Любить и ненавидеть

      Мистер Бильбо Бэггинс, сквайр из Шира, был воспитан в традициях честности и открытости. Его отец, уважаемый Банго Бэггинс, говорил, что ложь — это тень на лице добропорядочного хоббита.       Конечно, как и всякий другой житель Хоббитона, Бильбо с удовольствием поболтал бы о новых, совершенно нелепых, вызывающе лимонных занавесках у миссис Брендибак, которые та, по слухам, шила собственноручно. Или, скажем, о том, как до пугающей округлости поправился Джаспер Чубб, после чего портной предложил ему примерить простынь вместо рубашки, и та отлично подошла. Но всё это — пусть и остро приправлено хоббичьей насмешкой — всё же попадало в категорию безобидных пересудов, таких же традиционных, как яблочный пирог по средам и разговоры о погоде, которые превращались в спор, если речь заходила о влиянии осадков на качество урожая.       Обман, особенно обман в лицо, с целью извлечь пользу или повлиять на ход событий, вызывал у Бильбо липкий холод в груди. И всё же сейчас он держал в кармане доказательство этого самого обмана — твёрдое, тяжёлое, сверкающее всеми гранями. Аркенстон. Камень королей, символ наследия Дурина, а теперь — залог мира. А ещё — причина, по которой сердце Бильбо стучало громче обычного, и руки дрожали, будто он снова стоял на краю старого моста над ведьминым болотом.       Поход на Эребор изменил его. Не в мелочах — вроде привычки рано вставать или по утрам чистить оружие вместо зубов. Нет. Он изменился внутри. Если раньше ложь казалась ему чужеродной, как эльфийская стрела во входной двери, то теперь она стала необходимостью. Мостом через пропасть.       И он собирался по этому мосту пройти. Даже если доски под ногами предупреждающе скрипели.       В первую очередь он обманул Бомбура, который той ночью нёс дозор над Главными Вратами. Доверчивый гном, голодный и замёрзший, был рад предложению поменяться с Бильбо очерёдностью дозора. Это открыло возможность незаметно спуститься с Горы.       Но в большей мере Бильбо обманывал Торина. Заворачивая в тряпицу Аркенстон и кладя его в карман с намереньем вынести из горы, мистер Бэггинс предавал доверие гнома и разрушал их и без того изменчивые отношения.       Бильбо не без внутреннего трепета надел кольцо, что незримо обняло его, сделав лёгким и невидимым. Спустившись по верёвке, он почувствовал, как внутри всё сжалось от холода, от страха, от сознания того, что он делает. И что назад дороги нет.       У него было несколько часов, чтобы предать доверие, спасти жизни и, возможно, лишиться своей.       Безлунная, тёмная ночь прятала его, словно соучастница, но путь к лагерю людей и эльфов оказался сложнее, чем он рассчитывал. Он то и дело спотыкался и оступался в темноте, словно гнев Дурина намеревался сломать шею нерадивому вору. Даже хвалёная хоббичья зоркость не спасала — кольцо туманило зрение, размывало явь.       Через некоторое время он приблизился к лагерю, наткнувшись на фонари эльфийских дозорных. Те не видели Бильбо, но услышали его сдавленную ругань после очередного почти-падения.       — Кто здесь? — строго спросил один из эльфов на всеобщем наречии.       Бильбо мог не выдавать себя, но он не знал, где среди моря походных палаток шатёр командования. У него не было времени на самостоятельные поиски, поэтому решил выдать себя, снял кольцо и выступил вперёд.       — Это же прислужник гномов, фаворит их королька, — насмешливо заключил второй, направив в лицо хоббиту свет фонаря.       — Ну и ну, прислужник и фаворит, — фыркнул Бильбо, морщась от яркого света, что резал глаза после мрака. — Меня по-разному называли, но так — никогда.       — Что делаешь тут?       — Я Бильбо Бэггинс. Спутник Торина Дубощита. Я знаю в лицо вашего короля, хотя он и не знает меня. Но Бард меня видел. И я хочу видеть его. У меня особо важное дело к вашему начальству. И очень мало времени.       Довольно скоро Бильбо уже грелся у костра, сидя на сложенном плаще в большом королевском шатре Трандуила. Огонь потрескивал, но согреться не удавалось. Напротив хоббита, в глубине шатра, сидели предводитель людей и король эльфов Лихолесья. Первый — хмурый, как ноябрьский рассвет, второй — сдержанно насмешливый, с поднятыми в лёгком презрении бровями.       — Что привело к нам правую руку Торина Дубощита? — Бильбо отметил, что эльф не спешил именовать Торина его нынешним титулом, которым гном себя величал. И не стал спорить, что правой рукой является Балин. Впрочем, это лучше, чем мнение дозорных о нем, озвученное ранее.       — Я пришёл к вам не от имени Торина или Компании. Я пришёл от своего имени. Бильбо Бэггинс, к вашим услугам.       Трандуил хмыкнул, пригубив вино, но Бард слушал внимательно и серьёзно.       — Вам известно, что положение сложное, — начал Бильбо, глядя не в глаза собеседников, а куда-то в сторону углей. — Вы не знаете Торина так, как его знаю я. Он готов сидеть на горе золота и умирать от голода, пока эльфийское войско стоит под стенами его Горы.       — Эльфы не уйдут по мановению руки сумасбродного гнома. Если твой король умрёт от голода, молясь на золотые монеты, — это его выбор. Эльфам некуда спешить, мы подождём, — лениво заключил Трандуил.       — Да, Торину хватит упрямства. Но скоро зима. Погода ухудшиться, армию эльфов и выживших людей Эсгарота накроет снег, дороги заметёт, усложниться поставка продовольствия. В довесок ко всему этому Даин Железностоп с полутысячей гномов-воинов в нескольких днях пути. И, поверьте мне, Торин вызвал их не на чаепитие.       Впервые на лице Трандуила отразилось что-то иное, кроме презрительной усмешки, он выглядел заинтересованным. Бард же поддался вперёд, вступив в разговор:       — Это угроза?       — Нет, я обрисовал полную картину. Я лишь хочу избежать войны. Она непременно случится, когда войско Даина прибудет. Теперь вы понимаете, что Торин не в том отчаянном положение, чтобы переступить через свои принципы, насколько безумными они бы не были.       — И что ты предлагаешь, полурослик? Чтобы мы отступили, уступив безумцу, что не способен сдержать своё слово? Такой же, как его дед…       Бильбо тяжело вздохнул, он знал, что разговор предстоит не из лёгких, но видит Эру, эльфы Лихолесья имели больше общего с гномами Эребора, чем сами того желали. И он бесконечно устал от этого.       — Мой народ называют хоббитами, полуросликами нас кличут, желая оскорбить. Возможно, вы забыли, ваше величество, но меня зовут Бильбо Бэггинс. Я рискую всем, добиваясь мира. И единственное, что прошу взамен — толику уважения.       Трандуил промолчал, а Бильбо продолжил:       — Для мирного разрешения вопроса вам нужен рычаг давления. И я могу вам его дать. — Мистер Бэггинс вытащил из кармана куртки изрядно помятый, сложенный в восемь раз, договор о найме Взломщика, подписанный Торином, Балином и самим Бильбо. — По этому контракту мне как Взломщику Компании полагается одна четырнадцатая часть сокровищ Эребора. Я хотел отдать эту часть людям Эсгарота, но Торин… он против.       — Зачем вам отдавать людям свою часть? — Бард недоверчиво нахмурился, ища подвох.       — Затем, что это правильно. Я согласен со всем, что вы говорили днём Торину. Люди Эсгарота пострадали из-за нас. В частности, из-за меня, моё вторжение в сокровищницу Эребора разбудило дракона. И в ходе нашего разговора он решил мстить всему живому. — Бильбо говорил спокойно, но внутри бушевала неутихающая буря из вины, скорби и презрения к самому себе. — В любом случае, — Бильбо прочистил горло, — Торин не согласился с моим решением. И я решил самостоятельно выбрать положенную награду и распорядиться ею по своему усмотрению.       Он достал из вместительного кармана тряпицу из плотной ткани. Аккуратно развернул её на ладонях. Свет костра заиграл на гранях Аркенстона. Камень вспыхнул изнутри — глубоко и прекрасно. Бард заворожённо замер, Трандуил, будто поражённый стрелой, встал беззвучно, грациозно, почти по-кошачьи.       — Это Аркенстон, — тихо сказал Бильбо. — Сердце Горы. И сердце Торина. Я отдаю его вам. Он поможет в переговорах склонить чашу весов на свою сторону.       Хоббит протянул камень Барду. Тот принял его с недоверием и благоговением одновременно.       — Неожиданный поступок, Бильбо Бэггинс. — Изумление на лице Трандуила померкло, он вновь занял своё место. Лишь заинтересованный блеск его пристального взгляда, блуждающего по облику хоббита, выдавал эмоции. — Что попросите для себя?       — Попрошу лишь одного: чтобы вы разумно распорядились камнем и предотвратили войну. Я хочу мира. Хочу спасти жизни своих друзей.       — Благородно. Весьма благородно для полу… хоббита. Вы более достойны носить доспехи гномьего принца, чем те, кому они даны по крови. — Трандуил кивнул на мифриловую кольчугу, что выглядывала из ворота рубашки Бильбо. — Но Торин не будет со мной согласен. И, полагаю, его особое к вам расположение в этот раз не поможет, а лишь усугубит его гнев. Советую остаться в нашем лагере. Вы будете почётным и трижды защищённым гостем.       — Благодарю, — поклонился Бильбо, — но я не брошу друзей после всего, что мы пережили. Не стану прятаться, а встречу заслуженный гнев открыто. Я, может, и Вор, но честный.       Трандуил хмыкнул, но удостоил его благосклонного кивка, Бард же низко поклонился на прощание, бережно прижимая к груди Аркенстон.       На выходе из лагеря Бильбо окликнул высокий силуэт в тёмном плаще. Фигура стояла у самой границы света от костров, почти сливаясь с тенью. Но голос был слишком знакомым, чтобы спутать:       — Хорошая работа, Бэггинс.       Хоббит вздрогнул, поднял глаза — и не удивился, увидев Гэндальфа. Тот стоял, опираясь на посох, и в тени широкополой шляпы поблёскивали его внимательные, проницательные глаза.       — Ты слушал?       — Я слушал, — кивнул маг. — И видел. Ты сделал то, что должен был сделать. Но теперь мне не даёт покоя другой вопрос: ты собираешься вернуться к Торину?       Бильбо глубоко вдохнул. Воздух лагеря казался легче, свободнее, чем в Горе, но всё равно пах тревогой.       — Да, к Торину. Это мои друзья. Моя ответственность. Я не могу… я не хочу оставаться здесь, когда всё решается там.       Рука мага слегка сжала посох, словно удерживая какие-то слова, которые он не хотел произносить.       — Ты понимаешь, что Торин может причинить тебе вред? — спросил он, наконец. — Ты пошёл против его воли. Отдал то, что он считает своим по праву. Я бы не стал поручаться за его реакцию.       — Я тоже не ручаюсь, — честно сказал Бильбо. — Но я не для этого с ними шёл через горы, реки и леса, пауков, гоблинов и орков, чтобы теперь прятаться за чужими спинами. Я иду не к Королю-под-Горой. Я иду к Торину, которого знаю. Или… знал.       Он замолчал, опустив глаза. Потом, чуть тише добавил:       — И, если он решит, что я предатель, пусть так. Но я бы предпочёл, чтобы он это сказал мне в лицо. А не узнал из уст своих врагов, что я Взломщик не только дверей, но и… доверия.       Гэндальф долго молчал. Потом наклонился, едва заметно коснулся плеча Бильбо:       — Ты стал храбрее, — тихо проговорил он. — И мудрее. Иногда себе во вред.       — Благодарю. Я подумаю об этом, лёжа в сырой темнице, — пробормотал Бильбо, но уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. — Но, честно говоря, я больше боюсь не Торина. А того, кем он стал.       Заметив непонимающий взгляд Гэндальфа, Бильбо решил доверить ему свои наблюдения, испросить совета. Время до полуночи, когда следовало разбудить Бомбура, ещё было.       Они прошли немного в сторону от лагеря, туда, где за поваленным деревом начинался склон, усыпанный камнями и остатками прежних костров. Гэндальф уселся первым, с привычной лёгкой усталостью, Бильбо устроился рядом, на корявом валуне. Некоторое время они молчали, набивая курительные трубки табаком. Тонкий дым лениво пополз в воздух, смешиваясь с паром их дыхания.       — Торин изменился, — начал Бильбо, не глядя на мага. — Он и раньше был особенным, даже для гномов, но сейчас стал совсем другим. Он словно… словно Смауг. Смотрит, говорит и рассуждает как алчный, подозрительный, безумный дракон. Но самое худшее — его глаза. Когда он злится, они темнеют, синяя радужка желтеет, а зрачки вытягиваются как у зверя.       Гэндальф не ответил. Лишь пустил кольцо дыма.       — Сначала я думал, что мне показалось, — продолжал хоббит. — А потом Смауг рассказал мне про Проклятье рода Дурина. Что предки Торина украли у драконов сокровища и те наслали на правящую фамилию проклятье. Аркенстон — не просто драгоценность, Гэндальф, это чистое зло, отравляющее разум Торина.       Маг не шевелился. Он смотрел вдаль, где небо сливалось с горизонтом. Только его глаза выдавали напряжение и понимание.       — Ты знал? — спросил Бильбо наконец. — О Проклятье? О том, что Аркенстон… не просто самоцвет?       — Догадывался, — произнёс Гэндальф, не глядя. — Я знал, что предки Торина в своё время разорили логова драконов. Они выносили из тех нор не только золото. Некоторые вещи, даже самые прекрасные, несут на себе след проклятия. Не всякое зло шумит и дымит, как Смауг. Есть более тихое — тонкое, обволакивающее. То, которое хочет, чтобы его держали. Владели им. Аркенстон — один из таких.       — Значит, всё было зря? — прошептал Бильбо. — Ты знал, что он может сойти с ума, и всё равно одобрил его поход?       — Я надеялся, что он выдержит, — мягко сказал маг. — Что годы скитаний, изгнания, бед и смирения закалили его достаточно. Что он стал… сильнее. Но теперь я вижу — сильнее не значит свободнее.       — А ты можешь ему помочь? Ты ведь маг.       Гэндальф горько усмехнулся:       — Не я, Бильбо. Ни я, ни эльфийские целители, ни друиды. Это не болезнь тела. Это болезнь сердца. Она может уйти только если сам больной откажется от того, что её вызывает. Он должен отпустить Аркенстон. Добровольно. Иначе — мы потеряем его.       — Я… — Бильбо опустил голову. — Я боюсь, что уже потеряли.       Маг не ответил. Но положил руку на плечо хоббита — крепко, тепло и по-дружески.       — Нет, — сказал он наконец, — ещё не всё потеряно. Есть одна сила, способная помочь Торину. Не меч, не магия и не древние заклятья. Гораздо тише и сильнее.       Бильбо поднял взгляд. Его брови слегка сдвинулись:       — Ты о чём?       Гэндальф усмехнулся уголком губ, но не ответил сразу. Он долго глядел на хоббита — с тем самым терпеливым взглядом, которым смотрят учителя на упрямых, но любимых учеников.       — Ты и сам знаешь, — наконец произнёс он, медленно выдыхая дым. — Просто боишься это признать.       Бильбо нахмурился.       — Если ты говоришь о вере… я уже почти потерял её. Если ты имеешь в виду надежду… её у меня осталось не больше, чем пристойного белья. А если ты… — он осёкся, отвёл взгляд. — Если ты намекаешь на доверие, то я его безвозвратно потерял.       — Я не говорил о доверии, — мягко прервал его Гэндальф. — Есть чувства глубже. Такие, что даже золото им не соперник.       — Дружба? — Бильбо фыркнул. — Ну, тогда мы в беде.       Гэндальф загадочно улыбнулся в своей излюбленной манере, но промолчал.       — Я не знаю, как говорить с ним. Он заперт в себе. Он не слышит.       — Значит, постучи сильнее. Не словами. Сердцем. И не жди, что он сразу откроет. Главное — чтобы ты остался у двери.       Бильбо ничего не ответил. Лишь медленно кивнул, глядя себе под ноги. В голове вертелись слова Гэндальфа — «постучи сильнее», «не словами», «сердцем». Как? Как стучать туда, где всё уже заколочено изнутри?       — Гэндальф… есть ещё кое-что. — Он говорил медленно, словно шёл по тонкому льду. — То, чего я никому не рассказывал. Ни Торину. Ни Балину. Никому.       Маг не ответил, но замер. В его взгляде промелькнуло напряжение.       — В тех пещерах… под Туманными горами, когда я был один, — продолжал Бильбо. — Я встретил существо. Жуткое создание, и я… я забрал у него кольцо. Я сначала не понимал, что именно нашёл. Но теперь знаю. Думаю, ты узнаешь его.       Он достал небольшой кожаный мешочек и аккуратно высыпал из него на ладонь крошечный, простого вида золотой ободок.       Воздух словно изменился. Даже ветер на миг стих.       Гэндальф не шелохнулся, но его суровое лицо помрачнело. Взгляд мага впился в кольцо так, будто в нём был не металл, а бездна.       — Эру Всемогущий… — только и выдохнул он.       Гэндальф медленно выпрямился. Он не дотронулся до артефакта, только посмотрел на него, и в его взгляде была не только тревога, но и ужас.       — Ты должен немедленно спрятать его, — приказал. Голос мага был резок и твёрд как никогда ранее. — Сейчас же. Спрячь. И больше никому, ни при каких обстоятельствах, не показывай. Никому.       Бильбо подчинился, пряча Кольцо обратно в мешочек, завязывая тугой узел. Ладони его дрожали.       — Оно делает меня… другим. Даже если чуть-чуть. Даже если незаметно. Я иногда думаю, что мог бы… — он замолчал. — Я не хочу говорить дальше.       Гэндальф опустил взгляд. Некоторое время он молчал.       — Бильбо, ты не понимаешь, насколько это серьёзно. Его появление не случайно. Оно исчезло на века. И теперь оно здесь. У тебя.       — Я не хочу его, — хрипло сказал Бильбо. — Если хочешь — возьми.       — Нет. — Маг отшатнулся. — Не смей предлагать его мне. Даже ради шутки. Я слишком хорошо знаю, как велик соблазн. И как тонка граница между добром и тенью, если на пальце власть.       Бильбо сглотнул. Он смотрел на мешочек, прижатый к груди, словно на живое существо.       — Что нам делать?       — Я подумаю. — Голос Гэндальфа стал глухим. — А пока — держи его при себе. Но не надевай, если можешь удержаться. Не слушай его. И не позволяй ему шептать тебе.       Когда время, согласно его собственным подсчётам, приблизилось к полуночи, Бильбо поднялся с холодного валуна. Он почувствовал, как натруженные от долгой дороги ноги ноют от усталости, а плечи будто придавлены невидимым грузом. Кивнув Гэндальфу, он коротко попрощался и, сжимая мешочек с кольцом под курткой, растворился в ночи.       Обратный путь к Одинокой Горе прошёл медленнее. Ноги путались в темноте, хотя тропа уже была знакома. Но мысли в голове — нет. Они, словно затаившиеся звери, выныривали одна за другой: о Торине, о Кольце, о том, не потерял ли он самого себя в этой длинной и всё более мрачной истории.       Когда он наконец добрался до подножья скалы, луна как раз выглянула из-за облаков, осветив верёвку, что он оставил висеть. Бильбо карабкался вверх осторожно, каждый камень казался непрочным, каждый вздох — слишком громким, ведь в этот раз на нем не было кольца.       Бильбо, как было условлено, разбудил Бомбура, и благодарный гном сонно кивнул, пробормотал что-то вроде «пусть тебе приснится бекон, мой благодетель».       Он тихо прошёл в отведённые ему бывшие покои Торина, пряча кольцо глубже в карман. Сбросил тёплый плащ, присел на край громадной кровати и долго сидел, глядя на стену. Мысли не хотели отпускать.       В голове крутились голоса: Бард, Трандуил, Торин, Гэндальф. Камень. Кольцо. Он сам.       Наконец, усталость победила тревогу. Он лёг и свернулся клубком. Вскоре сон накрыл его — не мягкий и уютный, как в Шире, а беспокойный, тревожный.       Проснулся он рано, но позавтракать не успел, ведь под стены Эребора прибыл новый отряд переговорщиков.       На этот раз кроме Барда верхом на черном коне, отряд составляли Трандуил, оседлавший громадного боевого лося, Гэндальф на белом жеребце (Бильбо узнал его, несмотря на то, что маг скрыл лицо и фигуру под массивным плащом и широким капором), два знаменосца — один со знаменем Лихолесья и второй со стягом Эсгарота. Сопровождали их дюжина эльфийских лучников.       Торин — величественный и гневный — вышел первым на площадку над Главными Вратами. Теперь всё зависело от того, как сыграет Аркенстон. И как глубоко Торин готов пасть — или подняться.       — Приветствую тебя, Торин, сын Траина, — громко сказал Бард, голос его звучал ровно, без вызова, но с достоинством. — Ты не передумал?       Торин стоял на каменной площадке, приподняв подбородок, словно сам был выточен из скал Эребора. Его глаза были суровы, и в них не отражалось ни грамма сомнения.       — Моё решение неизменно, — холодно ответил он. — Пока перед моими вратами стоит эльфийское войско, торговаться нет смысла.       Бард не двинулся. Только его конь переступил ногой. Мужчина продолжал смотреть прямо на Торина.       — Значит, нет ничего в этом мире, ради чего ты уступишь часть золота? Ни уважение, ни долг, ни справедливость?       — Ничего, — отрезал Торин. — Ни ты, ни твои союзники не предложите мне того, что стоит и горсти золота моего народа.       — А если я предложу тебе нечто иное? — голос Барда стал громче. Он достал из седельной сумки деревянный ларец, откинул его крышку, и вспыхнуло сияние — чистое, яркое, как холодное пламя. — Что ты скажешь… про Аркенстон?       Лучи солнца ударили в многогранную поверхность камня, и он заиграл у Барда в ладони, как осколок самого дня. Отблески блуждали на лицах, на камнях врат.       Гном пошатнулся, будто кто-то невидимый ударил его в грудь. Его руки сжались, ноздри раздулись, а глаза метались между самоцветом и лицом Барда. Тишина, повисшая над горами, дышала только напряжением.       — Это… — Торин наконец заговорил, голос его был сиплым, но вскоре стал крепнуть, обретая привычную сталь. — Это Камень моего народа. Сердце Горы. Он мой. Мой по праву. Почему я должен… выкупать свою собственность?! — Последние слова он выкрикнул, голос срывался на ярость. — Как вы осмелились?! Злодеи! Воры!       — Мы не злодеи, — спокойно ответил Бард. Он не опустил руки, держа Аркенстон над головой, словно меч правосудия. — Мы отдадим тебе то, что ты считаешь своим, в обмен на то, что, по справедливости, должно принадлежать тем, кто лишился домов, родных, надежды. Мы предлагаем сделку. Камень в обмен на мир.       Торин трясся. Его пальцы сжимались и разжимались, словно он хотел вырвать Аркенстон прямо из воздуха, как вырывают сердце из груди.       — Это ложь, — прошипел он, с трудом сдерживая ярость. — Это обман, иллюзия. Трандуил, ведь ты мастер обмана, что тебе стоит создать подделку? Подмену! — Он уже почти кричал.       На мгновение настала тишина. И тогда голос, тонкий, но чистый, прозвучал откуда-то сбоку:       — Я отдал его им.       Все взгляды резко обернулись к маленькой, незаметной фигуре.       — Я. Отдал. Его. Им, — повторил хоббит, выходя на край площадки, прямо под лучи солнца, что уже добралось до вершин Эребора. — Я передал им Аркенстон. По собственной воле. Как свою часть выручки по контракту. — Каждое слово давалось мистеру Бэггинсу с трудом, но он обязан был положить конец этому фарсу.       Торин застыл. Его тело на миг обмякло, будто из него вышибло дыхание. Он уставился на Бильбо, словно впервые его видел.       — Ты? — выдохнул Торин на грани слышимости. — Ты…?       Он шагнул вперёд — тяжело, словно его несли не ноги, а волны боли и ярости, накрывшие с головой. Схватил хоббита за ворот, рывком притянул к себе, и его пальцы дрожали.       — Ты… гнусный, коварный, трусливый предатель… — голос его срывался. — Ты предал меня…       Он встряхнул Бильбо, как будто мог вытрясти из него смысл поступка. Но хоббит не сопротивлялся и не оправдывался.       — Я тебе доверял. Я открыл тебе свой дом, своё сердце. Я… я носил тебя в мыслях, как одного из нас… как друга, как… — голос его затих, но губы всё ещё шевелились. Он захлёбывался невысказанным.       — Ты — часть моей семьи, — прошептал он, с болью глядя в глаза Бильбо. — Я… я хотел, чтобы ты остался после всего. Ты бы жил в светлых покоях, рядом со мной… Почему это так больно, Бильбо? Почему я чувствую себя… как будто ты вырезал из меня сердце?       Но вдруг что-то изменилось. Торин, до того потрясённый и преданный, вдруг замер — и в эту секунду в нём словно что-то сломалось. Его лицо исказилось, потемнело, и глаза… глаза вспыхнули знакомым огнём — ни гневом, ни яростью, а чем-то иным. Холодным и хищным. Зрачки сузились, точно у зверя, загнанного в угол, но не побеждённого — опасного. Он больше не выглядел как гном. Он выглядел как… как дракон.       — Клянусь бородой Дурина, если бы здесь был Гэндальф… — Торин почти задыхался. — Я бы проклял его за то, что вытащил тебя из твоей норы! Пусть его борода отсохнет! А тебя… — он поднял Бильбо в воздух, собираясь сбросить его вниз, на камни. — Скину со скалы! — закричал он.       — Остановись. — Голос Гэндальфа был спокоен, но в этом спокойствии скрывалась такая сила, что даже ветер стих. — Твоё желание исполнилось. — Он шагнул вперёд, сбросив с плеч тяжёлый плащ и капюшон. Серебристые волосы заиграли на солнце, и взгляд мага, твёрдый и ясный, пронзил Торина насквозь. — Я тут. Вовремя.       Хоббит всё ещё висел в воздухе, лицо его побледнело, глаза были полны страха, но он не сопротивлялся.       — Не нравится мой взломщик? — продолжал Гэндальф. — Пусть. Но прошу тебя — не калечь его. Отпусти.       Мгновение Торин не отвечал. Его грудь тяжело вздымалась, а глаза были закрыты. Когда же он открыл их — в них метались обрывки чувств — злость, боль, унижение… и, в самой глубине — предательство, которое он не смог вынести. Но они вновь были гномьи, не дракона.       — Никогда, — прохрипел он наконец. — Никогда не буду иметь дел с волшебниками и их плутами.       Он отшвырнул Бильбо прочь, как будто тот обжёг ему руки. Хоббит рухнул на колени, тяжело дыша, но не проронил ни слова.       — Забирай своего эльфийского прихвостня, если хочешь, чтобы он остался жив. — Он сплюнул на камни. — У меня к нему нет и капли приязни. Ни капли. — Его голос сорвался, обнажая в его словах не гнев, а боль, разъедающую изнутри. — Убирайся прочь пока… я не совершил непоправимое.       — Как для Короля-под-Горой, ты ведёшь себя не благородно, Торин, сын Траина, — негромко сказал Гэндальф. — Но всё может измениться. — Он смотрел на гнома, не как маг на безумца, а как старый друг на того, кто оступился. — Ты ещё не погиб. Пока сердце твоё болит — оно не умерло. Ты можешь стать тем, кем должно. Не королём из золота. А королём чести.       Но Торин не ответил. Он стоял, будто вырезанная каменная статуя, а в тени его глаз всё ещё теплился огонь — тёмный, алчный… и израненный.       Бильбо не стал слушать, о чём говорили дальше. Не стал — и не мог. Слова, выкрики, даже дыхание Торина — всё теперь звучало как скрежет по душе. Он чувствовал себя вывернутым наизнанку, как старая и ненужная шляпа, потерявшая форму от дождя. То, что должно было принести мир эльфам, гномам и людям, раскололо его собственный мир.       Бофур — тот, кто всегда казался весёлым, беззаботным, почти безразличным к политике — первым подбежал к нему. Помог встать. В его глазах было столько немого сочувствия, что Бильбо едва не расплакался прямо там, под взглядом друга, что не осуждает, но всё понимает. Он не сказал ни слова — просто подал руку, потом помог добраться до края стены, обвязал верёвку. И, наконец, тихо прошептал:       — Бильбо, ты мой друг и можешь рассчитывать на меня. Всегда.       Мистер Бэггинс только кивнул. Он не смог выговорить ни слова в ответ. Спустился вниз медленно, почти наощупь, хотя верёвка была знакома. Но ноги дрожали. Земля под ним качалась. И когда, наконец, достиг подножья Горы, он не обернулся. Он не знал, что бы сделал, если бы увидел Торина.       Он просто пошёл. Шёл, не разбирая дороги. Мимо камней и корней. Шёл, будто бежал от чего-то, что прирастало к его спине — боль, вина, пустота. Не было слёз. Были лишь хрустящие шаги по замёрзшей траве.       Когда он добрался до лагеря, эльфийские дозорные хотели было остановить его, но, увидев выражение лица, молча расступились. Ни один из них не сказал ни слова. Бильбо прошёл сквозь строй как призрак.       Он не чувствовал ни боли, ни усталости, только звенящую пустоту под рёбрами. Как будто его сердце вырвали, а грудная клетка всё ещё ждала, что оно вновь начнёт стучать. Пальцы на руках озябли, словно кровь вытекла ещё там, на бастионе.       Он просто шёл — пока не нашёл костёр. Одинокий, забытый кем-то у палатки. И сел рядом. Не на плащ, не на скамью — прямо на землю. Обнял себя за плечи и долго смотрел в огонь.       И только тогда понял: Торин действительно его изгнал. Не из Горы. А из своего сердца.