновь попался на эту наживку. – Давай, скажи это ещё раз, – наконец, произносит он на грани сакраментального шёпота и вытягивает шею: совсем немного, и вот я уже могу почувствовать его неровное дыхание на своих губах. К запаху сигарет и джина присоединяется тот самый аромат дорогого одеколона с коричными нотами, который заставляет изумиться, почему я раньше не чувствовал его, вернее, не обращал внимания. И, главное, почему обращаю сейчас. Я чувствую, как колено Барти проходится по моей ноге, но стол, хоть и узкий, по-прежнему разделяет нас, и я вроде как рад этому. – Ну же, Гарри, что тебе стоит вновь произнести вслух моё имя? – его речь, сладкая, как сахарные перья, буквально пригвождает меня к дивану, и я физически не могу произнести ни единого слова. Горло пересыхает так, будто я не пил два дня, горячее марево занавешивает взор, стоит Краучу легонько надавить мне на затылок. Лёгкая, едва проклюнувшаяся щетина щекочет кожу, когда он прижимается губами к уголку моего рта, так невыносимо чувственно, что безапелляционно выбивает из меня последние капли решимости. Он действует очень осторожно, словно боится спугнуть меня, словно всё, о чём мы говорили до этого, в один миг стало неважно, просто рассыпалось, как карточный домик, лопнуло, как мыльный пузырь. И это так не похоже на Барти, на прежние властные действия, хотя сейчас он имеет надо мной большую власть, чем когда-либо. Я опускаю ладони на его плечи в желании прекратить всё это, но могу лишь сжать гладкую ткань пиджака, не в силах сопротивляться. Это сложно признать, но мне хочется того же, что и… – Барти, прошу, перестань, – произношу я, всеми силами стараясь, чтобы голос не сорвался, и в моих ушах он звучит вполне пристойно, но только не в ушах Крауча. Он жарко выдыхает мне в щёку, словно сетуя на моё поведение, но всё-таки отстраняется. Правда, как выясняется через мгновение, только для того, чтобы продвинуться по дивану, и оказаться так близко, чтобы я вновь смог почувствовать тепло его тела. Теперь стол не разделяет нас, и я теряю свой последний щит, хоть Барти и не спешит прикасаться ко мне. Он закидывает ногу на ногу и облокачивается на спинку, я же беру себя в руки, примеряя самый грозный вид. Скрестив руки на груди, я бессознательно закрываюсь от Крауча, не в силах понять, на что злюсь больше: на его дурацкие игры в обольщение или то, что он остановился, выполнив мою просьбу. – Ради всего святого, разве ты не слышишь самого себя? – тёмные ресницы вздрагивают, тот самый порочный взгляд опаляет сознание. – Если бы не вся эта история с Пророчеством, с которой всё началось, ты был бы моим. Я быстро моргаю, словно что-то попало в глаза, и гадаю, не послышалось ли мне, однако коварная улыбка, блуждающая по губам Крауча, не оставляет никаких сомнений. – Откуда такая уверенность? – громко откликаюсь, полностью вернув себе самообладание. Барти многозначительно посмеивается, второй рукой поигрывая зажигалкой: сжав металлические бочка двумя пальцами, он ведёт ею по столу, переворачивая на другую грань, и так до бесконечности. Это действие отвлекает всего на несколько мгновений, которых Краучу не доставало. Я мог бы попытаться сбежать, хоть и осознаю ничтожность своих шансов, мог бы напомнить ему о Реддле, о котором мы, не сговариваясь, так успешно забыли. Я мог бы сделать что угодно, но не делаю ничего, когда Барти наклоняется так, чтобы наши лица оказались на одном уровне, а его ладонь, секунду назад игравшая зажигалкой, опускается на моё колено. – Я вижу это в твоих глазах, – выдыхает он мне в губы, и этот жаркий шепот впивается в мой мозг, как гарпун в спину акулы, наши носы касаются друг друга, и губы стремятся последовать их примеру. Мне вновь трудно контролировать себя, контролировать свои пальцы, которые желают утонуть в вихре тёмно-русых волос, собственное тело, которое хочет податься навстречу ладони, уверенно скользнувшей вверх по ноге. – Ты пылаешь, как огонь, пылаешь так ярко, что практически ослепляешь, и не говори, что в этом мы с тобой не похожи, – выкладывает Барти свой козырь с закрытыми глазами, и я понимаю: сейчас или никогда. Либо я сейчас же всё это останавливаю, либо дороги назад не будет. Я уже не думаю про собственную мотивацию, потому что это бессмысленно: желать (во всех самых откровенных смыслах этого слова) Пожирателя Смерти – почти такое же сумасшествие, как хотеть прыгнуть со скалы без парашюта. Да, именно сумасшествие – вот как можно это назвать одним словом. Чистое в своей первозданности, иррациональное, нелогичное, толкающее мир по наклонной. И, кажется, я знаю, куда эта наклонная ведёт. Радужка глаз Барти практически полностью поглощается чернотой расширившихся зрачков, в которых помимо будоражащей воображение страсти сияет чистейшее любопытство. В моей голове мелькает мысль, словно Барти интересно, насколько далеко он может зайти. Насколько далеко я позволю ему зайти. Я предпринимаю попытку трезво всё обдумать, а потом понимаю: какое, к чёрту, трезво? Сумасшедшая, абсолютно сумасшедшая ночь. Значит, нужно соответствовать, нужно пойти до конца, раз попробовать, чтобы больше не хотелось, чтобы заглушить то тёмное желание, которое с недавних пор испытываю к этому подлецу Барти, и успокоиться. Неожиданно Крауч дёргается и, отстранившись, прижимается спиной к мягкой обивке дивана. На его лице проступают признаки испытываемого дискомфорта: линия бровей заламывается, лоб пересекают мимические морщины, а верхняя губа приподнимается, обнажая болезненно сжатые зубы. Сбитый с толку, я не сразу понимаю, в чём дело, но когда Барти сжимает ладонью левое предплечье, и всё становится ясно, как белый день. Реддл вызывает его к себе и, по всей видимости, делает это весьма настойчиво. Мерлин, нет-нет, всё, что угодно, но только не это! Видимо, боль отступает, раз Барти с удовольствием переводит дух, только я не спешу радоваться. Он выразительно выгибает бровь, когда покидает диван и делает жест рукой, предлагая мне проделать то же самое. Меня не приходится просить дважды, потому что разум подсказывает, что сопротивляться себе дороже. Толкнув дверь локтём, Крауч возвращается в огромный зал с танцполом, не выпуская меня, идущего рядом, из поля зрения, в то время как я истерически пытаюсь придумать, что делать. Нет никаких сомнений в том, что он собирается к Реддлу: по всей видимости, Барти, который сейчас мрачнее всех туч Лондона, всё-таки решил не травмировать слабую психику магглов зрелищем трансгрессии. Значит, пока мы не покинули это заведение, у меня есть шанс хотя бы попытаться отсрочить неминуемую встречу с заклятым врагом. Люди с неохотой расступаются, хоть Барти и выбирает кратчайший путь до выхода, электронный ритм заполняет мою голову, и, возможно, именно он придаёт мне уверенности, потому что только эта громкая музыка в состоянии заглушить доводы разума. Барти натурально замирает в изумлении, когда я захожу наперёд и решительно тяну его за лацканы пиджака на себя, чтобы поцеловать. Оцепенение не сразу спадает с него, но через пару мгновений он с энтузиазмом встречает мои действия, не замечая, как толпа, плывущая на волнах энергичной музыки, смыкается вокруг нас. Он уверенно перехватывает инициативу в медленном чувственном поцелуе, запрокидывая мою голову, с ощутимым наслаждением касается моего языка своим, чтобы в следующий миг сплестись в завораживающей игре. И вновь всё становится неважно: вызов Реддла, мой уход с площади Гриммо, своеобразный допрос на тему предателя и погоня за крестражами, как и то, что вокруг нас – люди. Девушки с парнями, девушки с девушками, парни с парнями, – неважно, кто с кем, потому что все заняты музыкой и друг другом. Потому что другим – всё равно, другим наплевать, кто ты такой, что и с кем ты делаешь. Потому что здесь подобное поведение, очевидно, является нормой. Это всё становится неважно, когда я ощущаю мягкие губы Барти на своих губах, немного горькие от джина и сладковатые от кофейного ароматизатора сигарет, когда ныряю руками под борта его пиджака и обнимаю стройное тело. Изнаночная сторона сомкнутых век рисует мерцающие в сумасшедшем ритме огни, сознание стремительно катится по той самой наклонной, стоит мне абстрагироваться от всего и раствориться в многогранных ощущениях. Руки Барти спускаются вниз по спине и ложатся на ягодицы как раз в тот момент, когда он недвусмысленно подаётся бёдрами вперёд, красноречиво олицетворяя характер своих желаний. Я задыхаюсь в поцелуе и отрываюсь от горячих губ, хватаю ртом воздух, сейчас похожий на жидкий кисель, который никак не хочет проникать в лёгкие. Барти склоняется ниже, и я чувствую, как он прихватывает губами кожу под ухом, отчего наверняка останутся следы, но я лишь запускаю пальцы в его волосы, с удовольствием сжимая непослушные пряди, и подаюсь навстречу желанным поцелуям. Кажется, если я отпущу его, если открою глаза, то этот туман безумия развеется, и правда всплывёт на поверхность: правда, которую я пока что не готов принять. Ведь дело вовсе не во взыгравших гормонах, а в двух конкретных людях, надёжно засевших в глубине сознания, каждый из которых может дать то, что не в состоянии дать другой. Я встряхиваю головой, отбрасывая ненужные сейчас мысли куда подальше, и всё-таки открываю глаза, хотя в следующий миг мне вновь хочется зажмуриться, мгновенно встретившись с подёрнутым тёмной страстью взором Крауча. Он часто дышит через приоткрытый рот и смотрит на меня, не моргая, отчего складывается впечатление, что он хочет что-то увидеть. Наконец, он мучительно медленно облизывает губы и лукаво подмигивает мне, и я понимаю: он нашёл то, что искал. Правда, в следующий миг боль снова искажает черты его лица, он отпускает меня и трясёт кистью левой руки, словно это может принести облегчение. Шестое чувство подсказывает, что этот вызов Барти уже не сможет проигнорировать. Я стараюсь не думать о том, как это выглядит со стороны, когда обвиваю его шею рукой, тяну на себя, заставляя наклониться, и заглядываю в глаза, в которых боль переливается через край. – Прошу, не надо. Я сделаю всё, что угодно, но только не приводи меня к нему. Крауч сгибает руку с Меткой в локте и шипит сквозь стиснутые зубы, но всё-таки находит в себе силы усмехнуться и хрипло сказать: – Прямо-таки всё? Многозначительная интонация посылает волну неконтролируемого тепла по всему телу, и я скорее чувствую, чем понимаю, что киваю. Через пару мгновений Барти становится лучше, он выдыхает, запрокинув голову, и протягивает ладонь к моему лицу, когда я вновь становлюсь единственным объектом его безраздельного внимания. Кто-то весьма энергично танцует за моей спиной, периодически подталкивая вперёд, но я крепко стою на месте, пригвождённый прямым взглядом Крауча. Коснувшись подбородка, кончики его пальцев начинают двигаться строго вниз: по изгибу шеи до ямки между ключицами, затем по груди в вырезе рубашки и дорожке из пуговиц, пока не достигают ремня. Подцепив пряжку двумя пальцами, он тянет её на себя и не удерживается от победной улыбки, когда я подчиняюсь. Непоколебимая решимость в его взгляде соперничает с ненормальным блеском – остаточный эффект от недавнего безумия, заключительным штрихом к которому становится ещё один поцелуй. Он менее страстный: простая ласка одних губ другими, однако не ставшая сюрпризом для кого-нибудь из нас, а сотворённая по обоюдному желанию. Оттого этот поцелуй и становится самым неоднозначным из трёх, что были у нас. Барти отстраняется, и я почти не меняюсь в лице, когда он сжимает пальцы на моём локте и, не разрывая зрительного контакта, трансгрессирует. *** Высокая спинка стула удачно подворачивается под руку, я мгновенно вцепляюсь в неё, зажмуриваясь и шипя от боли, прошившей грудь насквозь. В ушах стоит гул от долгого пребывания в шумном месте, который становится ещё громче из-за царящей вокруг тишины. Я не могу открыть глаза и осмотреться, потому что на этот раз чувствую себя гораздо хуже. Кто-то, очевидно, Барти, подхватывает меня под локоть и усаживает на стул. Знакомое тепло касается ран, принося чувство облегчения, после чего я слышу слева манерный голос Беллатрисы: – Вы только взгляните, какой заботливый! Барти отходит от меня и отвечает с не меньшей неприязнью в интонации: – Если бы не я, он бы уже давно был мёртв, а вам, мой Лорд, это вряд ли понравилось бы. Короткая пауза, и я с замершим сердцем слышу переливчатый голос Реддла: – Ты прав, Барти, не понравилось бы. Боль отступает, и я открываю глаза. Я был здесь раньше. Вернее, не так: я видел это место. Тёмные деревянные панели на стенах, густой ковёр, величественный каминный портал, гобелены с фамильным гербом. Я в доме Малфоев. В середине зала – длинный стол, в чьей лакированной поверхности отражаются ореолы множества свечей на роскошной люстре. Во главе стола сидит Том Реддл, я занимаю противоположный край, слева от меня через три стула – Беллатриса. Замечаю каминные часы и вовремя подавляю шокированный вздох: стрелки на циферблате показывают половину пятого. Я ушёл, не предупредив никого, и не вернулся к назначенному времени. На этот раз Снейп глазом не моргнёт, а сравняет меня с зёмлей, но это – единственное, о чём я могу сейчас мечтать, сидя среди самых страшных врагов. Барти занимает один из свободных стульев справа точно напротив Беллатрисы. – Почему так долго? – недовольно откликается волшебница, постукивая длинными ногтями по столу, и бросает в мою сторону взгляд, от которого у меня застревает ком в горле. Барти деловито откидывается на спинку стула и тянет с издёвкой: – Если бы кое-кто не явился на порог моего дома без предупреждения, всё было бы значительно быстрее. Белла шипит как кошка и откидывает от лица волнистую прядь волос, явно намереваясь ответить не меньшей колкостью, но Реддл, до этого с холодным безразличием наблюдавший за словесной перепалкой двух Пожирателей Смерти, вдруг громко произносит: – Закончили! Потом разберётесь между собой, не забывайте, что у нас гость. Барти цокает языком, но подчиняется, Беллатриса тоже остывает, хотя продолжает прожигать Крауча злобным взглядом. Тома такой исход устраивает, и он переключает всё своё внимание на меня. К счастью, черты его лица не искажены какими-либо отрицательными эмоциями, он не излучает недовольство или злобу, как в нашу последнюю встречу, и спокойный тон, которым он начинает говорить, ненадолго усмиряет моё беспокойство. – Ты задаёшься вопросом, почему оказался здесь, – он слегка склоняет голову, отчего волна гладких каштановых волос касается линии бровей. Я тихо прочищаю горло и отвечаю, радуясь тому, как ровно звучит мой голос: – Я пытался узнать у него, но он упорно молчал, – киваю в сторону Барти, которого, кажется, происходящее мало интересует. Он словно выполнил свою часть задания, и теперь сидит, закинув ноги в туфлях на соседний стул, и скользит безразличным взглядом по потолку. Однако моя реплика отвлекает его от этого занятия, и я вижу, как вздрагивает уголок его рта в намёке на кривую улыбку. – Скажем так: в этом мы были друг с другом солидарны. Он явно намекает на моё нежелание выдавать того, кто сливает Ордену информацию о крестражах, а я лишь устало вздыхаю. Со стороны Реддла раздаётся одобрительное хмыканье: он ставит локти на стол и соединяет кончики растопыренных пальцев, но я опережаю его очередной вопрос: – Но что мне больше всего интересно, так это то, как ему удалось выследить меня. – Где же ты, интересно, столько смелости набрался? – вкрадчиво произносит Белла, после чего покидает своё место и приближается ко мне. К слову, запас этой самой смелости очень быстро иссякает, когда волшебница опирается ладонью о спинку стула и нависает надо мной. Тяжёлые пряди волос соскальзывают с её плеч, от них на скулы падает неровная тень, а взгляд исподлобья – холодный и безжалостный, как у кобры – заставляет кровь стыть в венах. – Я помню тебя совсем другим, Поттер, – острый ноготь проходится по моей щеке, отчего я едва заметно дёргаюсь, – запуганный мальчишка, прячущийся за спинами родителей, и что с тобой стало? Дерзишь при любом удобном случае, словно мы – кучка недоумков, которая ничего не сможет сделать с тобой! На долю секунды мне кажется, что Белла готова сомкнуть пальцы на моём горле, но Реддл останавливает её: – Хватит! Белла, оставь нас! По её лицу проносится тень чистейшего изумления, она резко распрямляется и оборачивается, благодаря чему я могу увидеть Тома, который поднялся со стула. Опираясь на разведённые ладони, он сверлит Лестрейндж сердитым взглядом, и та нехотя, но повинуется. Тряхнув роскошной гривой волос, она стремительно покидает зал, и быстрый стук её каблуков ещё некоторое время слышится за дверью, пока вовсе не стихает. Даже Барти уже не выглядит таким расслабленным: да, он по-прежнему демонстрирует своенравность, сидя совершенно не так, как подобает аристократу, но кое-что изменилось. Он прижимает кулак к губам в задумчивом жесте, и только слегка прищуренные глаза внимательно фиксируют любые изменения в настроении Реддла. Тот ещё некоторое время смотрит на дверь, за которой скрылась Белла, после чего переводит взгляд на меня. – Скажи, Гарри, о чём ты сейчас думаешь? – спрашивает он, плавно садясь обратно, и подпирает висок подушечками пальцев, а я теряюсь на несколько мгновений. Вопрос совершенно неожиданный, но Том вряд ли шутит, и хмурый вид Барти только подкрепляет мою уверенность в серьёзности происходящего. – О том, что сейчас я по определению должен бояться, – честно признаюсь, чем удивляю сам себя. Крауч хмыкает, не глядя в мою сторону, а Реддл коротко смеётся, и от этого я начинаю нервничать. Если раньше я считал, что пропал, оказавшись в доме Барти, то теперь понимаю, что это были ещё цветочки. Ягодки появились сейчас, и самое страшное, что я не знаю, ядовитые они или нет. Том плавно откидывает голову назад, прижимаясь затылком к высокой спинке своего стула, больше похожего на своеобразный трон, снисходительно смотрит на меня, пока вновь не начинает говорить, и в его тоне нет ни капли враждебности: – Единственное, что ты должен бояться сейчас, это неизвестности. Я прекрасно понимаю твоё положение: жгучее желание отомстить привело тебя в совершенно неожиданное место, множество вопросов одолевает твой разум… Он замолкает и явно не думает продолжать, по его лицу блуждает тень любопытства, и я запутываюсь полностью и бесповоротно. Наша последняя встреча ясно дала понять, что в следующий раз дело вряд ли обойдётся простой беседой, но именно это сейчас и происходит. Ночь сюрпризов, ничего не скажешь. В какой-то момент, явно не выдержав, Барти опускает ноги со стула и одёргивает пиджак. – С вашего позволения, Мой Лорд, – дождавшись одобрительного кивка, он обращается уже ко мне: – Древняя магия, Поттер. Очень-очень древняя и оттого работающая безотказно. Мне не хватало только частицы твоей сущности, чтобы получить возможность узнать твоё местоположение в любое время дня и ночи. Я не понимаю, куда он клонит, но то, что слышу, звучит нехорошо. Пальцы судорожно сжимаются, и я радуюсь, что никто не видит моих рук под столом, но лёгкая паника наверняка отражается во взгляде, раз Крауч расплывается в нехорошей улыбке и триумфально щёлкает пальцами. – Однако мне даже не пришлось напрягаться, ведь ты упростил мою задачу. Помнишь нашу встречу в Лютном Переулке? – я сжимаю челюсть до боли в скулах и не могу сказать ни единого слова, что, в принципе, для Барти не столь важно. Он уходит в раж, упиваясь собственной находчивостью, а я краем глаза отмечаю тонкую ухмылку на губах Реддла. – Мне не составило труда выдернуть волос из твоей головы в подходящий для этого момент, – на этих словах он многозначительно ведёт бровями, – а дальше всё было просто! Осознание обрушивается на меня чередой картинок, они мелькают перед взором, как страницы быстро пролистываемой книги, складываясь в цельную мозаику: вот наша встреча в Лютном Переулке, тот сумасшедший поцелуй, во время которого Барти, по всей видимости, и выдернул волос. Затем трансгрессия в Лондон накануне путешествия во Францию, неожиданное появление Пожирателя, и так далее. Вот как им удалось разгадать наш обманный манёвр и выследить меня, а дальше нужно было дождаться, когда я буду наиболее уязвим. Чёртов Петтигрю, хотя, причём тут он, если я сам виноват?! Во всём случившемся повинен только я: ведь это именно я искал встречи с Барти, чтобы узнать адрес Питера. Тогда я побоялся спросить его у Снейпа, ведь он мгновенно заподозрил бы неладное. Святой Мерлин, да уж лучше бы было так! Барти, которому я за каким-то чёртом поверил, с самого начала действовал по определённому плану, используя меня в корыстных целях Реддла. Я совершенно немыслимым способом купился на его нестандартное, обособленное от других Пожирателей поведение, на его, якобы, «игры» за спиной Тома, даже не подозревая, что всё это время Крауч как раз таки играл исключительно по его правилам! Только для Реддла, ради Реддла, так правдоподобно изобразив интерес ко мне – интерес, которого и в помине не осталось. Глядя сейчас на хладнокровного Барти, я едва ли могу поверить, что всего несколько минут назад именно этот человек так самозабвенно целовал меня, что всё это – неправда, для убедительности завёрнутая в броскую обёртку сумасшедшей страсти. И всё это – с одной целью. Заслужить признание со стороны Тома, вернуть его благосклонность, доказать свою бесконечную преданность. Крауч добился своего, ведь сейчас в гостиной нет ни единого Пожирателя, кроме него. Самого приближённого. Как жестоко я ошибался, как был прав Снейп и как я себя ненавижу. – Что вам нужно? – глухо отзываюсь, и мой голос ломается, но мне сейчас совершенно всё равно. Я раздавлен могильной плитой слишком страшной правды, даже любопытство, вызванное переменами в поведении Реддла, отходит на задний план. Словно сквозь густой туман я вижу, как он выходит из-за стола и приближается к каминному порталу, как Барти провожает его преисполненным восхищением взглядом с каплей упоения собственной гениальностью на дне карих глаз. Том проводит бледной ладонью по мраморной полке, смотрит на затухающий огонь и, наконец, поворачивается ко мне. Его высокая фигура, завёрнутая в струящуюся чёрную мантию, кажется, излучает величие: да-да, именно величие. Не высокомерие, не заносчивость, а величие, чей мягкий свет почти виден взору, а может, дело в тусклом отблеске живого огня. Это человек, который прошёл долгий и сложный путь, не лишённый страха, сомнений, злости и жестокости. Было и безумие, отразившееся в беспощадности по отношению к тем, кто был предан его воле. Но безумие прошло, так же как и злость со страхом, как разочарование в сопернике, осталась лишь непоколебимая уверенность в собственных поступках, в дальнейших действиях и, возможно, в завтрашнем дне. – Я хочу предложить тебе сделку. И тут туман рассеивается. – Вижу, ты удивлён, – уголки его рта выгибаются в лёгкой улыбке, когда я предсказуемо округляю глаза, – однако у меня действительно есть предложение, как разрешить ситуацию. Реддл делает паузу, и боковым зрением я замечаю движение со стороны Барти: он покидает стул и останавливается возле одного из высоких окон. Тяжёлые портьеры тёмно-изумрудного цвета сдвинуты вбок, благодаря чему видно по-прежнему тёмное небо, на которое наверняка смотрит Крауч. Он соединяет руки за спиной и замирает в таком положении, Том окидывает его мимолётным взором, прежде чем вернуться к разговору: – Посуди сам, – с выражением произносит он и обводит рукой гостиную, словно вокруг нас расставлены живые доказательства разумности его предложения, – то, что происходит сейчас, ни к чему хорошему не приведёт. Вы гонитесь за частями моей души, я – за вами. Вы можете забрать их все, но вряд ли придумаете, как уничтожить хотя бы один. Ты до бесконечности будешь чувствовать, что я дышу тебе в спину, угрожая жизни. Если случится война, погибнут люди с обеих сторон, но какой в этом смысл? Зачем ненужные жертвы, если всё можно решить гораздо проще? Я начинаю грызть ногти, старательно ища подвох в интонации Реддла или выражении лица, однако всё тщетно: его губы не стремятся растянуться в одной из особо коварных улыбок, а взор карих глаз чист, как небо за окном. Однако я не спешу верить – я слишком сильно обжёгся на последнем опыте доверия Пожирателю Смерти. Поэтому я скрещиваю руки на груди и требовательно смотрю на Тома поверх очков: – Не думай, что тебе удастся так легко обмануть меня. Я знаю, что внутри меня живёт часть твоей души, было время догадаться. Ты не посмеешь тронуть меня, пока не найдёшь выхода из положения, и насколько мне известно, поиски не столь успешны. Поэтому не стоит говорить об опасности, которая грозит моей жизни, потому что это не так. Пока жив я, жива часть твоей души, и это даёт мне небольшое преимущество. Посему, твоё предложение должно быть действительно достойным. Так в чём оно заключается? Я с достоинством встречаю откровенно изумлённый взгляд Реддла и чувствую, как высокомерно выгибаются собственные брови. Едва воцарившуюся тишину разрезает высокий смех Барти, который в порыве внезапного веселья запрокидывает голову. Он разворачивается на каблуках и прислоняется к подоконнику, скрестив лодыжки, а его озорной взгляд проходится по моей фигуре. – Беллатриса была права, ты действительно изменился, – выдыхает он, не скрывая откровенного сарказма в интонации, но быстро успокаивается, хотя смешинки не спешат исчезать из его взора. Реддл прощает ему этот эмоциональный всплеск, хотя я не представляю, что тому причина: дьявольское терпение или восстановленная репутация Крауча. Том плавно пересекает расстояние между камином и столом, опирается ладонями на спинку одного из стульев, а я в который раз поражаюсь непроницаемости выражения его лица. Барти превращается в недвижимую статую (хоть и не перестаёт ухмыляться), отчего складывается впечатление, что он давно в курсе нового плана Реддла. – Что же, этого следовало ожидать. Подобная осведомлённость только упрощает мою задачу. Том отодвигает облюбованный стул и с достоинством садится на него. Закинув одну ногу на другую, он складывает ладони на колене и чётко произносит: – То, что я предлагаю, принесёт нам обоим взаимную выгоду. Орден возвращает мне украденное кольцо, и я навсегда оставляю вас в покое, но есть одно «но», которое ты так любезно озвучил. – Часть твоей души внутри меня, – эхом откликаюсь, медленно покачивая головой с деловым видом. Я не успеваю удивиться собственному поведению – сейчас, откровенно говоря, не до этого, – но ощущение сюрреализма сегодняшней ночи не спешит покидать меня. Видимо, именно из-за этого я так странно реагирую на происходящее и спокойно нахожусь в двух шагах от Реддла. – Именно, – кивает он и немного повышает голос, придавая своей речи ещё большую внушительность, – однако ты слегка ошибся, когда предположил, что я не нашёл решения данной проблемы. На гладкой поверхности моей невозмутимости образуется тонкая трещина: едва заметная для глаза и не опасная, но щекочущая нервы. Я сглатываю и, не расцепляя скрещенных рук, сжимаю в кулаках ткань своей рубашки. Реддл отнюдь не выглядит так, словно вот-вот выложит передо мной правду, в которой выяснится, что мне придётся умереть. Нет, он выглядит настолько собранным, серьёзным и адекватным, что мне хочется потереть глаза, чтобы убедиться, что происходящее – не обман зрения. Ведь я ни разу не видел него таким, более того, не предполагал, что он может быть таким. – Решение есть, но для его претворения в жизнь необходимо твоё прямое участие. Конечно, я мог бы прибегнуть к помощи Империо и проникнуть в твой разум, подчинив его своему контролю, но есть маленький нюанс: ты должен быть в сознании и, что самое главное, хотеть передать инородную часть души определённому предмету. Реддл замолкает и просто смотрит на меня, ожидая реакции на услышанное, но я не знаю, что и думать, не то, что говорить. В голове – самая настоящая каша из догадок и фактов, я запускаю пальцы в волосы и сжимаю пряди, силясь докопаться до истинного смысла происходящего. – Я вряд ли поверю в то, что ты можешь так просто взять и отступиться, даже со всеми крестражами на руках, – недоверчиво бурчу, подозрительно прищуриваясь. Спина затекает, сидеть на стуле становится невозможно, я рывком встаю и начинаю ходить туда-сюда перед камином, совершенно позабыв, где я и с кем разговариваю. – Но даже если я каким-то немыслимым образом поверю, то где гарантия того, что когда я выполню твою просьбу, ты не тронешь меня? Лишённый части твоей души, я не буду представлять ценность, и ты с лёгкостью попытаешься уничтожить меня, а заодно и Орден. Что насчёт Пророчества, в конце концов? Там чётко говорится, что один из нас должен убить другого. Прислонившись боком к порталу, я устало смотрю на двух волшебников. Дело вовсе не в физической усталости, хотя голова потихоньку начинает наливаться свинцом от недостатка сна, а в том, что я устал от бесконечных загадок. Раньше было значительно проще: Реддл хотел убить меня, я – уничтожить его. Сейчас же всё так запуталось, что я вряд ли смогу отыскать конец в огромном клубке его тёмных тайн. Том касается лба подушечками пальцев и прикрывает глаза на несколько секунд, как если бы у него болела голова, а когда он отвечает, я с удивлением слышу в его голосе не меньшую усталость, чем испытываю сам: – Пророчество необязательно должно сбываться, это факт. Я был худшего мнения о тебе, но ты оказался умнее, чем я думал, – убрав руку от лица, он открывает глаза, и я встречаюсь с взглядом умудренного нелёгким опытом человека, который внезапно разочаровался во всем, что когда-то ценил. Это сбивает с толку, но я не позволяю себе попасться в очередной капкан. Вполне вероятно, он пытается меня запутать. – Но в твоих руках, считай, вся Англия! – я не удерживаюсь и всплескиваю руками. – Ни для кого не секрет, что Министерство Магии подчиняется только тебе, как ты можешь взять и бросить всё это?! Что ты будешь делать после того, как я соглашусь, и всё закончится? Барти недовольно вздыхает и отворачивается, скользя скучающим взглядом по стенам: ему явно надоело слушать мои бесконечные доводы. Мне до безумия хочется прокомментировать его поведение, но я из последних сил сдерживаю себя, и очень кстати. Реддл начинает терять терпение: прежде серьёзный и рассудительный, он неприязненно кривит уголок рта, взгляд становится цепким, а в интонации появляются стальные ноты. – Вопрос не в том, что я буду делать потом, а в том, что следует сделать сейчас. Я проявляю поразительное великодушие, спокойно беседуя с тобой, хотя с лёгкостью мог бы запереть тебя здесь и держать до тех пор, пока Орден не вернёт мне мой крестраж! Последние слова, произнесённые повышенным тоном, тают в воздухе, и липкое чувство страха возвращается ко мне. Действительно, что стоит Тому выполнить всё то, что он только что перечислил? Когда он рывком поднимается со стула, я вздрагиваю и напрягаю плечи, мысленно желая сделаться как можно более незаметным. Он приближается ко мне, пригвождая к месту тяжёлым взглядом, свет от последнего всполоха огня в камине проносится по его заострившемуся лицу. Становится холодно, хотя и раньше в зале было не слишком тепло, но сейчас это ощущается явственнее. Я рефлекторно отклоняюсь назад, моментально ощущая, как край каминной полки впивается в спину чуть ниже лопаток, и не знаю, чего ожидать. На короткий миг я успеваю заметить почти интерес на лице Барти, но потом все мои мысли занимает один лишь Реддл. Он останавливается в шаге от меня, грозный и опасный, но не спешит предпринимать что-либо. Ему вполне достаточно взглянуть на меня своими холодными глазами, которые не спасает даже тёплый оттенок радужки, и жёстко произнести: – Я ясно дал понять, что предлагаю наилучший выход из ситуации, теперь выбор за тобой. Либо ты соглашаешься на мои условия, либо мы расходимся ни с чем, но учти: я перейду к весьма активным действиям. Я был весьма терпелив, сдерживая собственную ярость, но всё очень быстро изменится. Начнётся война, Поттер, самая настоящая война, и куда бы ты ни отправился, где бы ни спрятался, она будет следовать за тобой по пятам. Меня ничто не остановит в желании вернуть то, что было украдено, и если ты потом захочешь принять моё предложение, я не буду тебя слушать. Твой единственный шанс будет утерян, а я окончательно разочаруюсь в тебе. Поэтому ответь мне: ты готов к такому? Готов принять на себя груз ответственности за каждую жизнь, которую я оборву? Зато всё будет крайне ясно: вот чёрное, вот белое, никаких недомолвок и тайн, только твоя душа будет спокойна? Он смотрит на меня, не моргая, и этот взгляд гипнотизирует, забирается под кору головного мозга, и мне кажется, что я вижу всполохи кровавых картин: дым, вспышки заклинаний, крики и люди-люди-люди, множество людей, раненых и убитых. Ужас затопляет сознание, по телу пробегает судорога, я с величайшим трудом заставляю себя зажмуриться и отшатнуться, больно ударившись локтём об угол полки. Жуткие картины рассеиваются, я трясу головой, попутно задаваясь вопросом, что это, чёрт возьми, было? Как бы я ни хотел, но комната с ухмыляющимся Барти и победно улыбающимся Реддлом никуда не исчезает. Сердце громко стучит в висках, ноги отказываются держать меня, когда я, сделав несколько шагов вдоль камина, прислоняюсь спиной к деревянной панели на стене. Теперь Том находится на расстоянии, что вселяет лёгкое спокойствие, благодаря чему я могу хоть немного утихомирить взорвавшиеся эмоции. – Я даю вам три дня на размышления. Не думайте обмануть меня или вернуться в Хогвартс: за штабом Ордена установлена круглосуточная слежка. Если я узнаю, что вы в замке, то приду туда с армией. Поверь, я смогу собрать её в рекордно-короткие сроки. Однако я даю гарантию: никто не посмеет тронуть вас в эти три дня при условии, что вы останетесь на площади Гриммо. В ночь с четверга на пятницу я буду ждать вас на мосту Ватерлоо. Это ясно? – Предельно ясно, – нехотя выдавливаю из себя, Реддл сухо кивает и обращается к Барти: – Отдай Поттеру его палочку. Крауч удивлён не меньше моего. Он неуверенно проводит большим пальцем по лацкану пиджака, словно сомневаясь, но вид у Тома – серьёзнее некуда, и Барти приходится подчиниться. Скривившись от смеси недовольства и презрения, он демонстративно ныряет ладонью в потайной карман и резко бросает палочку в мою сторону. Она стремительно пересекает зал, я ловлю её и не могу поверить собственным глазам. Пока я пребываю в состоянии лёгкого шока, Реддл просит Барти позвать Нарциссу. Тот поджимает губы, недовольный тем, что им помыкают, как прислугой, но всё же выполняет просьбу. Спрятав руки в карманах брюк, он с гордым видом покидает зал. Прежде чем Барти успевает вернуться, Том отходит к высокому комоду и достаёт что-то из верхнего ящика, я же переминаюсь с ноги на ногу, неуверенно поглядывая на собственную палочку, готовый в любую секунду дать отпор. К счастью, мне не приходится делать ничего подобного: Крауч возвращается через минуту с Нарциссой. Том отдаёт ей небольшой предмет, который достал из комода, и кивает в мою сторону, вызывая у меня подозрения определённого рода. В это время Барти с противным звуком отодвигает один из стульев, не жалея дорогого паркета, падает на мягкое сидение и закидывает вытянутые ноги уже на край стола. Я успеваю заметить его долгий тяжёлый взгляд, которым он провожает меня, стоит мне послушаться Нарциссу, указавшую на дверь. Реддл отходит к окну и не оборачивается, когда за нашими спинами закрывается дверь. Никто не встречается на пути, пока я следую за волшебницей, уверенно ведущей меня через свой дом. Я мельком оглядываюсь по сторонам, едва фиксируя роскошное убранство, и хмурюсь в непонимании, когда мы спускаемся по широкой лестнице и приближаемся к выходу. Нарцисса открывает дверь и жестом предлагает мне выйти первым, я слушаюсь и замираю на пороге, не зная, что делать дальше. – Это тебе пригодится, – сухо произносит она, протягивая мне ту самую вещицу, которую ей дал Том. Я успеваю заметить легчайшее беспокойство, мелькнувшее в красивых глазах Нарциссы, когда она осмотрела меня с ног до головы. Этот взгляд вполне уместился в рамках приличия, которым учат в аристократичных домах, но в то же время в нём было что-то странное, что заставило меня внимательно прищуриться. Так мать смотрит на ребёнка, который одет не по погоде. С одной стороны, это вполне ожидаемо, ведь мои куртка и джемпер остались в доме Барти, и я сейчас в рубашке и джинсах, но с другой… С чего Нарциссе так смотреть на меня? Впрочем, она с лёгкостью возвращает своему лицу бесстрастность: поправив длинные светлые волосы, потревоженные дуновением ветра, она с достоинством приподнимает подбородок и более не смотрит в мою сторону. – Советую поспешить, портключ сработает с минуты на минуту, – изящная ладонь указывает в сторону ворот, за которыми виднеется прямая дорога, и я только сейчас вспоминаю про предмет в своей руке. Я смотрю на изрядно поношенные карманные часы без цепочки, потом перевожу взгляд на Нарциссу, но она никак не реагирует на это. Она так ясно напоминает мне статую, высеченную из мрамора искусной рукой скульптора, и дело не только в отсутствии эмоций, но и в завораживающей красоте. Зачем-то кивнув, я сжимаю портключ в ладони и быстро спускаюсь вниз по ступенькам. Пока я пересекаю просторный двор, в мыслях настойчиво всплывает картина, на которой запечатлено странное и неожиданное во всех смыслах выражение лица Нарциссы. Высокие кованые ворота сами собой открываются передо мной, я чувствую, как воздух, касающийся лица, на мгновение становится теплее: я только что оказался за пределами защитных чар. Обернувшись, я успеваю заметить силуэт человека в окне на втором этаже, прежде чем всё вокруг растает, сменившись более привычным видом улицы Лондона. Резкий порыв ветра ударяет в спину и забирается под ворот рубашки, я зябко передёргиваю плечами и осматриваюсь вокруг. Облачко пара вырывается изо рта, когда я изумлённо выдыхаю, обнаружив, что стою посреди площади Гриммо. Сжав палочку в ладони, я быстрым шагом дохожу до дома под номером двенадцать, предварительно оглянувшись по сторонам. Реддл сказал, что за площадью установлена слежка. Если это так, то слежка ведётся весьма искусно, потому что вокруг – ни души. Где-то далеко шумят машины, на краю горизонта, изрезанного прямоугольными крышами, небо начинает светлеть: наступает новое утро, и город постепенно просыпается ото сна. Я взбегаю по ступеням, уже порядком замёрзнув, и хочу поскорее попасть внутрь, но не успеваю: ручка выскальзывает из ладони прежде, чем я успеваю нажать на неё, дверь резко распахивается, и из темноты коридора показывается… Снейп, единственный, кого я больше всего хочу видеть сейчас. Он резко останавливается, едва не споткнувшись через порог, и вцепляется пальцами в косяк, но я понимаю: не для того, чтобы удержать равновесие. Так делают люди, когда вдруг сталкиваются с тем, кого совсем не ожидали увидеть: хватаются за первую устойчивую поверхность, которая попадётся под руку. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но лишь растерянно выдыхает, а во взгляде распахнутых глаз проносится целый калейдоскоп вопросов: начиная от того, как мне удалось вернуться, и заканчивая тем, невредим ли я. На короткий миг там вспыхивает злость и недовольство мной, но они очень быстро тухнут, и сам профессор будто сдувается. Плечи, закутанные в тёплую мантию, повисают, он сразу становится как-то ниже, когда прижимается виском к ладони, которую так и не убрал с косяка. Калейдоскоп в его глазах останавливается, замирает на одной-единственной картинке-эмоции, лицо разглаживается, и он просто смотрит на меня, не моргая, а я понимаю: всё, абсолютно всё становится неважно. Моё исчезновение, сорвавшийся план – всё это тает, как тьма под напором разгорающегося утра, потому что для Снейпа важна лишь одна вещь. Я вернулся живым. Использованный портключ выскальзывает из моей ладони и звучно ударяется о каменное крыльцо, когда я подаюсь вперёд и изо всех сил обнимаю Снейпа за шею. Слова, едва успевшие оформиться в мыслях, умирают на кончике языка, я до боли прикусываю собственные губы, потому что его руки смыкаются за моей спиной и крепко прижимают к себе в безмолвном обещании.