Любить и ненавидеть

      Бильбо Бэггинс этим не гордился, но в дни молодости, когда в юношеской голове витал лёгкий ветер свободы, а едва покрытые пушком ступни норовили пуститься в пляс под звуки флейты, он мог позволить себе несколько лишних кружек пива. В свой день рождения – эля, как раз в сезон сбора хмеля. На летнем фестивале он пару раз засыпал прямо на лавке, с салфеткой на животе и крошками пирога на подбородке. Один особенно памятный вечер закончился тем, что он проснулся в яблоневом саду родственников по отцовской линии, укрытый пледом и с бочонком, заботливо поставленным в ногах. Впрочем, голова у него после таких возлияний никогда не болела — ни гудения, ни тяжести, его беспокоила разве что лёгкая стыдливость перед знакомыми, которые непременно встречались по дороге домой.       В последнее время всё было иначе. Он не засыпал, разморённый обильной едой, танцами, табаком и выпивкой, а терял сознания внезапно и резко. За время похода на Эребор и после обмороки Бильбо стали происходить с пугающей для него самого регулярностью. От недомогания, от потрясений, а иногда — от удара чем-нибудь тяжёлым по голове.       Потерять сознание от удара шести с половиной футового орка — сущая нелепица по меркам Шира. Там орков знали только по старым сказкам, где их обязательно повергал герой-храбрец. Ни один уважающий себя хоббит не мог бы всерьёз вообразить, что настанет день, когда падение в бессознательное будет следствием злонамеренного удара рукоятки меча по голове.       В новой жизни мистера Бэггинса он вероятнее представлял себя в луже крови и с рассечённым виском, чем в саду родственников с пузатой кружкой эля. Страшные сказки стали жизнью, а сама жизнь — чем-то, за что нужно бороться с оружием в руках.       Бильбо очнулся резко, будто вынырнул из глубины мутной заводи. Дрожащий, неуверенный вдох, затем его настигла резкая, оглушающая боль, прокатившаяся от затылка до висков и обратно. Воздух ощущался густым, как каша, во рту пересохло так, что, казалось, язык покрыт шерстью, губы потрескались, а голова пульсировала как от ударов молотом. Явь мерцала и рябила.       Он не сразу открыл глаза, верно предположив, что это вызовет вспышку боли, но, когда разлепил налитые свинцом веки — не увидел ничего, кроме черно-белых теней, что плясали перед глазами. Мистер Бэггинс испугался бы, что повредил зрение, но не мог ощутить испуг, на это не было сил. Он чувствовал себя вне времени и пространства.       Некоторое время спустя он нащупал на пальце холод металла — кольцо. Оно молчало, словно совершенно обычный золотой ободок. Бильбо медленно стянул его с пальца, превозмогая боль в руке.       Реальность хлынула как поток из прорванной плотины: запах гари и сырости, глухой и нестройный шум, резкий свет, что ударил в глаза. Всё вокруг было слишком ярким и резким. Бильбо зажмурился и застонал.       Когда он, наконец, приоткрыл глаза, мир уже не рассыпался на куски. Он смог осмотреться, но с трудом, будто не головой, а целым телом поворачивал взгляд. Перед глазами всё ещё плясали пятна и блики, но одно пятно выделялось особенно: неподвижное и белёсое.       Бильбо приподнялся, качнулся, присел обратно. Попробовал снова и получилось лучше. Он поднялся на ноги, дрожа будто в лихорадке, и медленно подошёл. Натруженные ступни скользили по голой, бесплодной скальной породе, залитой кровью.       Это было тело огромного бледного орка. В грудной клетке врага зияла сквозная рана, не совместимая с жизнью. Бильбо бестолково осматривал его несколько секунд, пока не пришло осознание. Азог Осквернитель, этот проклятый, кровожадный, ужасный орк, мёртв.       Облегчение пришло сразу, но радости не было. Только слабость и внезапная, острая мысль:       — Торин? — Ответа не последовало. Ни стона, ни шороха, ни тени позади. — Кили?.. — хрипло добавил он.       Бильбо забрал свой окровавленный клинок и пошёл, оставаться у тела Азога было бессмысленно. Пошёл сначала медленно, озираясь, выглядывая тёмные волосы или знакомые сапоги. Надежда на Кили была слабой, почти невозможной, но ещё теплилась, но Торин… Торин не мог умереть, не должен был.       — Ты же упрямый как камень. Ты не мог…       Шёл, шатаясь, как после трёх кружек крепкого эля на голодный желудок. Каждое движение отзывалось тупой болью: ступни жгло, колени дрожали, пальцы рук не гнулись. Он ощущал себя чужим в этом теле — маленьком, грязном, измотанном.       Бильбо не знал, сколько времени прошло, прежде чем на горизонте показались знакомые стены Эребора. Сводящий желудок спазм облегчения пронёсся по телу.       У подножия горы раскинулся смешанный лагерь людей, эльфов и гномов. Кто-то перевязывал раны, кто-то разводил костры для обогрева и приготовления пищи, кто-то спал, уронив голову на мешок. Они были измотаны, покрыты грязью, кровью и пылью, но живые или пытающиеся быть таковыми.       Никто не окликнул мистера Бэггинса. Несколько раз на него бросали рассеянные взгляды, но, убедившись, что он способен передвигаться самостоятельно, что он жив, — отворачивались, унося своё внимание обратно к раненым и делам.       Бильбо чувствовал себя призраком, будто всё ещё был под кольцом — невидимым и одиноким. Только теперь невидимость была не магической, а обыденной — никто не смотрит дважды на хоббита, который способен сам о себе позаботиться.       «Они выжили», — убеждал он себя, сжимая кулаки. — «Кто-то их уже нашёл. Кто-то перевязывает Торину плечо. Кили наверняка во всю шутит и смеётся над своими проделками. Они живы».       — Бильбо?! — позади кто-то выкрикнул его имя так, будто с трудом верил, что произносит его вслух. — Бильбо! Махал, да ты жив!       Мистер Бэггинс не успел обернуться как его почти сбил с ног Глоин. Рыжий гном прижал хоббита к себе так, что у последнего захрустели кости, а спину прошило острой волной боли.       — Живой… живой… — бормотал Глоин, не выпуская его из объятий. — Мы думали, что тебя убили, нигде не могли найти. — Гном ослабил хватку, заметив измученный и побитый вид Бильбо. — Пойдём в лазарет, Оин там в своей стихии.       Они пошли медленно, потому что иначе Бильбо бы не смог. Каждый шаг отзывался в голове. Мир качался, но теперь у него был якорь — рука Глоина.       — Мы… победили? — с трудом выдохнул Бильбо. Всё указывало на то, что это так, но Бильбо хотел быть уверенным, что битва позади и её исход решился в пользу добра.       — Да, нас спасли орлы. Сначала был грохот, потом крики, мы думали, всё – пиши пропало. Но орлы — как буря, как ураган. Гоблины, варги — всё вверх дном. Они спасли нас, Бильбо. Если бы не они, то Торин… — Гном говорил с таким увлечением, что не заметил, как сболтнул лишнего, о чем тотчас же пожалел, увидев встревоженное лицо друга.       — Торин?.. — Гортань саднила, как обожжённая, и каждое слово давалось с трудом.       — Жив, — утвердительно кивнул Глоин, но его лицо приобрело какое-то странное выражение, будто-то он хотел сказать что-то ещё, но решил промолчать. — Жив, но тяжело ранен. Если бы не орлы, если бы они не вытащили его с Вороньей Высоты — он бы там и умер, не дождавшись помощи. Оин говорит, что рана очень близко к сердцу. Узбад потерял много крови, но жив.       Бильбо слушал и чувствовал, как сердце сначала сжалось и замерло, а потом пустилось вскачь. Торин жив — это главное.       — Кили? — выдохнул он одними губами.       Глоин опустил глаза и покачал головой:       — Кили мёртв.       Дальше они шли молча, точнее, шёл только Глоин. Бильбо скорее плыл, едва держась на ногах. Слова тонули в голове. Кили мёртв. Весёлый, шумный, вечно улыбающийся Кили, которого Бильбо считал за младшего брата, хоть молодой гном и превосходил его возрастом. Теперь Кили отправился к Аулэ, который найдёт ему достойное дело.       — Дори тоже не вернулся, — добавил Глоин глухо. — И Бомбур. Погибли, прикрывая отступление.       Бильбо закрыл глаза. Слёз не было, будто они выгорели, испарились. Осталась только пустота и пульсирующая в висках мысль: «Я выжил, а они — нет, чем я лучше их?». Он крепче вцепился в локоть друга, чтобы не упасть — от боли, от слабости, от тяжести имён павших друзей.       — Ещё чуть-чуть, — сказал Глоин, подводя его к ряду палаток, натянутых между щербатых камней у подножия горы. — Вот здесь.       Перед одним из шатров стоял Оин с рукавами, закатанными по локоть, с испачканным кровью фартуком, в одной руке — тряпка, в другой — деревянная чаша с отваром, исходящим паром. Он выглядел усталым, но стоило ему увидеть хоббита, как лицо оживилось.       — Бильбо! — Он отставил чашу и шагнул к хоббиту. — Это чудо, что ты жив.       Бильбо попытался что-то ответить, но только закашлялся. Оин споро подхватил его под локоть и приложил ладонь ко лбу.       — Дальше я сам, — не глядя кивнул он брату, а сам умело осматривал Бильбо. — У тебя жар, обезвоживание, ушиб головы, возможно сотрясение… и шок. Идём, уложим тебя, нужен отдых.       — Я хочу… — Голос сорвался, руки дрожали. — Я хочу увидеть Торина.       — Увидишь, но не сейчас.       Бильбо хотел возмутиться, упрямо настаивать, но гном сунул ему в руки тёплую чашу с ароматом чего-то сладкого и травяного, и мягко сказал, словно ребёнку:       — Пей, тебе стоит поберечься.       Бильбо покорно выпил, потом позволил уложить себя на жёсткий, но чистый тюфяк. Мысли ещё бились в голове, словно рой беспокойных пчёл — о Торине, о Кили, о Бомбуре, о Дори, о тех, кто не вернулся. Но голос Оина звучал рядом, глухо и уверенно:       — Засыпай. Он жив.       И Бильбо заснул. Он спал долго, сознание выхватывало из памяти самые яркие воспоминания. Жёлтые глаза, в которых не было Торина, а лишь безумие. Изгнание из Эребора. Топор орка, что пронёсся над головой хоббита во время битвы. Бездыханное тело Кили. Торин, раненный, но не сломленный, против Азога. Под утро его накрыл яркий, полный отчаянья и боли сон, который, к счастью, не сбылся.       Во сне Бильбо опоздал, он не смог помочь Торину, и тот убил Азога ценой собственной жизни. Нет, гном не умер сразу, хоббиту выпала честь разделить последние минуты жизни Короля-под-Горой.       — Торин! — Бильбо бросился вперёд к раненому гному, что тяжело рухнул, словно его ноги подсекли мечом. Грудь заливала горячая и липкая кровь, а дыхание стало хриплым и тяжёлым. — Нет, — прошептал Бильбо, перекладывая голову гнома на свои колени. — Не смей.       Торин посмотрел на него как-то странно — растерянно, будто не ожидал увидеть. Будто не ожидал, что Бильбо придёт. Или будто хоббит ему лишь привиделся на пороге смерти.       — Прости, — выдохнул он, с трудом. — За всё – за гордость, за ярость, за слова…       — Всё хорошо. — Бильбо убирал трясущимися, непослушными руками с бледного лица мокрые от крови пряди волос. — Тебя спасут, обязательно спасут, вот увидишь.       — Слишком поздно, — прошептал Торин, и губы его дрогнули в кривой, виноватой улыбке. — Я хотел сказать… раньше. Но… у меня всегда было… плохо со словами, особенно с такими.       Он закашлялся, каждое слово давалось с трудом. Сжал руку Бильбо до боли в суставах. Из его чистых голубых глаз медленно уходила жизнь, но он не отрывал тёплого взгляда от склонившегося над ним хоббита.       — Если бы всё было иначе… — с трудом выговорил он. — Если бы я не был тем, кем я есть… Если бы не долг и гордость, обязательства… Я бы, наверное… всё сказал по-настоящему. Но знай, прошу, знай… Бильбо, ты для меня дороже всех сокровищ Горы. Ты мой Аркенстон… моё безумие и моя жизнь. И будь я другим… я бы знал, как не рушить, то, что бесценно… Прости меня, Nadad ai-mênu.       Он испустил последний вздох. Глаза остались открытыми, но в них больше не было жизни, дух Короля-под-Горой оправился в чертоги Мандоса.       Бильбо сидел в тишине, дрожа всем телом. Потом обхватил лицо Торина ладонями и прошептал, не обращая внимания на едкие слезы:       — Ты моё Единое Кольцо, Торин… моя слабость и моя сила.       Слова царапали горло, но он сказал, хоть и знал, что его уже не услышат. Он склонился над ушедшим и запечатлел на ещё тёплых губах нежный, целомудренный поцелуй, затем прислонился лбом ко лбу Торина и замер, воображаю, что гном всего лишь крепко заснул.       Проснулся Бильбо резко, дёрнувшись до боли в спине.       — Эй, тихо-тихо. Спокойно, всё хорошо, это только сон.       Бильбо ошалело уставился на незнакомого гнома, что склонился над ним с мокрой тряпицей. Свет проникал в палатку сквозь щели, воздух был тяжёлый, пропахший травами и потом. Всё внутри него сжималось и одновременно отпускало после сна. Он лежал на тюфяке, укрытый грубым, но тёплым покрывалом.       — Ты разговаривал и плакал во сне, и я решила сменить компресс. Позову Оина.       Бильбо удивлённо проводил взглядом крепкую фигуру, ведь раньше он никогда не видел женщин гномьей расы. Она выглядела как мужчина, была одета как мужчина и даже имела густую, но аккуратную рыжую бороду.       Под сводом палатки послышались тяжёлые старческие шаги. Вскоре в проёме показался усталый гном-лекарь.       — Очнулся, значит, — ворчливо пробормотал он, не спрашивая, а утверждая. — Как самочувствие?       — Лучше, — слабо отозвался Бильбо, и только теперь осознал, что чувствует себя лучше. Не так, будто воскрес, но словно его вернули обратно в тело после долгой прогулки где-то между жизнью и смертью. Во сне кто-то — может, Оин, а может, та гномья леди — аккуратно отмыл его лицо от грязи и крови, перевязал рану на виске, втёр в кожу густую мазь, пахнущую валерианой и чем-то сладким.       — Кто это? Та леди.       — Даира, дочь Даина Железностопа. Училась у целителей Железных Холмов, а теперь помогает мне. Упёртая как все дети Дурина, но руки у неё золотые, а голова ясная.       — У неё… борода, — смущаясь, вымолвил Бильбо.       Оин поднял бровь:       — Так она гномка, а не эльфийская неженка.       Бильбо рассмеялся, срываясь на кашель. Если вести мысль Оина дальше, то и самого Бильбо можно записать в эльфийские неженки по причине отсутствия бороды. Смеяться было больно, но эта минута веселья оказалась как глоток свежего воздуха после долгой задержки дыхания.       — Мне лучше, — сказал Бильбо, садясь. Голова закружилась, но терпимо. — Я… должен встать.       — Не начинай, — отмахнулся Оин. — Полежи, поешь, выпей ещё отвара…       — Я должен увидеть Торина, — перебил его хоббит и медленно, но решительно спустил ноги на пол. Они тут же предательски подкосились, и он снова осел на тюфяк.       Оин раздражённо и шумно выдохнул, но подал руку, придерживая:       — Упрямый как гора. Совсем ты не хоббит, скорее гном. Я даже подумываю, нет ли в твоём роду капли крови Дурина?       — Эру, к счастью, уберёг, — фыркнул Бильбо, цепляясь за предложенную руку.       Он поднялся медленно, будто заново учился ходить. Тело гудело от усталости, но сознание было ясным. Торин жив и он должен увидеть это собственными глазами. Должен убедиться, что тот дышит, что всё сказанное во сне — лишь сон.       И всё же внутри оставалось это странное чувство. Будто Торин и правда умер у него на руках, будто они уже прощались. И каждое движение, каждый вдох отдавался не только физической болью, но и послевкусием утраты, которой не случилось, но она всё ещё витала где-то рядом.       — Отведи меня к нему, — тихо, но настойчиво повторил Бильбо. Оин смерил его взглядом, взвешивая «за» и «против», и в конце концов кивнул.       — Хорошо. Но если почувствуешь дурноту — вернёмся.       Они шли молча, между шатрами, где сновали гномы, стонали раненые, гремела посуда. Запах крови, трав и пота висел в воздухе. В отдалении от других палаток стоял небольшой, но богато вышитый шатёр, обнесённая невысоким частоколом из щитов. Два грозных гнома охраняли вход: один с топором, другой с арбалетом.       — Приказ Даина, — объяснил Оин, — никто не должен тревожить Короля без веской причины.       Стоило им подойти, как стражи уступили дорогу без слов. Один из них кивнул Оину, второй — взглянул на Бильбо и отвёл глаза.       Внутри было полутемно, тихо и душно. В центре стояло ложе, сложенное из мехов и шкур, а на нём — Торин. На бледном, обескровленном лице резко выделялись чёрные волосы. Грудь едва заметно поднималась под слоями повязок, лоб покрывала испарина, а дыхание вырывалось с сиплым скрипом.       Бильбо застыл. Его сердце заколотилось — от страха, от облегчения, от странного чувства, будто он видит сон наяву.       — Можно?.. — спросил он шёпотом. Оин кивнул и отошёл вглубь шатра, заинтересовавшись склянками с лечебными мазями.       Бильбо подошёл ближе медленно, почти на цыпочках. Он осторожно коснулся руки Торина, та была горячей. Пальцы Торина чуть шевельнулись, веки дрогнули, и он что-то тихо пробормотал. Бильбо склонился ниже:       — Что? Торин?       Тот зашептал что-то быстро и невнятно на кхуздуле. Слова несли в себе тревогу, отчаяние, какой-то жар. Торин не приходил в себя, но его брови сдвигались, будто он спорил с кем-то в сновидении.       — Оин! Торин говорит во сне что-то… на кхуздуле. Кажется, он бредит.       — Бредит, да, — пробормотал Оин, вливая в приоткрытый рот своего узбада густое варево. — Это хорошо, хуже, когда лежит как мёртвый.       — Он… — Бильбо колебался, — что он сказал?       Оин посмотрел на него внимательно, потом тяжело вздохнул:       — Много чего, я расслышал только «Jemut men». На всеобщем это будет «Прости». Полагаю, это адресовалось тебе. Когда орлы принесли его — он не один раз звал тебя, Бильбо, пока не потерял сознание.       Мистер Бэггинс медленно опустился на мех рядом с ложем Торина:       — Тогда я останусь.       Оин медлил. Он протёр лоб Торина, выдохнул, словно собираясь с духом, и наконец заговорил:       — Я не хотел сообщать раньше, думал, у тебя не хватит сил. Торин не просто ранен, его рана отравлена. Яд проник глубоко, и я… — он замолчал, сжав губы в едва заметную линию. — Я бессилен. Ни мази, ни отвары не помогают. Я держу его на травах, чтобы уменьшить боль, но он угасает.       Бильбо оцепенел. Сердце заколотилось, словно снова в бою, но теперь с врагом, которого нельзя поразить мечом.       — Но ведь… Гэндальф! — выдохнул он, вцепившись в горячую руку Торина. — Он ведь волшебник! Он же может!       — Гэндальф уже всё сделал, что мог. Он задержал яд, замедлил его, но даже ему не под силу остановить отравление. Этот яд – грязная, подлая работа. Торин жив, но всё внутри него… — он провёл пальцами по воздуху, будто что-то рушилось, — уходит.       — Должен быть способ, — упрямо покачал головой Бильбо. — Разве нет средства?       Оин замешкался, затем нехотя ответил:       — Есть, но только у эльфов. Элронд, может быть, или… — он помолчал, потом нехотя выплюнул: — Трандуил. Яд орков ему знаком.       Хоббит вскочил, хотя его ноги предательски подогнулись, и он вновь осел. Голос дрожал:       — Так чего мы ждём?! Вы ходили к Трандуилу? Что он сказал?       Оин развёл руками:       — Мы не попросим Трандуила никогда. Он враг. Это вопрос чести. Мы не даём эльфам касаться нашей крови, а уж тем более крови короля.       — Вопрос чести? Пусть он умрёт, да? Лучше потерять Торина, чем умерить свою гордость?       — Нет, — глухо ответил Оин. — Но я — лекарь, Бильбо. Я не даю приказы и не заключаю договоры.       — Тогда это сделаю я, — прохрипел хоббит, с трудом поднимаясь. — Я пойду сам. Найду Трандуила и встану перед ним на колени, если потребуется. К счастью, моя гордость не соревнуется по высоте с Одинокой Горой! Но если Торин умрёт, потому что вы не сумели переступить через свои обиды — я не прощу.       Бильбо вышел из шатра, спотыкаясь и морщась от боли. Мир качался, будто стоял он не на земле, а на палубе корабля, разбиваемого бурей. Внутри всё кипело от ярости, горячей и праведной. Он шагал всё быстрее и всё решительнее, но, когда ноги начали предательски подгибаться, присел. Не от слабости духа, а потому что в глазах потемнело, и он закрыл лицо руками. Сейчас не время падать, не время сдаваться. Он ещё не спас Торина.       — Бильбо? — знакомый голос прозвучал с удивлением и облегчением. — Глоин сказал, что ты жив, но увидеть своими глазами намного важнее.       Мистер Бэггинс приподнял голову – перед ним стоял Балин. Усталый, запылённый, постаревший, но с таким искренним выражением радости, что на миг у Бильбо сдавило в груди.       — Балин… — только и выдохнул он.       Гном шагнул вперёд и заключил его в объятия. Кости хоббита снова захрустели, но он не возражал. Балин держал его крепко, словно боялся отпустить.       — Прости, — гном немного отстранился, — я порой забываю, что обнимаю не гнома. Ты бы сейчас отдыхал…       Бильбо промолчал. Только стиснул кулаки и с трудом поднялся на ноги. Он хотел спросить у друга, не с его ли молчаливого одобрения Торина обрекли на угасание, но не успел.       — Как хорошо, что я тебя встретил. Я должен дать тебе кое-что важное. Торин перед битвой отдал мне письмо. Сказал передать тебе, если он не вернётся живым. Хвала Махалу, он жив, но… Полагаю, лучше вручить сейчас, хотя я надеялся, что никогда не придётся это делать. — Он вытащил из-за пояса сложенный втрое пергамент, мятый, но чистый и аккуратно перевязанный лентой.       Бильбо взял письмо обеими руками и поблагодарил старого друга. Тот выглядел так, словно уже носил траур по Торину, словно заочно записал его в покойники. Это запустило новый виток злости Бильбо, и он сказал резче, чем собирался:       — Торин напишет ещё много писем, не сомневайся. Об этом позабочусь я. Благо, на чаше моих весов гордость весит меньше, чем жизнь друга.       Балин не сказал ни слова, он лишь коснулся плеча Бильбо — лёгкое, тёплое прикосновение. Затем развернулся и ушёл, оставив хоббита в одиночестве с письмом, которое, казалось, пульсировало в его ладонях, как живое.       Бильбо сел прямо на землю, обхватил письмо и долго не решался развязать ленту. Он знал, что должен прочесть его, но внутри что-то сопротивлялось. Письмо казалось прощанием, а он не был готов прощаться. Торин мог умереть. Он всё ещё мог умереть. И если эти строки окажутся последними словами… Бильбо обязан их прочесть.       Он развернул письмо. Бумага хрустела, почерк был строгим, немного небрежным, Торин наверняка писал в спешке.       «Моему дорогому Бильбо,       Я не знаю, переживу ли битву, потому пишу сейчас, быть может, перед смертью. Не знаю, дойдёт ли это письмо до тебя. Не знаю, успею ли увидеть твои глаза, услышать твой голос, пока ещё жив. Мне неловко это признавать, но я боюсь. Ни меча, ни боли. Боюсь, что не скажу самого важного, если погибну.       Я был несправедлив к тебе. Я говорил слова, которых не должен был, и совершал поступки, которых стыжусь. Но, может быть, самое ужасное — что я слишком долго молчал…       Ты поступил правильно. Ты был храбрее, чем все мы вместе. Ты сохранил рассудок там, где я его потерял. И если ты читаешь это письмо — значит, ты выжил. А я, возможно, нет. И потому прошу тебя: прими моё покаяние. Прими мою… дружбу, если она тебе ещё нужна. Ты сделал меня лучше, Бильбо. Ты стал светом там, где уже не было надежды.       Ты друг гномов. Мой друг. И если кто-либо посмеет утверждать обратное — пусть прочтёт это письмо. И если я умер — знай: я умер, держа в сердце не гнев, а память о тебе.       Я не изгоняю тебя из Горы. Ты — часть неё. Всегда желанный. Если захочешь — останься, здесь есть место для тебя. И по старому контракту ты по-прежнему имеешь право на 1/14 часть сокровищ Эребора. Мою же 1/14 долю пусть отдадут людям Эсгарота. Это будет справедливо.       Прощай или до встречи. С тем, чего не успел сказать,       Твой друг,       Торин, сын Трайна, внук Трора, Король-под-Горой».       Пальцы Бильбо дрожали от волнения, а строки дрожали от туманящих взор слез. Он прижал пергамент к груди как сокровище. Письмо размыло остатки гнева, но решимость усилилась. Он не может идти к Трандуилу один — не в таком состоянии и не без поддержки.       Он встал не без труда, вытер лицо ладонями и огляделся. Где-то среди палаток, среди лязга доспехов должен быть старый друг, самый мудрый из Компании, его будет проще всего будет склонить на свою сторону.       Найти Балина оказалось проще, чем он думал, ведь голос гнома был слышен ещё издали. Он спорил, возмущённо отстаивал свою точку зрения. Бильбо ускорил шаг, прихрамывая, и вскоре увидел троих: молчаливый Двалин, грозный и угрюмый, скрестил руки на груди; рядом стоял Даин Железностоп, ярко-рыжий, с недобрым прищуром, что обещал неприятности; между ними — Балин с хмуро сведёнными бровями.       — Лагерь нельзя больше держать под открытым небом, — напирал седобородый гном, сдерживая раздражение. — Люди мёрзнут, эльфы истощены, гномы кашляют кровью! Укреплённый Эребор — это убежище. Нужно перевезти всех внутрь и немедленно.       — Всех? — переспросил Даин, прищурившись. — Предателей! Называй вещи своими словами — ты хочешь заселить Эребор предателями.       — Я говорю о выживании! — рявкнул Балин. — Хочешь, чтобы они замёрзли насмерть?       — У них есть свои короли и свои шатры. Пусть ими и довольствуются.       — Это слова не владыки Железных Холмов, а слова короля могильного кургана! Эребор снова жив. И если мы начнём его новую историю с равнодушия и жестокости, то не стоило и начинать.       — Я здесь по праву крови, — процедил Даин. — Торин на пороге смерти, его наследник Фили не в состоянии принимать решения. Значит, вся полнота власти в моих руках. И окончательное решение за мной, нравится это кому или нет.       Бильбо подошёл ближе, каждый шаг давался с трудом, но его голос не дрожал:       — Простите, — сказал он спокойно, но так, что все трое обернулись. — Уж простите, что прерываю ваш, без сомнения, стратегически важный спор, но у меня есть причина.       Даин смерил его взглядом — тяжёлым, насмешливым, пренебрежительным:       — Вот и главный предатель. Я уж думал, ты решил окончательно перейти на сторону своих эльфийских дружков.       Молчавший до этого Двалин сделал шаг вперёд, нависая над дальним родичем. Его голос был низким и чётким:       — Ни один гном в моём присутствии не смеет оскорблять мистера Бэггинса. Особенно тот, кто даже не был с нами в походе.       Даин прищурился, но промолчал. Балин кашлянул в кулак, скрывая смешок.       — Спасибо, Двалин, — тихо сказал Бильбо, входя в их круг. — Но мне нет дела до слов, нет времени. Торин умирает. Он ещё жив, но ненадолго. И он умрёт, если мы будем сидеть, сложа руки, не потрудившись исцелить его. — Он помолчал, обведя укоризненным взглядом собравшихся. Балин и Двалин, ожидаемо, отвели взгляд, но Даин смотрел прямо, с вызовом. — У нас есть только один шанс вернуть Торина. Уверен, вы все знаете про этот шанс. И я намерен его не упустить, но я прошу, — Бильбо перевёл взгляд на Балина, — пойти со мной, чтобы Трандуил понял: это не моя прихоть, это воля тех, кто был с Торином до конца.       На секунду повисла тишина, напряжённая и острая как струна. Балин смотрел в лицо Бильбо изучающе и с тревогой. Его пальцы теребили бороду — верный признак глубокого раздумья.       — Ты говоришь разумно, — наконец ответил он, — но просишь многого. Обратиться за помощью к тому, кто едва не добил нас, кто держал нас в клетках, унижал, насмехался... Это тяжело.       — Сделай это ради Торина. Ты был с ним с детства. Знаешь, что он упрям, что он ошибался… но ты всегда был рядом. Сейчас он не может выразить свою волю, но он бы выбрал жизнь. Не гордость и не честь, а жизнь.       — Он бы выбрал честь, — рыкнул Даин. — Он умер бы с поднятым мечом и с клятвой на устах. И не опустился бы до мольбы перед эльфийским выродком. Ты ничего не знаешь о гномьей чести.       — Что такое честь? — вдруг спокойно, почти тихо, сказал Бильбо, и в его голосе не было ни гнева, ни ярости, а только усталость. — Умереть с оружием в руках — это честь? Не бросить друга, даже если он в приступе безумия отвернулся от тебя — это честь? Не склонить головы перед врагом — это честь? Сказать правду, даже если за неё заплатишь изгнанием — это честь? Честь — оставаться и сражаться, когда страшно, не бросать друзей в беде и на смертном ложе, держать своё слово. Это не блестящий меч и не громкие речи. Это — каждодневный и ежеминутный выбор. Быть рядом, любить, не предавать. — Он сделал шаг навстречу Даину, и добавил без угрозы, но твёрдо:       — Если для вас честь — это героическая, но бессмысленная смерть… тогда мне не нужна такая честь.       После паузы, которую никто не осмелился нарушить, Бильбо продолжил, уже не с отчаянием, а с решимостью:       — Я не прошу позволения. Я пойду один и попрошу Трандуила спасти Торина. Жизнь важнее гордости.       Тишина после этих слов была звенящей. Казалось, воздух стал плотным, как перед бурей. Балин смотрел на Бильбо пристально и долго. В его взгляде было уважение.       — Подожди меня, — хрипло молвил он. — Я пойду с тобой.       Бильбо выдохнул с облегчением, и впервые за последние часы в его глазах блеснуло что-то, похожее на надежду.       — Я тоже пойду, — внезапно сказал Даин.       Бильбо резко обернулся:       — Нет. Нет, вы… вы всё испортите.       Даин вскинул бровь:       — Испорчу? Я иду, чтобы убедиться, что ты не променяешь жизнь Торина на какие-нибудь эльфийские уловки.       — Я иду просить помощи, не предавать, — раздражённо бросил Бильбо. — Если вы появитесь в шатре Трандуила с таким лицом, будто проглотили секиру, никто и слушать нас не станет.       — Я не прошу позволения, — вернул гном Бильбо его слова. — Торин — мой родич, и я не позволю касаться вопросов чести клана без моего присутствия.       Балин косо взглянул на Даина, потом кивнул Бильбо:       — Пусть идёт. Если Трандуил увидит, что даже Даин Железностоп готов говорить… это произведёт впечатление.       Бильбо хотел возразить, но не смог, у него не было аргументов.       Шатёр короля Лихолесья был возведён недалеко. Он не был вычурным, но каждая линия ткани, каждый вырез — всё говорило о вкусе, точности и безукоризненной грации. Внутри было светло и тихо, пахло миртом и травами. У входа их встретили двое эльфов — не враждебные, но настороженные.       Трандуил сидел на резном стуле, более похожем на трон сделанном из дерева и лозы. Он был, как всегда, холоден, прекрасен и неподвижен как статуя. Лишь его живые и острые глаза следили за каждым шагом гостей.       — Мистер Бильбо Бэггинс, — его голос был бархатным, как струны арфы. — Ваш приход — неожиданность, хотя, должен признать, приятная. Рад, что вы выжили. — Для Балина и Даина, что стояли позади Бильбо, у эльфа не нашлось слов приветствия. Впрочем, те отвечали владыке Лихолесья взаимностью.       Бильбо поклонился, насколько позволяла спина, затем поднялся, не сводя взгляда с короля эльфов:       — Лорд Трандуил, мы пришли просить вас о помощи.       Трандуил медленно повернул голову к гномам, наслаждаясь моментом:       — И вы, безымянные гномы, также нуждаетесь в моей помощи?       — Я Балин, сын Фундина, советник короля Торина I. Мы встречались в темницах Лихолесья. Мой спутник также вам хорошо известен — Даин, сын Наина, владыка Железных Холмов. — Балин говорил ровно, но без приязни. Бильбо отметил про себя, что гном, представляя себя, не добавил «К вашим услугам», и едва слышно хмыкнул своему наблюдению.       Даин молчал, стоя чуть в стороне. Его подбородок дрожал от ярости, но он сдержался. И это уже было хорошо, лучшее, на что можно надеяться.       — И что же за помощь вы просите у меня, гномы и хоббит? — Трандуил слегка наклонился вперёд, сцепив пальцы веером у подбородка.       — Торин умирает, — ответил Бильбо, голос его был сухим и твёрдым, — от яда. Наш лекарь Оин не может вылечить его, Гэндальф сделал всё, что мог, но этого недостаточно. Только эльфийская магия способна остановить яд. Мы пришли просить вас о помощи.       — Вы просите меня спасти гнома, который называл меня врагом и злодеем? Который не способен сдержать своё слово? Впрочем, это фамильная черта всех потомком Дурина.       — Я принёс письмо, — вмешался Бильбо, пока за него это не сделал пыхтящий от гнева Даин. — Торин написал его мне перед битвой. Он передал свою волю: его часть сокровищ — четырнадцатая — должна быть отдана Эсгароту.       Он достал письмо, бережно развернул и подал. Эльфов из свиты Трандуила принял его и передал своему королю. Тот прочитал послание Торина и вернул Бильбо. Его брови слегка приподнялись, губы сжались.       — Он поступает достойно. Если всё будет выплачено — мы уйдём. Вернёмся в Лихолесье и заберём выживших из Эсгарота на зиму. Это будет… завершение. Но… я не стану лечить Торина.       — Почему? — выдохнул Бильбо в отчаяние.       — Потому что в каждой битве есть павшие, это порядок вещей. Иногда судьба требует платы и если эта плата — Торин Дубощит, то таков закон мироздания и не мне его менять. У рода Дурина есть наследник. Его имя… Фили, кажется? Надеюсь, он окажется мудрее своих предшественников.       — Плата? — процедил Даин. — Ты называешь смерть короля платой? Платой за что? За целостность твоих белёсых волос? Или за чистоту твоего платья? Так это не долго исправить!       Он шагнул вперёд, и эльфы у входа напряглись, готовые встать на защиту своего короля, ведь в голосе Даина звучало не возмущение, а угроза. Он резко скинул с плеча руку Балина, который пытался урезонить скорого на гнев родича.       — Даин! — прикрикнул Бильбо, обернувшись. — Мы пришли не ради угроз! И уж точно не ради твоих обид. Я тебя не приглашал, ты сам вызвался. Так если не можешь помочь — хотя бы не мешай. На кону жизнь Торина. И знаешь что? Из всех нас, только я, кажется, воспринимаю это всерьёз. — Он повернулся к Трандуилу. — Что я могу сделать, чтобы вы спасли Торина? Я ни лекарь, ни воин, ни король, но я готов на всё. Всё, что вы скажете.       Даин фыркнул, буркнув что-то грубое на кхуздуле.       — Помолчи, — бросил Балин, не оборачиваясь.       Трандуил долго смотрел на Бильбо. Глаза его были спокойны, но в глубине вспыхнул интерес, словно маленький, раненный, запылённый хоббит открылся для него с новой стороны.       — Вы уже много сделали, мистер Бэггинс, — наконец произнёс эльф. — Принесли Аркенстон, камень, который значил для Торина больше, чем сам Эребор. Это был дар… великий, даже если он не помог остановить битву.       Бильбо закусил губу, затем заговорил:       — В письме Торин пишет, что мне по-прежнему принадлежит одна четырнадцатая доля сокровищ. Если это поможет — я отдам её вам.       Брови эльфа чуть приподнялись. Он откинулся назад и посмотрел на хоббита с новым выражением — настороженным и одновременно зачарованным. В его глазах загорелось что-то похожее на уважение и любопытство.       — Ложь! — рявкнул Даин. — Торин никогда бы не пообещал такого! Только не тебе, изменщик.       Бильбо поморщился, но промолчал. Он передал письмо Балину. Тот ознакомился с содержимым и утвердительно кивнул. Даин метнулся вперёд, вырвал письмо из рук Балина и пробежал глазами. Его губы скривились, обнажив острые зубы.       — Он обезумел, это всё объясняет. — Гном швырнул письмо в Бильбо и резко ткнул в его сторону пальцем. — Этот ушлый проныра решил обокрасть нас трижды! Ему мало Аркенстона и мифрила, теперь ещё одна четырнадцатая часть.       Бильбо заморгал:       — Что?       — Ты хоть знаешь, сколько стоит эта мифриловая кольчуга? Это сокровище одному только Аркенстону уступает в цене. И ты таскаешь её, ничтожный! Ты не достоин её носить! Но если Торин был так глуп, чтобы разбазаривать родовые реликвии, пусть так — считай, это и есть твоя четырнадцатая доля. И больше ни гроша!       В шатре повисла тишина. Бильбо растерянно смотрел на Даина, не веря в сказанное. Но никто не поправил его, никто не отрицал.       — Торин… не говорил. Не говорил, что она так ценна. Иначе бы я…       Он развязал местами порванный плащ, и, не поднимая глаз, аккуратно снял кольчугу. Серебристое плетение блеснуло в лучах света, переливаясь, как вода в горном ручье. Он подошёл к Балину и молча вложил кольчугу ему в руки. Затем оделся и поднял взгляд на Даина:       — Теперь я могу продолжить?       Даин не ответил, но на его живом лице играли эмоции — злость, удивление, непонимание, недоверие. Он не ожидал, что хоббит действительно отдаст столь ценную вещь, что вообще кто-то в здравом уме на такое способен. И это настораживало.       Трандуил медленно поднялся и сделал шаг вперёд. Его плащ колыхнулся, как тихая волна. Он подошёл к Бильбо, опустил взгляд, но смотрел, казалось, не сверху вниз, а ровно, с каким-то новым пониманием.       — Вы удивляете меня, мистер Бэггинс. — Голос его был по-прежнему спокоен, но в нём звучала нота восхищения. — Вы ни король, ни наследник престола, ни воин. Но сегодня вы говорите и поступаете достойнее любого из них. — Он перевёл взгляд на кольчугу в руках Балина. — В Эреборе много сокровищ. И немало среди них тех, что когда-то принадлежали нам. За правления короля Трора гномы-ювелиры изготовили для моей жены ожерелье из белых камней Ласгалена, которые я им передал. Изделие вышло достойное моей госпожи, но гномы потребовали слишком много золота как оплату, и я отказал, но камни мне не вернули. Моя Эллериан ныне в Чертогах Мандоса и эти камни — одно из немногих дорогих моему сердцу вещей, что остались в память о ней. — Он повернулся к Бильбо, словно очнулся ото сна. — Если вы передадите мне эти камни — справедливость будет восстановлена, и я помогу Торину.       Бильбо медленно кивнул. Его лицо было бледным, но взгляд — твёрдым:       — Я возьму их как часть своей доли и передам вам.       — Это предательство! — взревел Даин, сжав кулаки. — Король Трор, будь он жив, самолично остриг бы свою бороду, если бы узнал, что настанет день, когда полурослик-предатель станет распоряжаться сокровищами Эребора, раздавая их направо и налево! Да ещё и кому! — Он смачно харкнул на устланный коврами пол шатра. — Я в этом не участвую! — И, не дожидаясь ответа, вышел из шатра, в ярости отшвырнув полог.       Балин кашлянул в кулак, затем обратился к эльфийскому королю:       — Даин горяч и упрям, но он не злой. Он потерял слишком много и считает, что защищает честь рода. Но я, Балин, сын Фундина, считаю: Бильбо поступает мудро и с честью. Я найду эти камни. — Он чуть склонился к Бильбо и добавил тише: — Ты пока отдохни. Вид у тебя такой, словно варги толкли. Пойдём, я тебя отведу.       — Нет, — мягко сказал Трандуил. — Мистер Бэггинс — мой гость. Пусть отдохнёт в моем шатре. Принесите снадобья и мёда из цветов акации, — небрежно бросил он своим подчинённым.       Бильбо удивлённо моргнул, но не стал спорить. Когда его усадили на мягкие подушки, и нежными пальцами наложили прохладный бальзам на ссадины, Бильбо почти задремал. Но Трандуил подошёл ближе и тихо присел напротив, вглядевшись в него с тем вниманием и участием, которое хоббит прежде видел в глазах Арвен.       — Вы удивили меня, мистер Бэггинс, — снова сказал он, но теперь голос его был совсем другим: без ледяной отстранённости, почти тёплый. — Не раз. Ещё в темницах моего дворца, когда сумели освободить своих гномов. Потом — с Аркенстоном. Теперь — с мифриловой кольчугой и камнями Ласгалена. Вы храбрее, чем выглядите, мудрее, чем кажетесь и добрее, чем кто-либо в этом лагере заслуживает.       Он снял с воротника своей мантии брошь — тонкое изделие в виде листа, усыпанного изумрудами, переливавшегося, как лес в утреннем свете, — и протянул её Бильбо:       — Примите это как знак признательности. Отныне вы друг Лихолесья, лес и его дети будут всегда рады вам.       Бильбо обомлел:       — Я… не знаю, что сказать. Я лишь пытаюсь спасти Торина. Он мой друг и я не могу иначе.       — У Торина Дубощита много друзей, но лишь один такой друг как вы, — с лёгкой улыбкой произнёс Трандуил.       Спустя какое-то время Балин вернулся. Он держал в руках небольшой ларец, затянутый кожей и украшенный железными уголками. Внутри, на чёрном бархате, лежали белые камни, такие чистые и светлые, что шатёр будто вспыхнул от их света.       Трандуил долго смотрел на них. Его лицо оставалось непроницаемым, но глаза… в них отразилось нечто далёкое — будто он смотрел не на камни, а на отголоски прошлого. Затем он закрыл ларец и медленно встал. Он вышел первым, и ступал лёгким шагом, будто не касаясь земли. За ним шли полдюжины эльфов в серебрёных плащах, Балин и Бильбо.       В палатке Торина было душно, воздух застоялся, пах потом, кровью и сушёными травами. Трандуил огляделся, прищурился и коротко кивнул одному из эльфов:       — Открой полог, пусть воздух войдёт. И принесите большую чашу и кувшин с чистой водой.       Когда принесли необходимое, эльфийский владыка сам налил воду из серебряного кувшина. Он извлёк из складок плаща небольшой, но искусно выполненный клинок эльфийской работы, и ловко вспорол слои окровавленных повязок, опоясывающих грудь гнома. Затем он сел у изголовья раненого, а остальные отошли. Трандуил осторожно поставил чашу на грудь Торина, прямо туда, где под бинтами темнела рана. Он приложил ладони к краям чаши, пальцы чуть касались кожи Торина. И запел.       Это была странная, тягучая песня, в которой слышались и лесной шёпот, и звук капели, и отголосок древнего, почти забытого языка. Мелодия была проста, но глубока. Из-под бинтов из тела поднимался дым — тонкий, почти прозрачный, с сизым отблеском. Он струился к чаше, и вода в ней темнела, с каждой минутой становясь густой и чёрной как чернила. Торин задышал ровнее, теперь он спал глубоко и спокойно.       Солнце клонилось к горизонту. Бильбо не знал, сколько прошло времени — час? два? — но песня всё звучала, то затихая, то снова наполняя пространство. Трандуил не двигался, только губы шевелились, а глаза были закрыты, будто он сам плыл в каком-то потоке. Когда последние звуки стихли, и вода в чаше замерла густым смолистым пятном, король эльфов тяжело выдохнул и убрал руки. Его длинные пальцы дрожали.       — Яд больше не течёт в его крови, — тихо сказал он, поднимая взгляд на Бильбо, словно только хоббит имел значение в его глазах. — Восстановление длительное, но при хорошем уходе он выживет.       Несколько мгновений Бильбо просто стоял, не в силах ни двинуться, ни выдохнуть. Потом медленно подошёл ближе и низко поклонился владыке эльфов, его голос хрипел от волнения:       — Благодарю. Благодарю вас от своего имени и от имени Компании.       Трандуил кивнул, устало, но с достоинством. Он казался обессиленным, но в его лице всё ещё оставалась странная светлая ясность.       — Отдохните, мистер Бэггинс. Теперь вы можете себе это позволить.       Бильбо открыл рот, чтобы возразить, но не успел.       — Ни слова, — буркнул Оин, уже занятый осмотром Торина. — Если ты сейчас же не уляжешься — привяжу к тюфяку ремнями. В койку, живо!       Бильбо пробурчал что-то о «чудовищных гномьих манерах», но всё ж согласился. Он на прощание крепко сжал тёплую, но безвольную руку Торина, и только затем позволил Даире увести себя и уложить на свежую подстилку. Он принял из её рук согревающее питье и вскоре его накрыл глубокий и крепкий сон.

*****

      Утро было тихим. Без криков, без тревоги, без шума, лишь шелест ткани шатров на ветру.       Бильбо проснулся не сразу. Впервые за долгое время тело не болело каждую минуту, а в голове царила тишина и покой. Он с трудом разлепил глаза и увидел Глоина, что сидел рядом и что-то мурлыкал себе под нос.       — Доброе утро, — хрипло сказал Бильбо, потягиваясь. Он сел, поморщившись.       — Доброе. На вот. — Гном вложил хоббиту в руки тёплую чашу с отваром. — Пей, и чтобы до дна, иначе Оин настучит мне по голове, — Глоин хохотнул, потирая затылок знакомый с тяжёлой рукой брата.       Бильбо покорно выпил. Отвар оказался не таким ужасным, как он ожидал — чуть сладковатый, с ароматом шалфея, мёда и чего-то ещё, совсем не травяного. Через несколько минут по телу разлилось тепло.       — Кстати, завтрак. — Глоин поставил рядом глубокую деревянную миску и вложил в руки хоббита ложку. — Жидкий, но сытный, даже мясо есть. Даин не пришёл с пустыми руками. Половину Железных Холмов притащил сюда, вместе с обозами, чтоб его.       Бильбо кивнул благодарно. От еды веяло запахом чего-то жареного — оленина, может быть? А может, и нет. Он ел, и тело принимало пищу с благодарностью, Бильбо чувствовал, как возвращается сила. Но стоило насытиться — сердце сжалось.       — Бомбур… — тихо сказал он. — Ты говорил, что он…       Глоин мрачно кивнул:       — Дори тоже. Кили… — он на мгновение отвёл взгляд. — Погиб, как настоящий сын гор — защищая короля и брата.       Бильбо молчал. Он не плакал — слёз не осталось, но осталась глухая, тихая, незаживающая боль.       — Мы похороним их с честью, — пообещал гном.       Когда трапеза закончилась, и густое варево растеклось в животе благодатным теплом, в шатёр заглянул Гэндальф:       — Бильбо, рад видеть тебя в здравии. Был момент, когда я боялся, что мы тебя потеряли. Глоин, не возражаешь, если я уведу твоего собеседника на прогулку? — Волшебник говорил с улыбкой, но в его голосе слышался нажим. — Прогуляемся немного. Воздух свеж, и, говорят, мысли лучше идут под утренним небом.       Глоин не возражал, и уже через пару минут Гэндальф уводил Бильбо в сторону от лагеря, подальше от любопытных ушей и глаз.       — Ты совершил невозможное, мой друг: убедил Трандуила, урезонил гномов и, по слухам, заставил Даина умолкнуть на целых пять минут.       — Четыре с половиной, — шутливо проворчал Бильбо.       — Далеко не каждому такое под силу, — усмехнулся Гэндальф. — Ты спас Торина. Ни мечом и ни магией, а словом и делом.       — Я ничего особенного не сделал, — пробормотал Бильбо, глядя себе под ноги. — Просто хватило ума не ставить старые обиды выше жизни.       Гэндальф не ответил, лишь хитро усмехнулся в бороду. Затем он махнул рукой вперёд:       — Пойдём дальше. Наш разговор должен быть приватным.       Они сошли с тропы и медленно углубились в низину, где стояли лишь пожухлые кусты. Здесь не было ни стражи, ни шатающихся зевак, ни птиц. Только ветер, да едва слышный хруст сухих веток под ногами.       — Ты долго пользовался кольцом, — резко изменил тему разговора Гэндальф. Черты его лица заострились, из них пропала непринуждённость и теплота. — Оно не… изменило тебя?       Бильбо задумался:       — Оно шептало, разговаривало со мной, хотело переманить на свою сторону, вложить в голову мысли, чуждые мне. Казалось, что оно живое, что оно проникло в мою голову. Но я не поддался.       Гэндальф облегчённо выдохнул:       — Значит, не зря я верил в тебя. — Он на миг замолчал, а потом, словно не желая терять время, продолжил: — Я нашёл способ избавиться от него. Ни спрятать, ни запечатать, а уничтожить насовсем. Гваихир, предводитель орлов, согласился помочь. Он донесёт меня до Ородруина. Только в пламени того вулкана можно расплавить кольцо.       — Но… Роковая Гора спит. Насколько я знаю.       — Хоть на что-то я ещё гожусь, — буркнул Гэндальф, словно оскорбился. — Смогу разбудить на время, а потом — пусть снова уснёт.       — Тебе… нужна помощь?       Маг отрицательно качнул головой:       — Твоё место в Эреборе. Один вечно мрачный гном никогда не простит мне, если я утащу его дорогого Взломщика в очередное опасное приключение. Хоть я и не могу коснуться кольца, но и тебе его больше не стоит держать. Слишком велик риск. — Он вынул из-за пазухи свёрток. — Радагаст помог мне сделать особый кокон из коры Лотлориэнских деревьев и паутины потомков Унголиант. Кокон не сдержит мощь кольца надолго, но этого хватит. Только вложи его туда, Бильбо. Остальное — моё дело.       Бильбо колебался всего миг. Кольцо, как всегда, лежало у него в кармане. Тёплое, невесомое, но теперь он чувствовал его иначе. Оно дрожало, выскальзывало из пальцев, не давалось в руки. Сопротивлялось. Он сжал кулак — до боли в суставах — и достал его.       На свету кольцо вспыхнуло, нагрелось, обжигая хоббита. Воздух вокруг сделался гуще, плотнее. Земля под ногами словно чуть дрогнула. Но Бильбо не выпустил его из рук, несмотря на проявляющиеся на пальцах ожоги. Он стиснул до скрипа зубы и вложил кольцо в кокон.       В тот же миг всё стихло, будто с плеч рухнула гора, которую он даже не замечал. Он вдохнул — и впервые за много дней воздух показался по-настоящему чистым.       Гэндальф запечатал кокон и тот едва заметно засиял холодным, пульсирующим светом.       — Бильбо, ты сделал больше, чем многие герои, чьи имена вписаны в историю, — тихо сказал он. — Теперь мне пора, стоит поспешить. Надеюсь, в следующий раз мы увидимся… при менее трагических обстоятельствах.       Он улыбнулся, по-отечески сжал плечо хоббита, а потом, не оборачиваясь, пошёл в сторону гор, откуда уже поднимался величественный орёл.       Бильбо смотрел ему вслед, пока не увидел, как тень исполинского крыла закрыла небо. Потом повернулся и медленно направился обратно в лагерь. На подходе он заметил движение: эльфы сворачивали лагерь быстро и слаженно. Люди тоже собирались — кто грузил сундуки, кто закреплял повозки.       — Бильбо Бэггинс! — крикнул кто-то. — Наконец я вас нашёл!       Он обернулся, к хоббиту спешил один из выживших жителей Эсгарота. Высокий мужчина, прихрамывающий на левую ногу.       — Господин Бард просит вас присутствовать на торжественной передаче нашей доли. Вас внесли в свиток, положена подпись.       Церемония происходила прямо перед Главными Вратами. Люди стояли рядами, некоторые с благодарностью поглядывали на хоббита. Приглашённые гномы переговаривались между собой. Бард стоял во главе горожан Эсгарота, рядом с ним – два сундука: один наполнен золотом, другой — серебром. Он слегка склонил голову при виде Бильбо:       — Бильбо Бэггинс из Шира. От имени Эсгарота я благодарю вас. Без вас не было бы мира, и, возможно, не было бы нас. Мы отстроим Дейл и Эсгарот, и ваше имя будут знать все от мала до велика, как знают имя Гириона.       Бард сделал шаг вперёд и раскрыл небольшой бархатный ларец. Внутри — Аркенстон. Всё такой же сверкающий и прекрасный.       — Я возвращаю вам Аркенстон. Вы принесли его мне, когда мы нуждались в рычаге.       — Нет, — тихо сказал Бильбо, испытывая отвращение к самому виду самоцвета. К тому, какое влияние он оказал на Торина и к чему это привело. — Я не тот, кому положено возвращать реликвию рода Дурина. — Бильбо взглядом отыскал в первых рядах Балина и кивнул ему. — В руках моего друга Балина Аркенстон обретёт лучшего хранителя.       — Тогда перейдём к последнему, — заключил Бард, передавая седобородому гному ларец. Он вынул свиток и передал на ознакомление Бильбо. На пергаменте уже стояли крупные подписи: «Балин, сын Фундина, советник короля Торина II», «Даин, сын Наина, владыка Железных Холмов», «Трандуил, король лесных эльфов Северного Лихолесья», «Бард, предводитель людей Эсгарота».       — Здесь сказано, что жители Эсгарота получили щедрую компенсацию от Эребора, и больше не имеют претензий к гномьему королевству. Осталась только ваша подпись. Без вас этого договора не существовало бы.       Бильбо взял перо, покрутил его в пальцах. «Сколько пафоса, — подумал он. — Я просто хотел, чтобы они не перебили друг друга». И подписал: «Бильбо Бэггинс, хоббит из Шира».       Когда Бильбо поставил подпись – церемония подошла к концу. Почти сразу началось движение: эльфы и люди завершали последние приготовления перед дорогой в Лихолесье. Кто-то закреплял повозки, кто-то помогал раненым взобраться на телеги. Их лица были усталыми, но в глазах светилось облегчение — для них всё закончилось.       Бард, кивнул гномам и, обменявшись короткими прощальными словами, вернулся к Бильбо, жестом попросив пройти в сторону. Они отошли за повозку с мешками и ящиками, подальше от суеты и глаз.       — Я хочу сказать это не как предводитель Эсгарота, а от своего имени, — сказал Бард с тёплой, но грустной улыбкой. — Благодарю. И если вы не возражаете, мистер Бэггинс, я буду считать вас другом.       — Не возражаю, — вернул улыбку Бильбо, — но для друзей я не мистер Бэггинс, а Бильбо.       Они обменялись рукопожатием и расстались друзьями.       Человек ушёл, поспешил к своему народу. Хоббит остался на месте, наблюдая, как эльфы, гномы и люди разбредаются по разным направлениям. Он вдруг ощутил, насколько опустело вокруг. Суета развеялась, и на её месте осталась тишина.       «Кажется, я сдержал обещание», — подумал он. Клятву, данную самому себе и Торину в ту ночь, когда он едва не покончил с жизнью. Бильбо развернулся и пошёл в шатёр Торина — туда, где оставалась его настоящая забота.