Mask off, please

В субботу попросил Артёма раздобыть хорошую камеру и заснять выступление в понедельник. Он быстро согласился, потому что офигенная видео-камера со штативом и микрофоном были у него дома. — Никаких проблем, Андед. — Отсалютировал он, будучи щенячьи рад просьбе. Я ещё раз поблагодарил его. После русского сказал Вале не ждать меня и отправился к актовому залу. На сегодня репетицию не назначали. Отметили число, как выходной день, в котором все должны расслабиться. Восстановить силы на предстоящие дела. Выспаться. Короче говоря, прилежно отдохнуть по собственному усмотрению и со своими каверзными запросами, которые у каждого выражались до боли по-разному. Я сел на пол, опираясь спиной на запертую деревянную дверь зала. Конец близко. Я пережил две недели, одну из которых прожил ради удовольствия, а вторую загубил под чистую. Не без помощи постороннего. Мы одинаково понимаем друг друга. Легко вздохнув, попытался представить, как будет выглядеть зал, наполненный людьми… и остановился. Тогда и узнаю. Сейчас я не смогу передать своих чувств, воплотить то, что родится в скором времени, могу лишь искажённо вообразить. Моя задача – не забыть представлений, что позволят создать образ Священника. Думаю, я понял, то есть, так я понял то, что хотел сказать автор. Возможно, он имел в виду нечто совершенно иное, а может, и вовсе не вкладывал смысла, а выразил то, что чувствовал в душе сам, показал свои перепутья и то, как разобрался с ними. Он раскрыл свой путь людям, чтобы они воспользовались им или наоборот отвергли и создали свой. Наличие смысла или его отсутствие определяет только автор, а то, какие выводы для себя сделали читатели, не имеет к нему никакого отношения. Он лишь писатель, воплотитель своих мыслей, дирижёр своей ямы, человек, у которого есть лишь одна, своя, жизнь. Другое не принадлежит ему. Умы прочитавших сами подведут итоги, решат, кто прав, а кто следует тёмному пути, увидят свой смысл, который не может быть у кого-либо ещё. Я снова не прикасался к сценарию. Старался увидеть картину глазами несуществующего священника, пытался смотреть, как он, думать, анализировать, производить умозаключения; ведь пока я веду диалог, его голова не должна пустовать. В ней должна происходить переработка слов, отбор наиболее нужных. Я должен видеть, почему он выбрал именно их, почему расставил в таком порядке, почему продолжает говорить их тогда, когда потерял всё. Я просто должен.

***

Заключительную репетицию провели в воскресенье. Как полагается в костюмах, масках, с меняющимися декорациями и правильным выходом на сцену. Переставлять декорации попросились те, кто не хотел сидеть в зале и желал увидеть перевоплощения за сценой, и те, кто напросто не хотел смотреть повторно, по их мнению, нудную пьесу (вслух не говорили, но по взгляду отчётливо читалось). Сначала разобрались с перестановкой окружения: как, куда поставить и смотрится ли с мест зрителей. Урегулировали. Затем сопоставили с движениями актёром на сцене. Будет неприятно, если кто-нибудь запнётся, упадёт, наведёт шума. Решили метаморфозы, происходящие на сцене, скрывать от зрителей длинным занавесом. Идёт окончание одной сцены, актёры остаются на месте, занавес всё скрывает, актёры уходят, не мешая преображению, занавес «поднимается». Перешли на практику. Я играл никак. И не пытался этого исправить. Я впервые ощутил подлинную пустоту в голове, отсутствие собственных мыслей, переживаний, раздражения и приятности. Я выговаривал текст так, словно впервые увидел. В своей голове, принадлежавшей Священнику. Это было то самое. Наташа переживала за меня или же за мою игру, но ничего не говорила и надеялась. Я не обнадёживал её. В конце репетиции мы привели зал в порядок, подходящий для приёма гостей. Прибрались на сцене. Поравняли стулья. Задёрнулись все шторы на окнах. Наташа ещё раньше получила разрешение на использование света над сценой. Задумка в том, что над сценой будет свет, в зале он будет напрочь отсутствовать. Перепроверив каждую мелочь, мы собрались около Наташи, как в первый день. — До половины второго собраться на этом же месте, после будут запускать людей. — Прямо на месте прохода? — переспросил Саша, вызывая улыбки. — Честно, можно хоть на занавесе, лишь бы находились здесь, — забавляясь, ответила Наташа. — Даже не знаю, что сказать… если облажаемся, то облажаемся. Ничего не поделаешь. — Ну уж нет. Мы что, зря пахали? — включился Женя. — Завтра узнаем, зря или нет. — Всё зависит только от нас. — А если получим неуд, значит, недостаточно старались. — Хрен там, я покажу всё, что могу! На бодрой ноте мы расстались. Видимо, отец с мамой договорился о том, чтобы не трогать меня перед выступлением. Но мама оказалась настроена более наивно и не сдержалась. Она хотела что-то сказать, но замолчала, вытянув кулак. Отец был на взводе не меньше её. — Ох, женщина, — шутливо вздохнул он. А она как подросток смотрела на меня, ожидая принятия или отвержения. Я уверенно стукнул кулаком по её маленькому кулачку и напомнил, что после принесу запись выступления, которую она тоже посмотрит. Вообще, посмотрим вместе. Закрывшись в комнате, я открыл окно, впуская много холодного воздуха, от которого и продрог моментально, выключил компьютер и подхватил упавший от резкого порыва ветра сценарий. Сегодня я наконец-то смог его прочитать от начала и до конца от лица персонажа.

***

После шестого урока уже известной группой понеслись вниз по лестнице. На повороте в актовый зал, я сбавил темп и подхватил Валю за плечо: — Скажи, что я попозже подойду, — я произнёс это достаточно громко в гуле убегающих младшеклассников, так что был уверен, что он расслышал, и побежал к выходу. — А ты куда? — опешил Валя. — Перекурить! — По-своему. Без куртки я выбежал на улицу и побежал за здание школы, дабы не быть услышанным. От влажного холода тряслись коленки, усиленно сокращались мышцы, мёрзли пальцы, но это не помешало мне достать телефон с наушниками, которые я против своего принципа взял ради сегодняшнего дня. Сенсор ещё реагировал на ледяные прикосновения, и я нашёл новую песню в плейлисте. Заткнул уши и включил её. Высокий голос и глухая гитара медленно начали согревать. Я закрыл глаза, вслушиваясь в изменения, происходящие в песне. Солист запел. Медленно. С надлежащей расстановкой. Между его строчками выступал ещё один – глухой и более неразборчивый. А я отсчитывал момент, с которым песня полностью изменила направление: — Say anything! Say anything! Say anything that could make this all okay! Take it away! Take it away! Take away all of this emptiness I feel! Даже не представляю, насколько громко я пел припев, но, предполагаю, с обратной стороны наверняка услышали. Меня это не смущало, и я продолжил. Давать волю себе, позволять чувствам расти и проявлять голосу себя в полной мере. Я прокрикивал только припев. И не один раз. Пока не был полностью удовлетворён и освобождён. Когда я забежал в школу, местные часы показывали 13:28. Попадос. Я поспешил. Лестницу уже заполонили, но я протиснулся между людьми и думал, как изобретательней преподнести тот факт, что я «тоже актёр». Уже выдумал интонацию, но на дверях встретили одноклассники, пропихивающие меня внутрь раньше, чем я успеваю хоть как-то объясниться, и приговаривающие: «Быстрее. Времени скоро не останется». В зале на первых рядах уже сидели люди. Должно быть те самые «дядьки и тётки». С другой стороны директор и замдиректора. Но я пронёсся между ними так быстро, что не посчитал нужным здороваться, и залетел за занавес, встречая удивлённые пары глаз. — Здрасть. — Широко улыбнулся я. Ребята уже переоделись. — Слава, ты чего опаздываешь? — расшумелась Наташа. — Не, неправда. — Я выставил указательный палец, приводя дыхание в порядок. — Когда я поднимался… было только двадцать восемь минут. — Пару раз глубоко вздохнул и выдохнул. — Фуф, наконец отдышался. Ты что-то говорила? Она ещё изумлённо рассматривала меня. — За маской красных щёк видно не будет, — заранее ответил я, представляя, как выгляжу. — С вами только переживать можно. — Опустила плечи, а потом собралась с духом. — Я напутствие давала, а тут ворвался ты. — Улыбкой извинился. — Хрен с этой удачей… — Ты же девочка, — охнул Саша, — а такие слова говоришь. — Мне сейчас не до правил приличия. Переживаю и вся на взводе… Мы можем надеяться только на себя, на свою работу. На свои силы. Тем более мы много старались. Это уже заведомо не может получиться плохим. — Кивнула она. — Но, если кто-то забудет слова, не паникуйте, не мямлите, не смотрите по сторонам. Рядом будет Митя, у него сценарий. Он напомнит, если что. Только не нервничайте. — Тяжелее прибежавшего меня задышала Наташа. — По-моему, видно, кто тут самый нервный. — Прекрасное чувство не покидало. — Спасибо за честность, Слава. И иди, переоденься. — Она указала на каморку. — С самого интересного выгоняешь, — буркнул я и скрылся за дверью. Что уж там, я тоже нервничаю. Кинул рюкзак ко всем остальным. Снял рубашку и не обнаружил на вешалке свободного места. Повесил поверх чужой рубашки. Не убьют меня за это. Хорошо, хоть додумался надеть чёрные брюки, и мне свезло иметь чёрные кроссовки. Но стоит мне вскинуть руки, как ряса поднимается, и чудесная обувь оголяется. Это что за священник такой модный? Паркурщик или брейкдансер? В рясе это особенно привлекательно выглядит. Посмеялся. Заглянул в грязное зеркало, облапанное всеми. До сих пор красный. Но какая рожа довольная. Пожалуйста, пусть мой голос со счастья не сорвётся, потому что весёлый священник – это не тот, кого я себе представил. Я не хочу запороть образ, из-за которого перетерпел столько переворотов. Поправил волосы. Достал маску и приложил к лицу. Золотой прекрасно сочетается с чёрным. Блин, про крест забыл. Будь цепочка толще, и был бы священник-гангстер. «Батюшка, Вы с какого райончика, а?». Думаю, хватит извращаться над образом, а то на сцене не сумею остановиться. — Ты играешь не только для зрителей, но и для себя, — возникший голос Филиппа не был неожиданным или внезапным. Я даже не испугался. — Знаю, — твёрдо сказал я, выходя из каморки, в которой остался Филипп. Ребята делали последние фотографии. Умудрились защёлкать меня, защёлкаться со мной и всем рабочим составом. — Держи, — Наташа протянула микрофон, — первооткрыватель. И я вспомнил о своём местопребывании. По ту сторону стоял дикий галдёж, от которого отгораживал плотный занавес. — Переживаешь? — напряжённо спросил Женя. — Если да, ты скажи, — подступил Саша, — мы успокоим. Мы-то можем. — Слишком много кивков на такое короткое предложение! — Are you fucking kidding me? — легко спросил я, надевая маску. — Вы больше меня трясётесь! Я долго думал, кого же они мне напоминают, и сейчас понял – опоссумов из «Ледникового периода». Поразительное сходство. — А, может быть, это ты проецируешь на нас свои проблемы? — Саша заговорил умными словами. — Ну точно нет. — Ребята, затихаем, — зашушукала Наташа. Свет в зале поочерёдно тушили. Прежде, чем выйти на сцену, я оглядел ребят, но не увидел Филиппа. Скрытность проявляет? Заметив мою остановку, ребята подняли большие пальцы вверх, удачливыми взглядами посылая меня дальше по сцене. Всё получится. Я вышел вперёд. Декорации внутреннего помещения церкви оставались позади. Красный занавес ещё закрыт. — Прошу внимания, — заговорил директор. Значит, скоро начнётся. Но кто же знал, что она настолько растянет своё вступление! Женщина, Вы даже не участвовали в создании этого проекта, куда же со своими словами лезете? Она базарила так долго, что я устал стоять. Сделал пару приседаний, наклонов, встряхнул руки и принял позу уставшего очевидца, установив одну руку на талию, а второй как бы отсчитывая щелчками секунды. Ребята за сценой просили прекратить, потому что не ручались за свой смех. Будто бы мне не смешно! — И так, — гордости не занимать. Я выпрямился, опуская руки. — Вашему вниманию представляется работа одиннадцатых классов – пьеса «Носим маски»! Таки теперь это официально пьеса. Со всего зала посыпались аплодисменты, а занавес разошёлся в стороны. Я стоял неподвижно, осматривая всю ту массу, что сидела передо мной, а ещё дальше стояла, потому что мест категорически не хватало. Всё их рассеянное внимание было обращено на сцену. На меня, в меньшей степени на декорации. В проходе ближе к сцене стоял штатив с камерой и сидящим Артёмом под боком. В относительной темноте я разобрал и его улыбку. И почему всем так весело? Это нисколько не радостное произведение. Хлопки постепенно исчезли, предоставляя вершить действие мне: — Ваши грехи подобны сорнякам – растут без повода повсюду. Им дай свободу – не укротишь, обречёшь на уничтожение – раззадоришь ядовитый смех. Это было то самое исполнение, которое до безумия понравилось Наташе, носящее особенное чувство, которое мне не нужно было забывать. Потому что оно тоже относится к Священнику. Идеальному священнику, которого люди видят в начале, с которым общаются прихожане, которому ведают свои секреты и напросто доверяют больше, чем себе. Но на протяжении повествования Священник не остаётся идеальным. Он растёт. Изменяется. С тусовкой и переменой персонажей, иногда удавалось переговориться парой слов с попавшимися. Я нервничал, как и все, но был настолько возбуждён ролью, что не замечал этого. Еле заставил себя посмотреть часть разговора Детектива и Полицейского, где Валя и Саша играли изумительно. Они отлично прогрессировали с первого дня. Вообще, все играли потрясающе. Или просто я не замечал за ними косяков, потому что был погружён в иную вселенную. Да и это ли важно? Я верил им. Их словам. Как верил себе и Священнику, что со встречи с Убийцей начал своё преображение. Но особо видимым оно стало тогда, когда Убийца рассказал в открытую о своих грехах. До этого он приходил на исповедь с расплывчатыми откровениями типа «Я сделал плохое», «Погрузился в грех», «Потерял свет», но уже тогда Священник всё прекрасно понимал. Агрессивный священник, несущий в себе злобу и гнев. Первым с себя маску сорвал Убийца, смотря на Священника лицом искажённым болью, горечью, ненавистью к себе и сожалением к преступлениям, что украли чужие жизни. Когда он смотрел на свои руки, они дрожали, всё его тело содрогалась и ломилось на глазах, как личность человека, терзаемая кошмарами и мысленным распятием. Когда Убийца просил о прощении и каре, Священник испытывал отвращение и не даровал ничего, кроме иронии и кислоты, опуская того ещё ниже, заставляя его окунуться в самый ад. Потому что «церковь не примет столько грехов». Периодически для прихожан возвращался идеальный Священник, но уже не тот, немного раздражённый, недовольный, страшный и пугающий. А обернулось всё тем, что Священник вернулся к себе в лице Убийцы. Тот намерено ранил Девушку, живущую при церкви, чем заслужил наказание. — Я ведь больше ни о чём не прошу, — молил Убийца, — забери мою жизнь. Она не нужна никому. Ни мне, ни тебе, ни Богу… — его голос мелко дрожал. — Спаси меня. Познав отчаяние, Убийца протянул нож, который, почти не думая, выхватил Священник. И, не позволяя слова, погрузил лезвие в сердце Убийцы, потому что он «заслужил такой конец». Тело падает, а Священник прозревает, оборачиваясь в своё прошлое. Видя замазанные чёрные полосы, проглядывающие сквозь потрескавшуюся краску. Раскаивающийся священник, отвергающий самого себя, в которого настолько поверил, что превратил в Бога. Священник скидывает маску и поражается сотворённому. Без слов склоняется над телом и уходит в себя, трясся Убийцу за плечо. Но он уже мёртв. Пути назад нет. Как тогда, с детьми. Священник молит его проснуться, открыть глаза, вздохнуть тем же воздухом, но ничего не происходит, ничего не меняется. Он остаётся один. И, когда осознаёт, что к трупу обращаться бессмысленно, он отрывает от него свои глаза, возводя их к небу. — Я могу покаяться? — рассеяно проговаривает он. — Меня ждёт прощение? Ты простишь меня ещё разок? Как нет? — он говорил с самим собой, который был куда зрячее него. — А если он заслужил? Если он просил? Только я мог это сделать. Мне… — он задыхался от слёз, — хотелось сказать одну вещь, — и я почувствовал, как по щеке скатилась слеза, — …прости. — Митя зашевелился. Я помню, там другая фраза: — Нет, на самом деле лишь то, что она состоит из тысячи таких же мелких и неописуемых вещей. Занавес закрылся. Я стёр мокрую дорожку со щеки. Не рассчитывал, что так получится. Филипп покорёно смотрел на меня, но я проигнорировал, вставая и забирая маску, которую откинул слишком далеко. — Это было что-то, — пролепетал Валя. — Не восхищайся. Ещё несколько сцен впереди. Но кульминационной была эта. Когда человек видит, что он нисколько не исправился. Когда понимает, что нет другого выхода, как попытаться измениться. Когда он видит два пути, один из которых не вернёт его в жизнь. Пьеса подошла к концу, и вышедших наградили энергичными хлопками в ладоши. Директор принялся перечислять задействованных актёров, которых встречали с большим ажиотажем. Зрительских симпатий я получил наравне с Филиппов и Наташей, что не огорчало. После того, как разрешили расходиться, я первым драпанул в каморку. Не знаю от чего. Было слегка не по себе. То ли напряжение разом спало, то ли мандраж завалился мне на спину тяжёлым грузом. Живот чего-то разболелся. Дыхание затруднилось, словно удавку на шее затянули… Но я справился. Все мы справились и не облажались. Дверь раскрылась и захлопнулась. Я глянул через плечо и проследил Филиппа, добравшего до вешалки и снимающего мою рубашку, заодно откидывая мне и забирая свою, которая находилось под ней. Правда что ли? — Ты ничего сказать не хочешь? — грубым тоном обратился Филипп, не переодеваясь. — А должен? — Я почти уткнулся в стенку, теребя воротник. — Ты, действительно, ничего не понял? — он повысил голос, хватая за плечо и разворачивая к себе, выставляя руки по обе стороны от меня, не позволяя уйти и смотреть куда-то ещё, кроме него. Я даже не понял, о чём он. А его действия лишь зашугивали. — Ответь. — А что нужно понять? — Издеваешься? Эта пьеса не заставила тебя подумать о себе? О себе? Я честно изумился вопросу. — Причём тут она? А Филиппа пробрало с того, что не понял я. — Причём, — выдохнул смешок, опустив голову. — Считаешь себя душой компании, любишь посмеяться со знакомыми, порадоваться чепухе, не прочь выставить себя каким-то комедиантом, отослать всех по разным уголкам. Ты думаешь, это – правда? — Конечно же!.. — А я вижу другую правду. — Холодные голубые глаза проявляли почти что тепло. — Я вижу всего лишь парня, который из кожи вон лезет, дабы угодить другим, не позволить им усомниться в себе, увидеть свою печальную сторону, которую он закрывает типичными шуточками и матами, чтобы никто не проглядел, как ему неприятно внутри, больно оттого, что он должен быть сильным и независимым. Но не ради себя, а ради каких-то людей вокруг, которые через год не факт, что вспомнят. Но это ещё не всё – он даже людям, чьё общество его не устраивает, не может отказать. Почему-то он принимает их и ничего разумного не говорит. Не пытается сказать сам. Он задавливал меня с каждым предложением, не оставляя возможности воспротивиться. — Когда я заметил его в клубе, то увидел лишь метающегося из стороны в сторону парня, которому там места не было, но он зачем-то поплёлся, хотя наверняка знал, что если куда и идти, то не сюда. Он бродил как брошенный, озирался по сторонам и боялся. Но его же страхи не были реализованными, значит, можно было дальше плутаться, заглядывая во все двери. А он хотел уйти, только повода не видел. Как удачно, что какой-то извращенец прилип к нему, — Филипп убрал руки, — и отправил домой. Ты, правда, не понимал этого? Он словно переживает за меня… и к чему такой слабый, печальный голос? Чтобы меня пробить?.. — Ребят. — Дверь открылась. — О, вы ещё не переоделись. Там просят собраться, сфотографироваться. — Сейчас, — ответил Филипп. Дверь прикрыли. Как опущенный в воду, я не смотрел на него, не подбирал слов для ответа. — Должно быть, я тоже просто дебил, раз так поверил в тебя, — нисколько не победно бросил Филипп и вышел.