Любить и ненавидеть

      Бильбо Бэггинс, сколько себя помнил, всегда видел сны яркие и символические. Сны у него, как правило, были мирными, однообразными и по-хоббитски скучными: черные, горелые пироги, что выплывали из духового шкафа нескончаемым потоком (накануне запланированного чаепития с дальними родственниками по материнской линии); клубника, которая жаловалась на отвратительно небрежный уход, в результате разобиделась и засохла (после провала на ежегодном конкурсе садоводов Шира); Лобелия Саквиль-Бэггинс, изо рта которой при каждом слове выползали маленькие змейки и вились вокруг ног хозяйки (как следствие столкновения на рыночной площади «горячо любящих друг друга» родственников). В этих снах не было ни опасностей, ни чудовищ, ни бурь — только уют и покой.       Но всё изменилось в тот день, когда он пустился в путь с тринадцатью гномами и одним волшебником. Его дни перестали быть одинаковыми, а сны — скучными.       Теперь они стали иными, живыми, полными не только образов, но и чувств. Они отзывались в груди шорохом тревоги, щекотали разум беспокойством. Его сны были не просто отражением событий — они были их продолжением, иногда даже предупреждением. Порой казалось, что именно в снах к нему приходит истина, которую он упускает наяву.       И этой ночью ему приснился очередной сон, который пришёл как беззвучная тень. Мягкий, почти ласковый, он подступил к уставшему, измученному размышлениями разуму и утащил в недра Эребора, в место, которое он видел лишь раз. В Большой чертог Трора.       Он увидел себя со стороны, глазами зрителя.       Бильбо сидел на высоком троне не в дорожной пыльной одежде, а в богатой мантии, отороченной густым белым мехом. На груди — герб рода Дурина, в правой руке — сияющий, словно солнце, Аркенстон, в левой — Единое Кольцо, пульсирующее и дышащее, живое.       Он Король-под-Горой.       Ниже, у подножия трона стояли на коленях гномы, все гномы их кампании. Они низко опустили головы, не смея смотреть на своего короля. Один Торин не преклонил колен. Он стоял прямо, вольно смотря на Бильбо, но голос его был полон горечи.       — Ты, кому я доверял как брату. Ты, кого считал другом. Ты, в ком увидел сердце, честнее моего. Ты предал меня.       Бильбо молчал. Он сидел спокойно, с закрытыми глазами, будто речь Торина была ветром в горах.       — Ты присвоил мою Гору. Ты держишь в руках сердце моего рода. Ты сидишь на троне моего деда. Ты — не друг, Бильбо. Ты — узурпатор.       Торин сделал шаг вперёд, и его голос стал тихим:       — Я бы отдал тебе всё. Я бы разделил с тобой не только богатства, но и жизнь. Но ты решил иначе…       Бильбо медленно открыл глаза. Зрачки были драконьи — жёлтые, узкие, злые. Он улыбнулся, и от этой улыбки повеяло гнилью и алчностью. Сказал негромко, лениво, в полной мере осознавая свою власть:       — На колени, гном. Верно ты забыл, перед кем стоишь. Перед тобой его величество Король-под-Горой, Смауг II.       Бильбо проснулся в холодном поту.       Сон, яркий и липкий, растёкся в памяти, застрял в горле. Он ещё чувствовал под пальцами холодное дыхание Кольца, ещё слышал полный разочарования голос Торина.       «На колени, гном…» — пронеслось в голове, и хоббит вздрогнул.       Он долго лежал, вглядываясь в причудливые узоры ткани балдахина, пока окружающий мир медленно не стал приобретать форму.       Когда наступило утро — Бильбо встал, привёл себя в порядок, и вышел наружу.       Гномы не спали. Это было видно сразу: круги под глазами, раздражённость в голосах, тяжёлая поступь. Никто не замечал его появления — все были чем-то заняты. Поглощены не столько делами, сколько тревогой.       — Хорошо, что ты проснулся, — пробормотал Балин. — У нас тут... весть нехорошая.       Он кивнул в сторону внешнего выхода, и Бильбо пошёл за ним, по знакомому, пыльному коридору, ведущему к смотровой площадке над вратами.       Далеко внизу, раскинувшись, как светящийся венец, были огни. Огни факелов и костров. У подножия Одинокой Горы стоял многочисленный лагерь.       — Эльфы Трандуила и люди Эсгарота разбили лагерь, — сказал Балин с невесёлой ноткой. — А мы... завершили укрепления. Торин велел не впускать никого.       Конечно, Бильбо знал, что далеко не все жители Озёрного города погибли от огня дракона. Многие спаслись, и он был этому очень рад. Знал мистер Бэггинс и то, что выжившие послали весть Трандуилу, тот споро собрал армию лучников и копьеносцев, вступив на подмогу.       Прошло пять дней со смерти Смауга. И вот эльфы и люди пришли к Эребору.       Бильбо понимал тревогу гномов и отчасти разделял её. Мирным этот огромный и явно хорошо вооружённый лагерь назвать было сложно.       Он молча смотрел на костры, сползавшие по склону. Где-то там был Трандуил и Правитель Эсгарота. Возможно, им хватит дипломатических умений, чтобы предотвратить войну. Однако надежды мало.       — Балин, — тихо сказал он. — Скажи честно. Торин... он хуже?       Старый гном не ответил. Только потёр лоб, и взгляд его стал тяжёлым.       — Он стал... тише и мрачнее, — произнёс наконец. — Как небо перед грозой.       Несмотря на бессонную ночь Бомбуру удалось приготовить завтрак. Бильбо получил свою порцию горячего варева из сухарей и моркови. С каждым днём их запасы тощали, и еда становилась всё постнее.       Мистер Бэггинс довольно быстро расправился с похлёбкой, и пока гномы вяло ковыряли мало аппетитное нечто, решил раскурить трубку табака. Пошарив в карманах, он не нашёл искомого, но наткнулся на нечто странное, округлое и шершавое. Он удивлённо вытащил это на свет — жёлудь, аккуратный, глянцевый, как будто только что упал с дерева.       — Ага! — раздался рядом голос Фили, на редкость бодрый для такого утра. — Вот ты и попался, Вор! Что это ты там прячешь? Неужто Аркенстон? — Голос гнома, преувеличенно строгий, не вязался со смешливым блеском глаз.       Несколько гномов подняли головы от похлёбки. Кто-то фыркнул, кто-то усмехнулся, но обстановка всё ещё была натянута.       — Аркенстон? — неожиданно тихо спросил Торин, оторвав взгляд от разложенных на столе карт и планов. В его голосе не было злобы, но Бильбо вздрогнул. Сам не заметил, как напрягся.       Он поднял руку и показал находку:       — Жёлудь. Я нашёл его у Беорна в саду. Спрятал в карман и забыл.       Он повертел жёлудь в пальцах, рассматривая его с лёгкой, беззаботной улыбкой.       — Посажу его, когда вернусь домой. В Бэг-Энде, на солнечном склоне. Однажды из него вырастет дуб. И я смогу смотреть на него и помнить обо всём. О плохом. И о хорошем.       Торин не сказал ни слова. Лишь медленно отвёл взгляд обратно к картам. Но что-то в его лице дрогнуло, в эту секунду, едва заметную, он вновь стал прежним.       Однако, этот момент продлился не долго. Раздался короткий, но пронзительный сигнал рога — эльфийский, будто серебряная струна, лопнувшая на морозе. Гномы во главе с Торином вышли на смотровую площадку над Главными Вратами. Бильбо занял место в стороне.       Перед наглухо заложенными вратами стоял небольшой конный отряд. Трубадур, что подал сигнал, три эльфийских лучника и один человек. Мужчина средних лет, хоть и одет скромнее своих спутников, но явно занимал главенствующую позицию.       Незнакомец, подтвердил догадку, обратившись к Торину:       — Приветствую, Торин, сын Траина. Я Бард, потомок Гириона. От моей стрелы погиб Смауг. Люди Эсгарота, от лица которых я говорю, рады, что ваш отряд выжил, вопреки всему. — Бард говорил спокойно и учтиво, но с достоинством, во всем его облике не было и грамма преклонения или покорности.       — Приветствую, Бард. Что привело тебя и вооружённую армию эльфов к владениям Короля-под-Горой?       — Мы пришли договориться. Отдайте нашу долю, чтобы мы могли восстановить город.       — Вашу долю? В этой горе нет ничего вашего. Это сокровища моего народа.       — Ты заблуждаешься, Король-под-Горой. Смауг украл не только богатства Эребора, но и опустошил казну Дейла. Эсгарот правопреемник Дейла, часть сокровищ Горы — по праву принадлежат моему народу. К тому же ты дал обещанием людям Эсгарота. «Когда я верну Эребор, богатство и изобилие потекут в Эсгарот рекой. Я обещаю вам: в случае успеха мы разделим с вами все богатства Горы! У вас будет столько золота, что вы сможете отстроить Эсгарот заново десять раз!» — припоминаете, ваше величество? — усмехнулся Бард.       — Припоминаю. Стоимость помощи и товаров людей мы щедро оплатим, но позже, в своё время. От угроз мы не дадим и монеты. Пока тут стоит войско — мы смотрим на вас как на врагов и злодеев.       — Трандуил — наш друг, он помог в беде и сделал это бескорыстно. Нам нужна помощь сейчас, а не «в своё время». У тебя есть сочувствие к людям? Они помогли тебе в беде, а ты накликал на них руину. Неужели у вас, — Бард обвёл взглядом молчаливых гномов, — нет милосердия, которое богач может чувствовать к злыдню, что помог ему, когда он бедствовал?       — Довольно! Я не буду говорить с войском, тем более с воинами Трандуила. Это не их дело. Хотите говорить ещё — отошлите эльфов. В лес, где им и место. Потом возвращайтесь без оружия. И тогда договоримся.       — Ты дал нам слово. Разве слово короля ничего не стоит?       — Ступай, пока в тебя не полетели стрелы.       Когда отряд Барда скрылся за холмом, Торин ещё долго стоял молча, вглядываясь в дымящиеся костры лагеря. Гномы стояли напряжённо, словно ожидали приказа к бою прямо сию же минуту.       — Что вы делаете?! — внезапно воскликнул Бильбо, выступив вперёд. Его голос прозвучал громко, почти испуганно. — Нельзя начинать войну!       Торин медленно повернул голову, его взгляд был холоден:       — Тебя это не касается.       — Извини, но, если ты не заметил, — Бильбо сделал шаг вперёд, обведя рукой горизонт, — там целая армия эльфов у наших стен! Не говоря уже о сотне озлобленных рыбаков, потерявших свои дома и семьи. Мы в меньшинстве!       Некоторые гномы, в том числе Балин и Ори, бросили короткие взгляды на Торина, но молчали. Напряжение висело в воздухе, как перед ударом молнии.       — Это ненадолго, — резко отрезал Торин. — Нельзя недооценивать гномов. Мы выстояли под гневом Смауга. Мы вернули себе Эребор, и теперь отстоим его, если потребуется — с оружием в руках. Здесь, под этой горой, лежит судьба моего народа. Ни человек, ни эльф не получит от нас ни крошки, пока стоит хоть один из нас.       Бильбо молчал. Он смотрел на Торина, на его руки, сжавшиеся в кулаки, и не узнавал в нём того, кто однажды подарил ему рудный цветок в «знак благодарности и дружбы». Где-то под каменной маской ещё был друг, но до него было уже далеко. Слишком далеко.

*****

      В чертогах началось молчаливое движение, в котором было нечто зловещее. Гномы вооружались. Кто-то точил топоры, кто-то натягивал кожаные ремни доспехов, кто-то пересчитывал стрелы и дротики.       Балин отдавал распоряжения глухим, усталым голосом. Двалин подтащил большой сундук с оружием и открыл его. Бифур расстелил карту на грубом каменном столе и что-то указывал Бофуру и Оину.       Торин тоже готовился. Он стоял в стороне, спиной ко всем, и медленно, тщательно облачался в золотые доспехи. Наплечники с гравировкой в виде молота, кольчуга, щит с гербом Дурина. Последним он надел пояс, усыпанный рубинами, защёлкнул застёжку и поднял топор со серебряной рукояткой.       Он медленно провёл рукой по лезвию и обернулся. В его лице не было ни сомнения, ни страха — только решимость, тяжёлая как гранит.       — Бильбо, — негромко произнёс он. — Поговорим.       Хоббит подошёл, чувствуя, как внимание гномов, казалось бы, занятых делом, невидимо скользит следом.       Торин отвёл его в сторону, к нише, скрытой за выступом стены, туда, где можно было говорить без свидетелей. Лишь одинокий факел бросал на лицо Торина мерцающий свет, делая его черты ещё более резкими.       — Я знаю, что ты думаешь, — начал он негромко. — Что я стал... другим. Что я ослеплён. Что война — это безумие.       Он сделал паузу и посмотрел прямо в глаза хоббиту:       — Но я не сошёл с ума, Бильбо. Я — король. Это мой долг. Я должен защитить то, что по праву принадлежит моему народу. Я не позволю отнять у нас наследие — не под видом милости, не под маской справедливости. Никому.       Он медленно кивнул, словно ставя точку в уже принятом решении.       — Я доверяю тебе. Махал, я никому не доверяю так, как тебе. Но если ты не можешь принять мою волю... тогда стой в стороне. Молча.       Бильбо, сжимая жёлудь в кармане, чувствовал, как всё, к чему он шёл этим долгим путём — дом, дружба, покой — начинает рассыпаться, словно деревянный дом в пламени дракона. Решив, что разговор окончен, он собрался уходить, но Торин удержал его за локоть.       Гном отпустил его руку и шагнул вглубь ниши, к сундуку, покрытому старым, запылённым покрывалом. Открыв его, он достал свёрток, аккуратно перевязанный золотой тесьмой.       — Вот… подарок, — сказал он, и в его голосе промелькнуло что-то почти мягкое, как отблеск прежнего Торина. — Сними свой старый плащ и надень это.       Он развернул свёрток. Бильбо ахнул.       Это была кольчуга из мифрила, сверкающая серебристо-синим светом, как тихая вода под звёздами. Она была невероятно лёгкой, будто ткань, но при этом прочной, как горная сталь. К поясу были пришиты крошечные жемчужины, словно утренние росинки, и кристаллы, отливающие ледяным блеском.       Следом Торин протянул шлем — лёгкий, из тиснёной кожи, с внутренним стальным ободом. По краям сверкали бриллианты, вделанные в рисунок, напоминающий переплетение корней старого дуба.       — Это доспех принца, — произнёс Торин торжественно. — Он был выкован для Турдалина, моего давнего предка. Ты заслужил его, Бильбо Бэггинс из Шира. Прими это как знак моей… доверия. Моего доверия.       Хоббит опешил. Он осторожно надел кольчугу — и она, к его удивлению, села идеально, как будто знала, чьим плечам суждено её носить. Шлем был лёгок, почти невесом. Он почувствовал, как прохладное мифриловое плетение касается кожи, и зябко поёжился.       — Чувствую себя… величественно, — пробормотал он. — Но выгляжу глупо. Дома бы смеялись. Особенно Лобелия — она бы решила, что я, вконец свихнулся, возомнив себя гномьим принцем.       Торин усмехнулся, глаза его потеплели.       — Эребор может стать твоим домом, Бильбо. Если ты захочешь… Никто не посмеет смеяться, все будут помнить, что ты стоял рядом с королём, когда это было нужно.       «Рядом с королём… или рядом с безумием?» — задался вопросом Бильбо. И в сиянии мифрила ему вдруг стало особенно холодно.       — Я подумаю, Торин.       — Подумай. Мне нужны такие верные товарищи как ты. Те, кому я могу доверять. От кого я не ожидаю предательства.       Бильбо отвёл глаза, не в силах смотреть в лицо гному, что оказывал ему такое доверие. Абсолютно беспочвенное доверие, ведь мистер Бэггинс его уже предал. Жгучий стыд затопил сознание хоббита, он начал сомневаться в правильности своего решения.       Торин посмотрел на Бильбо, долго и пристально, будто пытаясь проникнуть в самую глубину. В голосе его появилось нечто почти доверительное, даже умоляющее:       — Бильбо, ты — единственный, кому я до сих пор могу смотреть в глаза. Я прошу не как король, а как… как Торин.       Он сделал полшага ближе, снизил голос до шёпота:       — Скажи, ты ничего не видел? Никто не вёл себя странно? Может… Кили? Или Балин — он часто уходит вглубь горы один. Бофур… Ори... кто угодно. Может, кто-то заговорил с тобой, намекнул?       Хоббит похолодел. Не потому, что услышал обвинения — а потому, что Торин говорил с ним честно, с доверием. Искал поддержки, союзника в кругу подозреваемых. Бильбо опустил взгляд, притворяясь, будто вспоминает. Сердце стучало в висках.       — Нет, — ответил он осторожно. — Никто… ничего не говорил. Я бы запомнил. Наверное…       Торин внимательно вглядывался в него, будто надеялся уловить малейший знак — дрожь, тень сомнения. Но Бильбо стоял неподвижно.       — Ясно… — глухо сказал Торин, отступая в тень. — Прости. Просто… всё рушится. А я не могу доверять даже тем, кто клялся в верности. Кроме тебя.       Он положил руку ему на плечо. Крепко, по-гномьи тяжело.       — Если вдруг ты что-то узнаешь… не держи в себе. Я должен знать. Ради всех нас.       Бильбо кивнул. А внутри звучало другое: «Я знаю. Я знаю больше, чем ты можешь представить».       Бильбо молчал какое-то время, глядя на мерцание факела. Потом глубоко вздохнул, собрался с духом и спросил, негромко, почти шёпотом:       — Торин… почему ты не отдашь им часть сокровищ?       Король-под-Горой обернулся медленно, но не удивлённо. Будто ждал этого вопроса.       — Эсгароту. Людям. — Бильбо продолжил, несмотря на гнетущую тишину. — Они ведь пострадали… из-за этого похода. Из-за тебя. Из-за меня.       Он поднял взгляд, встречаясь с глазами Торина.       — Им нужно это золото. Чтобы выжить. Чтобы отстроить свои дома. Мы оба знаем, что гномы обещали им часть. Ты сам сказал: «золото потечёт в Эсгарот рекой». Бард прав. Часть сокровищ Эребора принадлежала Дейлу. Это справедливо — вернуть им хоть малую толику того, что было у них отнято.       Торин молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, словно выбитое из камня. Лишь пальцы, сжимающие рукоять топора, на миг вздрогнули.       — Ты не виноват, Бильбо, — сказал он наконец. Голос был ровным, но в нём скрывалась буря. — Не говори так. Ты пришёл с чистым сердцем. И сделал больше, чем от тебя просили.       Он на мгновение отвёл взгляд, а затем снова посмотрел на хоббита — серьёзно как судья:       — Но я не стану делить золото с людьми. Я отдам долю каждому из гномов, кто прошёл этот путь со мной. Ты — тоже получишь свою часть. По договору. Как мы и поклялись. И никто не останется обделённым. Но если я начну отдавать золото тем, кто требует, кто пришёл с армией под стены моего дома… тогда завтра придут другие. Придут орки, скажут: «Мы были здесь до вас». Придут наёмники, скажут: «Мы тоже страдали». Где конец этому «справедливому» дележу?       Торин подошёл ближе, почти вплотную, и сказал твёрдо:       — Это — не податный хлеб, не лесные ягоды, чтобы делиться с каждым просящим. Это — наследие. Оно принадлежит нашему народу. Мы проливали кровь за каждую монету в этой горе. Ни один правитель, ни один король, ни один предок рода Дурина не отдал бы хоть горсть этих сокровищ под давлением. И я не стану первым.       Он тяжело вздохнул:       — Я заплачу… но по собственной воле. А не с луком у виска. Я полагаю, Бард услышал моё главное условие — армия эльфов должна вернутся в Лихолесье. Это не их дело, это дело гномов и людей. И договариваться мы будем без лживых посредников, что преследуют лишь свои, скрытые ото всех, цели.       Бильбо отвёл взгляд:       — А если Бард не выполнит это условие?       — Тогда, клянусь жизнью, я не отдам им и единой монеты, самой завалящей, — хрипло сказал Торин.       Несколько мгновений Бильбо молчал. Слова Торина отозвались в нём тревожным эхом. Но вдруг в его голове, словно солнечный луч сквозь бурю, мелькнула мысль. Ясная. Простая. И, что главное — его собственная.       Он медленно расправил плечи и поднял взгляд.       — А что если… — начал он, сначала нерешительно, будто пробуя идею на вкус, — что, если я отдам свою долю?       Торин нахмурился, не поняв сразу.       — Свою четырнадцатую часть. Она ведь мне положена по договору. Я участвовал в походе, я прошёл путь вместе со всеми. Но я не гном. И… — он улыбнулся грустно, — мне не нужно золото. Я не ради него ушёл из дома.       Он заговорил быстрее, с восторгом, будто вдруг с него спала тяжесть:       — Я отдам её Эсгароту. Целиком и без условий. Пусть они возьмут её и восстановят город. Построят дома. Пусть уцелевшие получат надежду. Я… я ведь сам привёл беду на них. Смауг обрушил своё пламя ни них из-за меня. Я знаю это, Торин, не стоит отрицать мою вину, я принял её. Это моё искупление.       Бильбо тяжело выдохнул, и в его груди действительно стало легче — как будто кто-то снял с него невидимую ношу.       — Мне не нужно золото, Торин. Я хочу лишь вернуться домой. Посадить жёлудь у порога. Смотреть, как растёт дуб. И вспоминать… всех. Всех, кого мы встретили. Всё, что мы пережили. Этого достаточно. Я отдам им свою долю, Торин. Не от имени Горы. От себя. От Бильбо Бэггинса, того, кто однажды вышел из норы… и хочет вернуться назад не с золотом, а с покоем в сердце.       И в ту секунду, когда он произнёс эти слова, он почувствовал: он нашёл путь. Камень, давивший на грудь, наконец сдвинулся.       Торин не ответил сразу. Он стоял, не двигаясь, будто в его разуме боролись две противоположные стихии: голос друга и шёпот золота. Его пальцы снова легли на топор, медленно сжались.       — Ты... — тихо, почти нежно произнёс он. — Ты не понимаешь, Бильбо.       Он медленно шагнул вперёд. Его голос был спокоен, но в этой тишине сквозило нечто холодное, змеиное.       — Ты говоришь… отдать. Просто так. Без воли, без гордости, без достоинства. Ты хочешь выставить нас слабыми. Проигравшими. Ты хочешь, чтобы этот… этот человек, Бард, — он почти выплюнул имя, — думал, что может распоряжаться богатством рода Дурина, заручившись поддержкой эльфов.       Его глаза потемнели. Тень скользнула по лицу, и в ней Бильбо — с болью и ужасом — увидел не Торина, а что-то иное. Как будто в нём заговорило сердце Горы.       — Ты... не понимаешь, — повторил Торин. Голос стал ниже, сиплым, и в нём зазвучал сдавленный, почти звериный рык. — Я дал тебе доспех принца. Я открыл тебе своё доверие. Я впустил тебя в эту Гору, как одного из нас. И что ты делаешь взамен?       Он шагнул ближе, и теперь уже не гневался, нет — он шипел, как змей, тихо и ядовито:       — Ты хочешь выбросить моё наследие в грязь. Хочешь отдать моё золото людям, которых ведёт эльфийский лис, что с виду кроток, но когти у него остры. Ты хочешь... продать честь рода Дурина за кусок покоя?       Он посмотрел на Бильбо сверху вниз.       — Ты не ценишь того, что тебе даровано. Ты видишь в золоте лишь звон. А я… я слышу голос крови. И он велит мне — хранить. Беречь. Не предавать.       Он отвернулся резко, словно жар обжёг ему лицо. На миг покачнулся — и будто снова стал Торином. Но ненадолго.       — Этому не бывать — бросил он хрипло, не оборачиваясь. — Пока я Король-под-Горой — я не позволю этого.       И, не дожидаясь ответа, он шагнул в темноту коридора. Доспехи его звякнули как цепи.       Бильбо остался один в нише. Свет факела качнулся от сквозняка, отбрасывая длинные тени. Он не шевелился, только сжал кулаки.       Он был разбит. Не из-за гнева Торина. А потому что знал — друг ушёл. И, быть может, больше не вернётся.       Пора брать судьбу в свои руки, а не полагаться на здравомыслие безумца. И если Торин возненавидит его после — это огромная, но разумная цена за мир.