Mask off, please

Я бежал долго и упорно и промок до нитки, не пытаясь спасти ни тетрадок, ни учебников – всему хана. Финальную дистанцию дошёл пешком, дрожа и трясясь от холода, пробирающегося до самых костей и внутренних органов, и выдыхая белый пар как зимой. Думал, окоченею. Но меня хватило на всё расстояние. В комнате школьные принадлежности вывалил вместе с накопившейся в рюкзаке водой. Осмотрел вещи. Маски нет. Я затупил. Потряс рюкзак ещё, перебрал тетради, книжки, раскидал на полу по отдельности, но маски не видел. А потом вспомнил… Она осталась там! Упал на пол, прижимаясь стене и стискивая рюкзак, поджав колени, выдавливая дождь и надеясь получить тепло. А ещё там остался Филипп! Теперь уж возможны два варианта развития сюжета: первый – Филипп оставляет её на месте, второй – забирает себе. Что он наверняка и сделал! Я кричал себе не думать об этом, но мозг уже преобразовал кошмарики в достойные живописные картины воображения: вот Филипп возвращается к себе домой такой же мокрый, как и я, закрывается в тёмной комнате (я без понятия, что с освящением и почему шторы задёрнуты!), с маньячным придыханием и скользкой улыбкой (ему это просто подходит) достаёт маску, гладит её по щекам, а после жадно целует, обхватывая губами. От рисунков мозга продрог сильнее и сжался. А что если… Филипп переворачивает маску. Дурно поглядывает на внутреннюю сторону и, не думая, вдыхает запах. Мой запах. Я еле позволил дойти этому до конца. Он надевает на себя маску и липнет к губам изнутри. — А-а-а! — С дури швырнул рюкзак и полетел в ванную, включая душ и тёплую воду, подставляя горячую голову. Сумасшествие! Но даже такое возможно! Если что, Филипп, знай, ты целуешь тридцатидвухлетнего мужика, у которого есть жена и дочь! Ни в коем случае не меня… как ты сделал это сегодня… Педик. После прохладного душа мысли меня не покинули. Только одежду повесил сушиться, не убирая того бардака, что воссоздал в своей комнате. Оделся потеплее. Налил чаю и в комнате завалился на кровать. Он же сказал, вчера, что тот, кто ему нравится, это – не я, а человек, которого я навряд ли знаю. Так что же это всё значит!? Я уже начал нравиться? Он поменял свои предпочтения, и Дэнни вышел на первый план? Что он мутит!? Почему из-за херни, происходящей в его уме, страдаю я? Его это вкатывает? Издеваться над другими? Приставать к ним? Лезть с чем попало? А стоило только в себе заикнуться, что он нормальный. Он же абсолютно ненормален! Хорошо, мне срать на то, что он гей, но то, что он пиздит, меня нисколько не вдохновляет на его прощение. Почему нельзя поговорить и расставить всё по полочкам? Зачем выставлять себя дружелюбным одноклассником из параллельки, когда ты на самом деле, блять, альфа-самец и «самочек» себе завлекаешь умелым пикапом? Долбанутый на всю голову. Зачем он путает меня? И зачем я путаю себя? Да пошёл он к чёрту. — Сына, ты дома? — спросила с порога мама. — Да! Она заглянула ко мне в комнату. — Под дождь попал, да? — пожалела меня. Я лишь улыбнулся, уменьшая её переживания. — А тетрадки чего раскидал? Сушишь так? — Она принялась поднимать. — Мам, не надо. Сам разложу. — Забрал у неё из рук поднятое и ещё влажное. — Сушение работает только на полу. — С тобой всё хорошо? — обеспокоилась она, кладя руку на лоб. — Мог и простудиться. — Завтра узнаем. Не волнуйся. По взгляду отца я видел, что он собирался пошутить про «мокренькую кисоньку», но вместо этого спросил, не солгал ли я маме. Что с моим видом-то не так? Глянул в зеркало и ничего не обнаружил. Только голова ненужным забита.

***

Пришёл в школу убитым. Я не спал. Не читал. Я не помню текста. Еле как ночь провёл, не закрывая глаз. Потому что спать реально хотелось, но я не засыпал. — Слава, Фил попросил передать. — Валя протянул мне маску Дэнни. — Фил? — Я обратил на друга не сфокусированный взор. — Филипп, — твёрже повторил он, словно и переспрашивать нечего, и протолкнул мне товар. — Ты с ним вчера пересекался? — склонил голову я, не придумывая предположений. Да когда бы? Валя ушёл после репетиции. Филипп… определённо позже. — Ну, я дома с ним как бы всё время пересекаюсь, — кивнул для убедительности, но лишь усомнил меня в космическом масштабе. — Ты о чём? — не въехал я, а он не пытался объяснить. — Фил, можешь подойти, — когда все собрались на репетиции, Валя позвал Филиппа. — Чего тебе, Валька? — Он явно был в лучшем расположении духа, нежели я. Меня одного это ебёт? — Филиппинка. У нас тут разрыв системы пошёл. — Валя встал по сторону Филиппа. — Слава, позволь представить, мой брат – Филипп. Фил, это мой друг – Слава. Меня представлять нет нужды. Вот, думаю, теперь всё понятно. — А? — я сумел поднять голос. — Что, но… вы же совсем не похожи, и оба в одиннадцатом. Кто-то из вас оставался на второй год? В младших классах? — я поехал не туда. — Слава, остановись, — отдёрнул Валя. — Мы двойняшки, а не близнецы. — Двойняшки… — повторил шёпотом и быстро сравнил их, бегая глазами с Вали на Филиппа и с Филиппа на Валю. Вау, у обоих, правда, глаза голубые, и волосы одинакового цвета – тёмно-русые, если присмотреться, то и носы прямые и имеют одинаковые крылья. — Ни хуя се, — вымолвил я. Вот почему они не здороваются и прощаются. Хоть один вопрос нашёл ответ. А если вспомнить, когда я услышал Филиппа в клубе, то подумал, что голос уже слышал… должно быть, был схож с Валеным. В тот момент. Стоп. То есть это из-за Филиппа я попал в «Маскерады»? Нет, в смысле, посредственно, но это он мне рассказал о нём. Я чувствую крупную подставу. — Как-то не верится, — выдохнул я. Филипп ушёл. Валя остался. — Тебе наши младенческие фотки принести? — Ты о нём никогда не рассказывал настолько подробно, как тут сразу поверить? — Предлога не было, вот и не говорил. Фил – не самая лучшая тема для обсуждения. Если честно. — Улыбнулся Валя. — Представь, мы сидим, шикуем, и я говорю: «А, кстати, у меня ещё брат есть. Мы с ним разнояйцевые близнецы. К слову», — низко тянул гласные Валя. — Это капец был бы. — Посмеялся он, а я улыбнулся. — Не смешно? — Почему? Очень даже. — И почему ты молчал? — Валя ещё никогда не взирал на меня с таким изумлением. — Не знаю. С какой-то стороны это позорно. Сегодня ребята из первой группы принесли декорации церкви. Сообщили, что улица ещё рисуется, но сегодня они закончат. И приступят к выполнению временного жилища убийцы. Кира из второй группы принесла одеяние для Веры, девушки при церкви, и меня. Длинную чёрную робу с балахонистыми рукавами. Кира исправила – рясу. Ещё одно слово для моей пустой головы. Я примерил. Сидело отлично. — Слава, тебе только в священники, — оценила Кира. — Он уже и так Слова Божьи раздаёт. Да? — на веселье сказал Саша. — Ага, — мирно согласился я. И потом до меня дошло, что это была шутка, на которую я должен был ответить либо шуткой, либо типичным посыланием. Я не выспался на уроках. Кира ещё отдала большой крест. Потому что одного на маске мало. Играл я подобно своему состоянию – хреново, несносно, но Наташа терпела, не перебивала. Первые реплики я спустил в канализацию глухим и никчёмным голоском. Это же не обошло стороной последующие, когда я взаимодействовал с Даной или Женей, но когда передо мной появился Филипп в своей маске с открытым ртом, когда он умоляюще смотрел на меня, стоя на коленях и склоняя голову, происходило кое-что пострашнее. — В чём покаешься ты? К чему приговорить себя не побоишься? Это была чистая агрессия. Нападение. Урезание свободных путей. И это ощущали все в моём голосе, раздававшемуся по залу. — Каждый знает о моих грехах, — просительно, но при этом настолько обычно говорил Убийца. — А я боюсь жалеть себя, поэтому пусть кара свыше принесёт мне приговор. Достал. Как же он достал смотреть на меня. Разговаривать подобным тоном. Я сжал зубы. Мне было не до радостей и наслаждения. — Думаешь, у тебя есть право такое говорить? Отвращение, испытываемое мной, не имело ничего общего со Священником и Убийцей, оно относилось только ко мне и этому парню на коленях, которого больше всех поразили слова, одним произношением голосящих о его неместе рядом со мной. — Можно сначала эту сцену, — попросил я. Со второго раза ситуация не исправилась. Я только больше злился, срывался с цепей, едва удерживая нахлынувшие чувства, что раздирали челюстями и когтями изнутри, они рвали и не оставляли живого места. Когда я подошёл к крайней точке, то отпросился выйти. Меня никто не держал. Я достал сценарий из рюкзака и покинул зал, крепко закрывая дверь с обратной стороны. Спустился на лестницу. Дыхательные упражнения не уравновесили мой пошатанный внутренний мир. Тихо-тихо, всё пройдёт. Стоило мне подумать, что всё оки-доки, и начать читать текст, как речь выкатывалась в сток отходов и нетерпения. Ещё шанс. Раз-два, три-четыре. Всё в порядке в этом мире. Если я буду хорошо себя вести, то выручу ребят и себя от гнобления с разных полюсов. — Ты можешь молиться, обращаться к Богу, но он не услышит тебя, пока ты не найдёшь своего места… И не прищучишь ёбанное эго! — со злостью я кинул распечатки на лестницу, видя одно лицо. Свали уже. Не маячь перед глазами! Я закрыл глаза руками, прижимая пальцы к коже и надавливая на веки. Так ничего не получится. Никак. Ни с настолько разорванными мыслями и восприятием. Своё время я отсидел у стены, не трогая листы. Значит, это был пик. Я сокрушён. Когда вернулся, мы прогнали сценарий последний раз. Я выдавал, что мог, не стараясь. — Слава, можно тебя?.. — спросила Наташа в конце, пока мы ещё не разбрелись. — Я сегодня не спал. И, кажется, немного простудился. Поэтому извините за то, что произошло, — я попросил прощения перед всеми, но удерживал эмоции для него. Он слишком не достоин. Наташа отнеслась с сочувствием и сказала выздоравливать. Ушёл, не дожидаясь Вали, и в кратчайшие сроки вернулся домой, уже распланировав вечер. Включил компьютер, установил колонки на предельную громкость. И выплёскивал ненависть. Я выбирал самые жёсткие песни и не пропевал их, а выорывал. С такой силой, что сводило глотку, что если бы стены были немного тоньше, то соседи уже давно нажаловались. Но даже тогда бы, я не остановился. Не прекращал я и сейчас, сламывая голос, нутро, вид. Я шёл по лезвию, уставал, но не умолкал. Горло болело, язык не слушался, голос срывался на каждой пойманной ноте, превращённой после в подобие животного крика. Это – выражение моего гнева. Плавящее, деструктивное, импульсивное. Затрагивающее все части меня. Ещё до прихода родителей, я свалился выпотрошенным и изувеченным изнутри.

***

Утром проснулся от сушняка, который не исчез с первыми двумя стаканами. Потом подоспел тёплый чай, что изрезал глотку мелкими лезвиями. Я еле сдержал хриплый стон, сопротивляясь телом. Ни прокашляться, ни чихнуть. Шепнул слово, но оно не прозвучало. Повысил голос и услышал смятый отклик. Я конкретно сорвал голос. Времени хватило только на то, чтобы найти леденцы для горла. Захватил все. — Привет, Слава. — Пожал руку Вале. — Ага, — едва ли слышимо произнёс я, хотя предполагался мой обычный тон. Валя не понял, что с голосом. — Сорвал, — сухо пояснил и умолк. Валя поржал над данным фактом, но резко остановился. Похоже, моя теперешняя улыбка не удовлетворяла ничьих запросов. На каждой перемене рассасывал таблетки, слушал байки от Вали, которые помогали держаться. Но на смех меня не пробивало. Видимо, теперь я «очень странный». — Голос сорвал, — объяснился и Наташе. Её это крайне шокировало. — Поправлюсь за два дня. — Не особо уверил голосом. И общим внешним видом. — Можно, я посижу, посмотрю? — Конечно. Тогда можно мне твой сценарий или ты его не носишь? — Сейчас. — Он такой помятый, что стыдно. Только чувства стыда никакого. — Вот. — Ты ведь не будешь перенапрягаться? — Не буду. Мне нормальный голос нужен. — Хороший настрой. Наконец-то я увижу это произведение собственными глазами. Правда, без себя в главной роли. Уже забыл про человека, который по доброй воле заснял бы выступление. Его же ещё найти надо. Я обратил внимание, что все выступали без листов под рукой, не считая Наташи, зачитывающей мои слова. Как оказалось, на слуховое восприятие тема идёт тяжело. Если полностью не погружаться, то просмотр будет напрасным, не стоящим потраченного времени. И нагрузка от содержания довольно-таки сильная. Не то, чтобы я не замечал, когда перечитывал, напросто тогда я рассказывал себе историю, а сейчас её повествуют мне. На звучание реплики Священника выходили до безумия пафосными и высокомерными. Я даже по прочтению не замечал. Мне казалось, все священнослужители глаголят истину подобным образом. И вот время подошло к первой встречи священника и убийцы. Наташа не брала роль, монотонно отчитываясь, смотря на Филиппа лишь по окончанию предложения. Он тоже смотрел на неё. Вычитывал слова из памяти, играл… нормально. Но раньше было лучше. Не дотягивает до самого себя. С тяжёлыми фразами Филипп опускал голову, и надо же – смотрел на меня. Мне было трудно передать взглядом: «Твоё место на сцене. Взгляд тоже там». «Не пырься» – выходило несомненно лучше и естественней. Я прогонял его, а он отнекивался, иногда умудряясь вертеть головой. Невиданная наглость. Пока смотрел на Филиппа, пропускал все диалоги, не слышал ни чьих голосов или же шагов. Будто бы на сцене выступал один он, донося мотив действий, который невозможно уловить, будучи не им. Он даже не пытался показать, что взглянул на меня исподтишка, использовав какую-то уловку. Он смотрел напрямую, не скрываясь. В некоторой степени это вызывало омерзение. И уже не смотрел я.

***

На следующий день мне заметно полегчало. Свобода голосу. Но не вольности. Режущие симптомы останавливали, когда я разгонялся, и заставляли кашлять, причиняя мне ту ещё боль. Таблетки не уменьшали её. Из-за них только появлялось желаний выдуть воды, дабы смыть вязкий сладкий привкус. Зачем Филипп продолжает выводить меня? По мне, что, невидно, насколько меня это удручает и выводит? Может, у него с чтением лиц фигово? — Валя, расскажи о Филиппе. — Ещё на первом уроке я решился, но смог спросить лишь на перемене. Так же хрипло и тихо. Валя прифигел. Посмотрел на меня, как на невменяемого. — Что рассказать? Что он не такой долбаёб как ты? Фига даёт! Обидно даже. — Что за порывы? — голос опасного придурка превратился в голос самого жёсткого дядьки на районе. — С таким голосом только мафиози озвучивать. — Улыбнулся Валька. — Так что рассказать? Ты вроде и так с ним знаком. Да как знаком… никак не знаком. — Какой у него характер. Как родственнику, в этом плане Вале некому уступить. — Ну… — Он задумался, нахмурив брови. — Ах, — понуро вздохнул, — Фил довольно-таки скрытный. Хотя со мной говорит чаще, чем с родителями. Но с него фиг что вытрясешь. Он относится к тем людям, что без надобности заводить друзей не будут. А если и соберётся, то это будет, так скажем, проверенный человек. — Проверенный на что?.. — На ВИЧ-инфекцию? Энцефалит? Геморрагическую лихорадку? Туберкулёз? Клептоманию? Чё? — Я сам не знаю, что он подразумевал. Может быть то, что он присматривается к человеку. Каким-нибудь хитрым образом. Изучает его. — Под микроскопом? — Под рентгеном. Вообще он очень и очень закрытый. Но как-то мне сказал, что, если бы мы не были братьями, он бы со мной в жизни не заговорил. Прикинь, да? Моя гордость как личности была растоптана младшим братом. — Только старший что-то ростком не вышел. Хотя мы с Валей примерно одинакового роста, Филипп выше обоих. На немного. — А это неважно! — Что ещё сказать про него можешь? — Переключаешься, да? — не обрадовался Валя. — Тогда в его оправдание могу заявить, что он нисколько не вредный. Хоть и заявляет подобное, с небывалым убеждением. Он сдержанный. Толерантный. — Где же эти его черты, когда он со мной? Неужто растерял? — О, и недавно Фил меня спросил, как разобраться в себе. Понять и раскрыть себя. Я не сумел придумать хорошего ответа, фигни накуролесил. Я же понимал, что ему это не поможет, но он поблагодарил. К чему бы ему этим интересоваться, как считаешь? — Тоже без понятия. — Кстати, а ты почему спрашиваешь? — Чтобы попытаться разобраться. — Я растянуто улыбнулся. И закашлял. Был уверен, что сдохну на месте. Первая группа донесла декорации и принялась за последнюю – ночную сцену, которую обещали завтра или послезавтра. Сегодня я попросился выступать со сценарием. Наташа удивилась тому, что я вообще решился выйти. Предложила взять ещё отгул, но я настаивал. Своим щетинистым мужицким голосом, предоставленным на время. Нынешний священник словно явился с празднества вина, но его движения оставались чёткими и верными. А интонация… не прочитывалась из-за тона. Изредка меня пробивало на кашель, из-за которого ребята брали мини-перерывы. — Скажем Славе спасибо за это. — Посмеялся издалека Саша, но намеренно громко, чтобы я услышал. Утихомирившись, я развернулся к нему, изображая рукой пистолет и загибая указательный палец. Любимую фигуру из двух пальцев он прочитал. — На дуэль вызываешь? — спросил он. — Считай, ты труп, — глухо повысил голос я, возвращаясь к сценке. Знаком показал Наташе, что готов продолжить, а передо мной Филипп. Он начал. В каком месте он сдержанный? Разве то, что он творил, описывается такого рода словами? Но – Валя врать бы не стал. Это лишь означает, что он знает именно такого Филиппа, своего младшего брата, а не человека в маске со скверными мотивами. — Дэнни, — почти боязливо. Я поднял глаза. — Всё хорошо? — А? — Переживает что ли? — Твои слова. А, в этом дело. Я поднёс сценарий с выделенными чёрным словами, но не увидел ничего. Все они растворились, а я читал по памяти.

***

В четверг я держался не лучше, но моё состояние гласило о полном исцелении завтра. Я присутствовал на репетиции, отчитывался, следил за ходом её протекания и понимал, что остался позади всех. Мой Священник больше не видел правого дела, он сомневался в том, что делал, как притворял это в жизни, как высказывал свои мысли, и прогибался под речью Убийцы. Он жалел его. Переживал вместе с ним и сочувствовал. Разделял его вину на двоих и очернял будущее, о котором не думал. У него не было права так поступать. Убийца знал. Филипп был впереди меня, но также оставался за всеми. Мы вышли из своих ролей, включая самих себя в чужую историю.

***

Заключением стала пятница, когда все декорации были приготовлены и похвалены, выбраны конечные одеяния и утверждёны. Было готово всё. Несмотря на скромность некоторых людей, они прекрасно выступили перед одноклассниками, несмотря на то, что кое-кто вечно отлынивал, он всё равно вызубрил текст, и несмотря на то, что один человек был прекрасен несколько дней назад, он показывал ужасные результаты, которых публика не почувствовала. Она приняла выступление без остатка и аплодировала под конец. Все горели желанием выступить в понедельник. Одноклассники поддерживали громкими речами и хвалебными словами, говорили о безоговорочном поражении остальных школ. Они были готовы хоть сейчас отправиться за любыми напитками и отпраздновать, словно произошло что-то грандиозное. Я был вне торжества. Валя отсеялся со мной. — Ты справишься? — спросил он. — Определённо. Не упущу свой шанс. Ведь я уже настолько близко…