Незаконченный портрет

Больше всего на свете Яо хотелось услышать голос Вани. Но вместо этого, он услышал заикающуюся Лерину речь. ― Прошлой ночью я так испугалась… откуда я могла знать, что это был ты? Я просто осталась с господином Фрицем. Я никогда сдавала ему других людей! — Ты сдала ему сразу двух человек. Меня и себя, ― произнес Яо, все еще не открывая глаз. — Я всегда знала, что в тебе есть нечто великое, но во мне… во мне этого нет. Я самая обычная девушка. Всё, о чем я могла мечтать до войны – это о выпускном, работе, о муже… ― она бросила нежный взгляд на китайца, — о муже, которому я бы родила детей, а потом бы жила простой мирной жизнью. Я и не думала о чем-либо другом. Я боюсь сражаться… когда пришла война, все это разрушилось… ― Ты разрушила это своими же руками, глупая девчонка! — он внезапно открыл свои темные глаза. ― Когда война закончится и все вернется на круги своя, если тебя спросят, что ты делала во время войны, что ты ответишь?! — Но где же был ты? ― девушка посмотрела на него красными от слез глазами. — Почему ты не приходил? Это место оккупировано уже второй месяц. Поначалу здесь можно было хоть как-то выживать, но кто продержится долго в таких условиях? Да, я слабый человек и не могу выдержать стольких страданий! Могла ли я верить, что одним днем ты сюда явишься? И тут Лера заметила, что его руки были туго связаны грубой веревкой. Она хотела развязать его, но Яо тут же отпрянул, будто его вновь ударили. ― Не трогай меня. Мне от этого только больнее. Но девушка не услышала его слов. Она подбежала к двери и стала внимательно слушать, что происходит за ней. — Господин Фриц вернулся… ― прошептала она на ухо Яо. Аромат ее кожи почти заставил его содрогнуться. — Я собираюсь умолять его о тебе… он должен меня послушать, ― в ее голосе звучала детская наивность и радость. Ван Яо отвернулся от нее. — Дурочка. После всего, ты так ничего и не поняла… ― О чем ты говоришь? — Лера внимательно на него посмотрела. ― Я хочу спасти тебя! Солнце садится! После заката они повесят тебя рядом с остальными! — Послушай меня, Лера. Хотя бы из-за того, что я каждый день носил с собой мешочек, который ты сделала. Иди на улицу и принеси мне мою форму. Я хочу умереть как солдат… Когда девушка всхлипнув побежала к двери, головокружение, озноб и сильная боль овладели им снова. ― Я готов умереть… — сказал он себе по-китайски. Смерть. Когда он произнес это ужасное слово на своем родном языке, то внезапный порыв горячих слез принялся его душить. Он не мог этого вынести и спрятал свое лицо между коленей. С того дня, когда он добровольцем пошел на фронт, Яо твердил себе, что не смотря ни на что, будет смотреть в лицо смерти. На самом деле, тогда он не верил, что умрет. Умереть в восемнадцать лет – так глупо, так обидно и так невообразимо! Но сегодня, он бы и сам бросился к виселице в конце деревни. Завтра или, может, послезавтра Рогачево-Березовский район должен будет вернуться в руки своего народа. И тогда, деревня встретит своего сына Ивана Брагинского с распростертыми объятиями. Возможно, что именно руки художника снимут с него петлю, а затем, похоронят на чужой земле. Нет, все это становилось уже не важным. Яо должен был провести последние часы своей жизни, размышляя о людях, которых он потерял. Вспомнить маму, сестру, подумать о Торисе и Наташе, о «Генерале» Елизавете, о всех друзьях, которые у него были в Китае и в России, подумать о… о Ване. Воспоминания об этих добрых и ласковых лицах подарили ему спокойствие. Он поднял свою голову, когда услышал, как в комнату вошла мама Вани Брагинского. ― Мой мальчик, давай я немного погрею твою одежду. Она лежала в снегу и вся промерзла. — Нет, милая мама, ― он устало улыбнулся, — я больше не чувствую холода. Просто наденьте ее на меня. У меня почти не осталось времени. Старая мама молча присела рядом с ним и развязала веревку. Руки юноши онемели от холода. Женщина прижала Яо к себе, словно младенца, и аккуратно положила на него промерзлую гимнастерку. ― Я смогла принести только штаны и гимнастерку. Они забрали сапоги и пальто. Чего только они не забрали. Даже платье моей дочки Наташи подарили этой немецкой подстилке! — ее голос был полон негодования, слезы скатились по ее стареющему лицу. ― Только что столкнулась с этой злой девчонкой. Она хотела принести тебе вещи, но я забрала их. Неужели она думает, что достойна прикасаться к ним? Мне показалось, что она плакала. Ох, однажды мы научим ее плакать! Она еще тысячу раз пожалеет! Почему же они тогда ее не пристрелили… ― Милая мама, пожалуйста, не говорите больше ничего. Когда Ван Яо шел от домика Брагинских в сопровождении трех нацистов, уже наступала ночь. Он шел босиком по заснеженной дороге, не обращая внимания на боль и холод. Яо вспомнил вечер, когда встретил Ивана Брагинского. Ваня напомнил ему золотого всадника на белом коне, скачущего по осеннему лесу. Кусочки льда на земле впивались в ноги, как разбитое стекло, но он больше не чувствовал боли. Только сильное головокружение продолжало мучить его. Скорее! Скорее к виселице, пока он не потерял сознание. Противники не должны подумать, что он упал от испуга! Эта дорога, ведущая к концу его жизни была той дорогой, где маленький Ванечка научился ходить, по которой он ходил в школу и бегал играть с друзьями в лес. Яо чувствовал, как детство Ивана, его подростковые годы проходят рядом с ним. Быстрее! Нужно спешить. Осталось совсем немного. Он почувствовал облегчение, но испугался, что возможно, это от того, что он сейчас упадет в обморок. Нет, он был обязан дойти до конца на своих двоих. Когда они завернули за угол, что-то серебристое со свистом вылетело из кустов. Трое солдат упали на землю, не успев даже издать звука. Онемевшее тело юноши ощутило тепло крепких объятий. Он, наконец, отключился.