Любить и ненавидеть

      Мистер Бильбо Бэггинс отправился в поход на Эребор на пятьдесят втором году жизни, что было довольно солидным возрастом, к которому подавляющее большинство хоббитов обзаводились не только спутниками жизни, но и детьми. Мистер Бэггинс, в свою очередь, не имел ни только детей, но и жены, возлюбленной или подруги сердца. В юности бывали лёгкие как запах ранних яблок увлечения; порой взаимные, порой нет. Бывали взгляды, перешёптывания, тайные прогулки, робкие прикосновения и поцелуи, но никогда пламени, что бы сжигало дотла, или уютного тепла, которым хотелось наполнить остаток жизни. Хоббитянки, на вкус Бильбо, были милыми, весёлыми, благоразумными и с ними было хорошо, насколько хорошо с тёплым пледом, который согревал холодной порой, но летом покоился на дальней полке.       Несмотря на укоренившийся холостяцкий образ жизни, интимный опыт у мистера Бэггинса имелся. Правда, небольшой, ведь в Шире и негде особенно разгуляться до брака — заборы низкие, а слухи быстрые. Но и назвать его великовозрастным девственником было бы ошибочно.       Однажды произошёл забавный случай, о котором почтенный эсквайр никому не сообщал, но любил мысленно припомнить со смущённым смешком. Одинокий сосед — немного старше, с крепкими руками и тихим нравом — предложил ему сойтись. Без напора, осторожно, в весьма деликатных выражениях. К слову, в Шире такие союзы не запрещались, но и не поощрялись, к ним относились снисходительно, что не мешало с удвоенным рвением обсуждать личную жизнь однополой пары при любом удобном и не удобном случае. Бильбо отнёсся к предложению с уважением, но со всей учтивостью отказал. Его не тянуло к мужчинам в той же мере, что и к женщинам, он не чувствовал тяги, из которой вырастают желания и решения. Сосед в последствии сделал вид, что подобного разговора не было, это позволило сохранить добрососедские отношения.       Конечно, в Шире затяжное безбрачие выглядело немного странно. Тётушки преклонных лет вздыхали, почтенные матроны расхваливали незамужних дочерей, старые девы не оставляли надежд, а соседи перешёптывались. Больше всех докучала жена двоюродного брата Отто — Лобелия, для которой холостяцкая жизнь хозяина Бэг-Энда была лишь возможностью словесно уколоть, выставить ненавистного родича чудаком и сумасбродом. Таковым Бильбо себя не считал, не думал, что с ним что-то не так. Он просто жил и никого не искал. Тихое утро с любимым сортом табака, мирные завтраки в уютной кухне, неторопливый труд в огороде, неспешные разговоры с Хэмфастом Гэмджи через изгородь — всё это было привычной мелодией его жизни, и нарушать её ради чьих-то ожиданий он не намеревался.       Отчасти именно поэтому Бильбо и пустился тогда в путь с Торином Дубощитом и компанией. У него не было ни жены, с которой нужно советоваться, ни детей, которых нужно оставить на попечение родни. Ничто не держало его в Шире, кроме, разве что, любимой норы.       Он и не подозревал тогда, что поход нарушит мирное течение всех без исключения частей его жизни, даже столь неприкосновенной. Но пока он этого не знал, всё внутри него оставалось в хрупком равновесии, он жил в счастливом неведении.

*****

      Когда эльфы и люди отбыли в Лихолесье, лагерь гномов неохотно, словно грузный великан, которому пришлось подниматься с колен, пришёл в движение. Балин с Даином постановили переместить гномов под защиту каменных сводов Одинокой Горы, но сам Эребор не был готов принять столь многочисленное сборище. Предстояло много работы.       Гномы Даина из числа каменщиков проверяли залы и туннели, ведь далеко не все помещения были безопасны: кое-где лежали груды обвалов, трещины зияли в потолках, некоторые помещения после властвования дракона пребывали в настолько шатком состоянии, что требовали укрепления. Шахтёры были ответственны за проверку исправности кузней, чей вновь зажёгшийся жар призван был согреть каменный город и не дать выжившим погибнуть от холода.       Оставшиеся трудились без остановки: рассчитывали припасы так, чтобы их хватило на холодный период; переносили мешки и бочки ближе к каменным воротам, чтобы потом тащить внутрь; запасались древесиной для поддержания костров; разыскивали в бесчисленных складах Эребора отрезки ткани дли бинтов, тёплые одела для согрева, целую кухонную утварь и другие полезные вещи; обустраивали надёжные помещения под нужды своего народа.       Самым тяжёлым делом оказались захоронения. Едва стихла суета первых дней, началась угрюмая процессия: тела павших гномов и людей выносили за лагерь на южный склон, где возводили два громадных погребальных костра. Писцы, в свою очередь, записывали рунами имена тех почивших, кого удалось назвать, некоторые оставались неопознанными.       В отдалении от двух костров — для гномов и для людей — собирали третий, для орков и гоблинов. Этот костёр не был данью почтения и памяти, скорее желанием избавить почву от черного яда, что заменял этим низким созданиям кровь. Гномы, привлечённые к этой малоприятной работе, шутили между собой, что, как бы сильно они не призирали эльфов, лучше бы собирали погребальные костры для них, чем для орков и гоблинов. Проверить свои предпочтения они не могли, ведь Трандуил перед отбытием отдал приказ забрать тела погибших детей леса, чтобы предать их земле по своему обычаю.       Забота о раненых всецело легла на плечи Оина, Даиры и Бильбо. Мистер Бэггинс менял компрессы, обтирал кровь и гной, подносил воду, варил простые отвары — ромашку, корень валерианы, мяту. Он работал с раннего утра и до позднего вечера, порой забывая поесть, а иногда и поспать.       Но особую заботу он проявлял о Торине. Это не было долгом, это было внутренней необходимостью, почти потребностью. Подолгу сидел у его ложа, поправлял одеяло, смачивал губы водой, иногда просто говорил, не зная, слышит ли его гном, но веря, что слова всё же доходят до него. Он рассказывал про Шир — про урожай, про ярмарочные дни, про пирог тётушки Примулы, который не удалось вынуть из формы, так что ели его прямо ложками, даже про тот случай с предложением от соседа. Он знал, что это глупо, но волновать Торина рассказами о походе, Эреборе или Битве Пяти Воинств не хотел, а молчать было невыносимо.       Оин, используя травы, что привёз с собой Даин, держал короля в состоянии сна, чтобы тело быстрее справлялось с ранами. Местами те затягивались быстро, местами — упрямо и медленно, и это беспокоило. Во сне гном часто метался, что-то бормотал на кхуздуле, иногда на всеобщем: обрывки фраз, незаконченные слова, но, когда он звал — всегда только Бильбо. Не племянников, не Балинa, не Даина. Звал его, шептал в бреду имя, которое произносил то с мольбой, то с гневом, то с нежностью.       И Бильбо всегда приходил, сколько бы раз за ночь его ни позвали. Порой он и ночевал в палатке короля. Он сидел, гладил его по руке, говорил, а иногда молчал, просто был рядом. Торин затихал, дыхание его становилось ровнее и в эту минуту хоббит чувствовал — он нужен.       В одну из ночей Торин метался, лоб его был горячим, дыхание сбивалось, словно он сражался с невидимым врагом. Мистер Бэггинс, который, казалось, поселился в шатре короля, подался ближе, сменил влажную ткань на лбу новой, подложил ладонь под его руку. И вдруг почувствовал, что пальцы гнома сами, почти бессознательно, скользнули и сжали его запястье. Ни крепко, ни настойчиво, а так, словно Торин искал подтверждения, что Бильбо рядом.       Хоббит замер, сильная, тяжёлая ладонь лежала как раз над его пульсом. Он не пошевелился, только прикрыл глаза и позволил этому касанию быть. Сердце билось чуть быстрее, но не от тревоги, а от странного, но приятного чувства, которое разгораясь где-то между рёбрами.       Бильбо сидел так долго, пока хватка не ослабла, но рука Торина всё равно оставалась на месте. И тогда хоббит, который не спал больше суток, осторожно подался ближе, позволил голове опуститься на край ложа, так что его щека коснулась тёплого плеча гнома.       Всё вокруг стихло. Потрескивание факела, редкий шорох за стенами палатки — всё ушло куда-то вдаль. Остался только этот ритм: его собственный пульс под рукой Торина и гулкое, упрямое биение сердца в груди под щекой.       Бильбо поймал себя на мысли, что не хочет двигаться, не хочет даже думать, только слушать, как они звучат вместе. Будто это и было настоящее доказательство того, что они оба живы. Он позволил себе прикрыть глаза и не заметил, как задремал.       Утром Оин, пришедший в шатёр с очередной порцией горького, но целебного варева, сделал вид, что не заметил прижавшегося к раненому Торину спящего Бильбо. Он лишь хитро улыбался в седые усы, но конечно же не заметил небольшую ладонь, обхваченную грубыми пальцами узбада, а также мечтательной улыбки на лице хоббита, что уткнулся носом в шею короля.

*****

      Бильбо трудился много и упорно. Под руководством Оина он быстро освоил нехитрую науку менять повязки, а взгляд его перестал морщиться при виде крови. Больше всего его увлекала работа с травами. Старый гном с удовольствием рассказывал не только о том, какая трава от жара, а какая от боли, но и делился хитростями, что не найдёшь ни в одной книге. Какой корень лучше сушить на солнце, а какой нужно держать в тени; когда листья теряют силу, а когда наоборот, становятся сильнее.       Бильбо слушал и ловил себя на том, что всё это доставляет ему удовольствие. Он любил наблюдать, как под его руками простая вода превращается в целебное питьё; как смесь толчёных трав начинала пахнуть терпко и успокаивающе. Это было похоже на кулинарию, только вместо пирогов и рагу — отвары и мази, вместо сытости — облегчение и спасение.       Порой, сидя у очага и делая заготовки из трав и кореньев, хоббит думал: «Ведь я мог бы этим жить. Вернуться в Шир и открыть для себя новую жизнь — собирать травы на опушке, раскладывать их на полках в Бэг-Энде, варить снадобья и мази. Лечить, помогать, быть полезным». Эта мысль была неожиданно уютной и грела его так же сильно как очаг.       К удивлению самого Бильбо, он довольно быстро нашёл общий язык с дочерью Даина. Весёлая, живая, острая на язык, но никогда не позволявшая себе задеть чужую боль. Она легко шутила, смеялась так заразительно, что Бильбо и сам ловил себя на улыбке, а раненные на её попечении и вовсе хохотали столь громоподобно, словно боевые барабаны.       Бильбо подружился с ней без усилий. Иногда они переговаривались во время долгих перевязок или когда таскали вместе котлы с горячей водой. Даира с интересом расспрашивала о Шире, а он слушал её истории о странствиях, которых в её жизни оказалось немало. И Бильбо было легко с ней — так же легко, как с Балином, но веселей.       Он старался помогать всем, кому мог, но труднее всего приходилось с Нори и Ори, потерявших Дори и Бифуром и Бофуром, лишившихся Бомбура. Они держались обособленно, словно обнесли себя невидимой стеной. Бильбо пробовал поддержать их: садился рядом, пытался завести разговор, но всякий раз натыкался на молчание или краткий кивок. Он не обижался, но сердце его сжималось от беспомощности.       — У гномов так не принято, — однажды сказала Даира, заметив его попытки. — Мы не делимся своей скорбью, не рассказываем о ней вслух. Наши раны лечит время, тяжёлый труд и… месть. — Она пожала плечами, будто говоря о чём-то обычном. — Но твоя забота всё равно не остаётся незамеченной, даже если они не ответят тебе словами.       Бильбо кивнул, он понимал: его привычка делиться чувствами, искать утешения и предлагать его другим — не из их мира.       Если Нори и Ори, Бофур и Бифур горевали по-своему — молча, отстранённо, словно каменные изваяния, — то на Фили было больно смотреть. Казалось, он потерял не брата, а часть самого себя. Ту часть, которая хотела улыбаться, смеяться, радоваться, жить. И после смерти Кили осталась лишь оболочка прежнего Фили.       Большую часть времени молодой гном где-то пропадал. Он не лечился в лазарете, как советовал Оин, не помогал с обустройством в Эреборе, как хотел Даин, не делился наболевшем с друзьями, на что мысленно надеялся Бильбо. Иногда он наведывался к Торину, подолгу молча сидел у его ложа, а затем тенью себя прошлого уходил, не разбирая дороги.       Как-то вечером Бильбо застал его в шатре Торина. Принц сидел возле дяди сгорбившись, его глаза, что прежде лучились смехом и теплом, были безжизненными и пустыми. При появлении хоббита он вяло кивнул.       — Тебе нужно выпить, — Бильбо осторожно подошёл ближе, держа в руках кружку с отваром. — Это поможет хотя бы немного отдохнуть.       Фили медленно покачал головой, несколько секунд он будто боролся с собой, затем поднялся. Его походка была шаткой, но шаг упрямым.       Бильбо смотрел ему вслед, чувствуя, как ком застревает в горле. Он хотел что-то сказать — слова утешения, поддержки, хоть что-нибудь, — но язык не повернулся. Он лишь проводил его взглядом и тихо, почти беззвучно, выдохнул:       — Мне жаль, Фили…       Бильбо болело сердце за Фили, но он ничем не мог ему помочь. Гном упорно отстранялся, не желал ни слов, ни общества, и хоббиту оставалось лишь молча переживать за него.       Мистер Бэггинс остался в палатке Торина как обычно занимаясь перевязками. Ему совсем не нравилось, что рана на груди заживала так медленно. Поверхность её слегка затянулась, но глубина всё ещё выглядела угрожающе, словно готовая вновь разойтись при малейшей неосторожности. Каждый раз, когда он снимал повязку, сердце сжималось от страха, что они делают что-то не так, что этого может оказаться недостаточно.       Под вечер полог палатки распахнулся, и внутрь вошли Балин и Даин. Их приглушённые голоса звучали резковато в тихом полумраке. Бильбо бросил на обоих укоризненный взгляд, чтобы они не беспокоили Торина.       Даин не смутился, но понизил голос, упрямо продолжив начатый спор:       — Я повторяю, Балин, в присутствии Торина. Нужно немедленно отдать Аркенстон королю. Это символ его власти и должен находиться у короля, а не у советника, — словесный камень в огород Балина. — Камень исцелит его лучше всяких поганых эльфов. Или сомнительных полуросликов, — словесный камень в огород Бильбо.       Балин нахмурился, сдерживая раздражение:       — Камень — не лекарство. Он лишь разожжёт огонь в сердце Торина, а не принесёт облегчения. Мы должны быть осторожны, чтобы безумие рода Дурина не вернулось к нему.       — Осторожность его погубит, — отрезал Даин, скрестив руки на груди. — Его рана выглядит ужасно. И будь я проклят, если поверю эльфийскому ублюдку, что он сделал всё, что мог! Помяни моё слово: брат погибнет, если мы не дадим ему то, что по праву его. И если бы мог, Торин бы поддержал меня.       К счастью, Торин не поддержал Даин, пребывая в мирном лекарственном сне. Бильбо был несказанно рад этому, от слов Даина его пробрала дрожь, он едва удержался, чтобы не вмешаться, понимая, что это не поможет, а лишь навредит. Но сердце его билось неровно. Мысль о том, что Аркенстон может оказаться в руках Торина, будоражила куда сильнее, чем гневные речи Даина. Бильбо слишком хорошо помнил, что творил с королём этот камень: мрачное помешательство, безумные подозрения, алчная жажда, которая делала Торина чужим и страшным.       И именно этого он боялся больше всего — что Аркенстон погрузит Торина обратно в тёмный омут безумия, и тогда… тогда он перестанет быть самим собой. Перестанет быть тем Торином, ради которого Бильбо остался здесь, ради которого ночами не смыкал глаз. Он превратится в кого-то иного: жестокого, жадного, безжалостного.       Бильбо бросил взгляд на Балина. Старый гном встретил его глазами, и они поняли друг друга без слов. Аркенстон нельзя отдавать Торину — слишком велик риск. Но Бильбо также ясно прочёл в лице Балина другое: если сам Торин очнётся и потребует камень, седобородый гном не сможет ему отказать. Если бы Аркенстон так и остался потерянным в недрах Эребора — одно дело, но теперь, когда он был найден, не вручить его королю значило измену, а измена каралась смертью.       Даин, скрипнув зубами, понял, что спорить бессмысленно. Он резко развернулся, полог палатки вздрогнул от его движения. На прощание он не удержался от ядовитой реплики:       — Поосторожнее, Балин, однажды Аркенстон украли, и тот вор избежал возмездия лишь по недосмотру судьбы. Второго раза не допущу.       Бильбо вздрогнул, но ничего не ответил. Он лишь снова посмотрел на Торина и почувствовал, как сердце болезненно сжалось, будто предчувствуя, что не все испытания остались позади.       Когда грузные шаги Даина стихли за пределами палатки, Балин тяжело выдохнул, покачал головой и пробормотал:       — Прости его, Бильбо. Мы с ним в родстве, хоть и очень дальнем, и мне порой стыдно за него.       — Но… за что он меня так ненавидит? Понимаю, что некоторые мои поступки чужды ему, но он относится ко мне, словно я покушался на его жизнь.       Балин посмотрел с хитрой улыбкой, в глазах его мелькнула насмешливая искорка:       — Даин всегда тешил себя мыслью, что одна из его дочерей станет женой Торина, а когда Эребор вернулся к нам, надежда его только окрепла. Неспроста он взял с собой старшую дочь.       Бильбо растерянно заморгал:       — Но какое отношение к этому имею я?.. Даира прекрасная девушка… гномка, я бы не препятствовал… — Бильбо замялся, пытаясь оформить мысль, но почувствовал, что не хочет этого делать, эта мысль была неприятной и неправильной.       Старый гном лишь понимающе усмехнулся в густую бороду и, погладив её, ответил уклончиво:       — Скажем так… упрямец из Железных Холмов привык считать соперниками всех, кто слишком часто держит Торина за руку. И особенно тех, кого Торин держит за руку сам. — Он не стал объяснять больше, только хмыкнул и отвёл взгляд, оставляя хоббита с его мыслями.

*****

      Бильбо помогал с организацией упокоения павших воинов. В те часы хоббит остро ощущал, что война — это не только битвы и победы, но и бесконечная череда утрат, каждая из которых чья-то личная трагедия.       На торжественном сожжении умерших гномов собрались почти все: каждый, кто мог прийти своими ногами, или кого могли принести на носилках. Гул голосов, тяжёлое пение в такт ударов барабанов, глубокие рунические слова, от которых дрожала земля под ногами. Бильбо стоял в стороне, почти затерянный среди широкоплечих фигур, и сжимал руки за спиной, стараясь не показывать, как ему тяжело дышать от этой боли пополам с величием.       Позже он отправился к месту сожжения павших людей. Там гномов было в разы меньше. Большинство вернулось в лагерь и Бильбо это показалось несправедливым. Ведь люди гибли за общее дело в той же битве против зла.       Вечером того дня прошла церемония захоронения Кили. Как принца, его погребли в усыпальнице королей Эребора. Всё было торжественно и сурово: факелы в нишах, каменные стены, холодный свет кристаллов. Гномы пели, их голоса отражались в сводах и перекатывались, как могущественные волны океана.       Фили стоял рядом с телом брата, не отпуская его руки до самого конца. На него было больно смотреть: юное лицо, иссечённое скорбью, глаза красные от бессонницы и слёз, но твёрдые губы, не дрогнувшие ни разу. Когда церемония завершилась и все стали расходиться, Фили остался один. Стоял у гробницы, всё ещё держа ладонь Кили, будто боялся, что если отпустит, то потеряет брата окончательно.       Бильбо не решился подойти ближе. Он понимал, что в этой боли у Фили не было места для чужого утешения. Он только задержался у выхода, склонил голову и тихо, почти беззвучно произнёс слова прощания, прежде чем уйти.       На следующий день Даин распорядился отправить половину своего войска обратно в Железные Горы. Остальные остались в Эреборе помочь восстановить то, что можно было спасти до прихода тёплых дней, когда наладится торговля и начнутся основные работы.       Перемещение оказалось делом тяжёлым и изнурительным: нужно было разобрать шатры, перенести провиант и оружие, выстроить склады, оборудовать временные мастерские. Бильбо помогал в этом как мог, не жалея себя. Он носил свёртки, сортировал травы и бинты, подавал воду, помогал раненым.       Не обошлось без неприятностей. На одном из поворотов перевернулась гружёная телега, завалив тяжёлыми мешками и бочками несколько гномов. К счастью, никто не погиб, но были ушибы и растяжения. Больше всех пострадал Балин: удар пришёлся в спину, и старый гном, стиснув зубы, пытался скрыть боль, пока его не уложили в постель. Ничего серьёзного, но ближайшие недели предстояло провести в покое, и это его сильно огорчало.       Когда лагерь окончательно перенесли в гору, Бильбо вновь занял комнату, некогда принадлежащую Торину. Каменные стены встретили его прохладой и тишиной, но странным образом это оказалось почти уютным. На полке лежала его позабытая трубка, а на столике стояла кружка с настоем, оставленная заботливой рукой Даиры.       В тот же день Бильбо впервые за долго время искупался. И хоть вода была едва тёплой, но чистой, а на дне походного рюкзака отыскался мыльный корень. Вдоволь накупавшись, вымыв начисто криво подрезанные кудряшки, Бильбо облачился в выстиранный и заштопанный накануне комплект одежды. И чувствовал себя почти хорошо. Почти — потому что покой в этих стенах всё равно был хрупким. За дверью гудели голоса гномов, Эребор оживал, но в сердце Бильбо жила тревога. Торин по-прежнему спал, Фили бродил тенью самого себя, а впереди была ещё долгая зима, которую предстояло пережить всем вместе.       Бильбо и мысли не допускал отправиться обратно в Бэг-Энд прямо сейчас, на пороге зимы. По контракту он выполнил свои обязательства, мог бы вернуться в Шир с чувством исполненного долга, но каждый раз, когда он представлял родную нору, сердце сжималось. Он не мог покинуть Эребор, пока его король нездоров. Пока Торин не откроет глаза и не скажет, дорожит ли он по-прежнему дружбой хоббита или предпочитает изгнать его как предателя.       Если окажется, что верно второе — Бильбо уйдёт, хоть в самый холодный зимний день, хоть под метель и стужу. Но в душе он всё же надеялся, что до этого не дойдёт, и его присутствие здесь не обернётся проклятием.

*****

      Тот день не задался с самого начала. Бильбо проснулся в прескверном настроении, голова трещала, тело ломила, горло саднило. Он заболел. Накопленная за время помощи в лазарете усталость проявилась во всей красе.       Однако он сумел подняться, кое-как привести себя в порядок и даже аккуратно застелить постель — иначе нельзя, привычка и воспитание не позволяли оставлять беспорядок.       Мистер Бэггинс решил первым делом посетить лазарет. В боковом коридоре у Оина была маленькая мастерская, где хранились сушёные травы, различные вытяжки, готовые отвары, инструменты и все прочие, необходимое лекарю. Бильбо же хотел самолично, дабы никого не беспокоить, сварить себе простейшее снадобье от простуды.       Но, выйдя за дверь, он наткнулся на неожиданное препятствие. У самого порога стоял хмурого вида незнакомый гном, сложив бугрящиеся мышцами руки на груди.       — Простите… — вежливо и осторожно начал Бильбо. — Вы ищете кого-то?       — Приказано охранять покои мистера Бэггинса, — коротко буркнул тот.       — Охранять… мои покои?       Ответы стража были сухи и не оставляли пространства для расспросов. Бильбо попытался уточнить, но гном только качнул головой и не сказал ничего больше. Хоббит встревожился: непонятно, от кого или от чего его собирались «охранять». И охранять ли?       К счастью, охранник не препятствовал, когда Бильбо объявил, что идёт в лазарет приготовить себе лекарство. Однако он последовал за ним, шагая на полкорпуса позади, и от этого у хоббита появилось странное ощущение, будто он под арестом.       Коридоры были непривычно шумными. Одни гномы куда-то спешили, громко переговариваясь, другие, завидев Бильбо с его мрачным спутником переглядывались, некоторые косились на него с откровенным любопытством.       Сердце у Бильбо ёкнуло. Что-то случилось, но что именно — никто ему не объяснял.       В мастерской Бильбо занялся простым, привычным делом. Под наблюдением угрюмого стража он развёл огонь, растолок сухие травы в ступке, залил кипятком и накрыл крышкой. Гном молчал, стоял чуть поодаль, но смотрел так внимательно, словно хотел запомнить каждый его шаг. Хоббита это нервировало: в конце концов, варить простейшее снадобье от простуды не было ни искусством, ни тайной.       Когда отвар чуть остыл, Бильбо тут же выпил его мелкими глотками, чувствуя, как по горлу разливается тепло. Мысль о том, чтобы пойти к Торину возникла сама собой, он всегда перед завтраком навещал гнома. Но стоило ему направиться к двери, что вела во временные покои короля, как широкая фигура стража встала на пути.       — Не положено, — отрезал гном.       — Не положено? — Бильбо заморгал. — Я всего лишь хочу поговорить с Торином!       — Не положено.       — Хорошо, тогда хотя бы найду Оина. Он должен знать, что я…       — И это не положено.       У хоббита внутри что-то вспыхнуло. Он выпрямился и зло вскинул голову:       — Тогда что мне, простите, вообще положено?       Страж на миг замялся, но ответ его был столь же сух, как и прежде:       — Вернуться в покои. До особого распоряжения.       — Какого ещё распоряжения?! — воскликнул Бильбо, голос его сорвался на пронзительный тон.       — До распоряжения его величества Торина II.       У Бильбо похолодели руки. Слова зазвенели в ушах, и всё вокруг будто бы стало теснее.       «Торин? Он отдал этот приказ? Но ведь Оин уверял, что тот должен ещё долго оставаться в лекарственном сне. Неужели Торин очнулся? Если да… почему же мне ничего не сказали? И зачем было выставлять стража у дверей, словно я пленник?» — мысли роем кружились в голове. Может быть, Даин распорядился от имени Торина? Или гном-страж всё перепутал? Или… хуже того, приказ действительно отдал сам Дубощит.       От этой мысли Бильбо внутри всё сжалось. Он ощутил, как из него будто вытянули весь жар: злость, что только что разгорелась, испарилась, уступая место холодному недоумению.       Не сказав больше ни слова, он развернулся и покорно вернулся в свои покои. Но едва за ним закрылась дверь, как хоббит принялся мерить комнату. Его ноги сами шагали взад-вперёд, а в голове бушевал поток вопросов и предположений.       Бильбо теребил край жилета, останавливался у стола, потом снова начинал ходить, не находя себе места. В своём беспокойстве он и думать забыл об утреннем недомогании. В груди жгло тревожное ожидание. Он чувствовал: ответ придёт скоро, но каким он будет — лучше бы и не гадать.       Вскоре принесли завтрак. Поднос внёс какой-то молодой, совсем незнакомый гном, с осторожным любопытством разглядывающий хоббита, словно видел его впервые. Вежливо кивнув, он поставил хлеб и дымящуюся кашу на стол, и тут же исчез, будто торопился куда-то ещё.       Бильбо проводил его недовольным взглядом. Аппетита не было, к еде он не притронулся. Комната казалась тесной, гном за дверью особенно громким в своём молчании.       Чтобы отвлечься от нарастающего беспокойства, Бильбо попробовал занять себя делом. В углу комнаты возвышался тяжёлый книжный стеллаж; он потянул наугад пару массивных томов, но страницы оказались испещрены рунами кхуздула. Хоббиту этот язык был недоступен, и потому книги больше раздражали, чем успокаивали.       Тогда он подошёл к арфе, стоявшей у стены, щедро украшенной драгоценными камнями. Осторожно провёл пальцами по струнам, но те издали немелодичный, резкий звук. Бильбо поспешно отдёрнул руку.       Не найдя себе занятия, он вытащил из-под кровати походный рюкзак. «Мало ли, как сложится моя дальнейшая судьба», — подумал он, и методично начал разбирать содержимое. Вот сменная одежда, вот раздобытый в Эсгароте гребень, мыльный корень, обрывок ткани, что служил платком. Отдельно, со всей бережностью, он сложил на прикроватный столик самые ценные вещи: камень рудный цветок, или мурин, как называли его гномы — подарок Торина в знак благодарности и дружбы; письмо, написанное самим Дубощитом перед Битвой Пяти Воинств; брошь Трандуила в виде изумрудного листа, вручённая как знак признательности; кинжал Жало, что не раз выручал его. Он задержал взгляд на этих предметах дольше обычного. В каждом была история, память, что связывала с событиями, которые перевернули его жизнь.       Но, вздохнув, Бильбо снова бросил занятие, отложил пустой рюкзак в сторону и принялся мерить шагами комнату, точно маленькую клетку, пока не ощутил, что ему не хватает воздуха. Тогда распахнул окно, и в покои ворвался морозный хлёсткий воздух. От него горло остро кольнуло, но голова прояснилась.       Мысль пришла внезапно и нелепо: если его и правда собираются держать взаперти, можно попробовать выбраться через окно. Простыни — в узлы, узлы — в верёвку… Глупость, конечно, и высота здесь не шуточная, но мысль не отпускала.       Обдумать как следует он не успел. Дверь распахнулась так резко, словно её толкнули с ноги. На пороге стоял Торин.       Он был бледен, но на щеках полыхал нездоровый румянец. Волосы спутались, глаза горели странным, лихорадочным блеском, губы посохли и потрескались. Он дышал тяжело, и во всей его фигуре чувствовалось болезненное возбуждение. На плечи поспешно накинут отрез богатого меха, достойный короля, но рубашка на груди оставалась едва застёгнутой, через её полы виднелись туго наложенные повязки, скрывающие рану.       На голове сияла корона Трора, в руке он так крепко сжимал Аркенстон, что костяшки побелели, а блеск самоцвета едва пробивался сквозь тугую хватку. Глаза короля метали искры, в них отражалось безумное и колющее драконье пламя.       Едва его взгляд упал на Аркенстон, сердце Бильбо оборвалось. Всё стало ясно в одно мгновение. Мимолётная радость при виде Торина вспыхнула и погасла, словно её никогда и не было. На её месте в груди поднялась тяжкая горечь, отчаяние и обречённость.       Перед ним стоял не Торин. Это был другой — тот безумец, что некогда смотрел на него с ненавистью, едва не сбросил с высоты на камни, проклинал и называл предателем.       Бильбо не испугался. Ни за себя, ни за свою жизнь. Страх не находил места в его сердце. Всё, что он мог чувствовать, выжгло дотла. Мир опустел. В нём больше не было Торина, которого он знал и хранил в душе.       — Всё тебе неймётся, — хрипло усмехнулся гном, и в его голосе было что-то надломленное. — Вновь решил самоубиться?       Хоббит замер, не сразу улавливая смысл сказанного. Лишь спустя несколько ударов сердца до него дошло: намёк касался той ночи, когда, измученный кошмаром и собственной виной, он стоял у этого самого окна, готовый шагнуть вниз. Тогда его удержал Торин. Его Торин, а не этот, что стоял сейчас перед ним с глазами, полными тьмы.       — Закрыл окно и отошёл! — рявкнул Дубощит, и его голос ударил, словно кнут. — В этой горе лишь я решаю судьбы своих подданных: жить им или умереть. И сегодня ты будешь жить.       Бильбо вздрогнул, будто от пощёчины. Всё внутри него стало пустым, чувства притупились, всё происходящее казалось дурным, нет — ужасным сном, из которого он вот-вот проснётся. Точно, это болезнь. Он слёг, его знобит, и это всё ему только снится.       Бильбо закрыл окно и отошёл подальше от зловеще яркого Аркенстона и от этого чужого гнома, в котором не осталось и следа того Торина, что не раз спасал ему жизнь.       Торин шагнул ближе, глаза его метали искры, а голос сочился ядом:       — Предатель… Ты посмел украсть Аркенстон. Посмел отдать его в руки выродков-эльфов. Где ты был во время битвы? Сражался за них? Или, быть может, ещё дальше зашёл — переметнулся к оркам? Я бы не удивился. Такая жалкая душонка всегда найдёт место потеплее.       Бильбо поднял голову. Взгляд его оставался спокойным, даже слишком для той лавины ненависти, что обрушивалась на него. Голос прозвучал тихо, но твёрдо:       — Я не сражался за эльфов. И не за орков. Я был там ради общего дела, ради добра. — Он выдержал паузу, не отводя глаз. — И я спас тебе жизнь.       Слова эти прозвучали без гордыни и без укора. Но в этой простоте крылась сила, от которой Торин вздрогнул. На долю секунды его взгляд, казалось, прояснился, на затем он стиснул Аркенстон крепче и радужку вновь заволокло мерцание раскалённого золота.       — Ах да, — издевательски протянул он, — великий спаситель, великий решатель, великий дипломат. Тяжело было выпрашивать милость у презренных эльфов, по-хозяйски распоряжаясь сокровищами моего народа? Сколько раз пришлось ублажить этого эльфийского ублюдка, чтобы он снизошёл до лечения столь ничтожного гнома, как я?       Слова ударили по Бильбо как плеть. Щёки хоббита вспыхнули от оскорбления, но он не произнёс ни слова. Горечь поднялась в горле, но он сдержался. Ответить — значит увязнуть в грязи, а оправдываться перед этим чужим Торином означало потерять остатки самоуважения.       Он молча стоял, глядя на гнома, которого больше не знал. В душе кольнуло воспоминание о Даине, его холодные слова теперь звучали гротескной и уродливой пародией в устах Торина. Скорее всего, Даин, как и хотел, отдал Аркенстон, воспользовавшись недугом Балина, а затем влил в уши Дубощиту всю эту мерзость.       — Что молчишь? — Торин склонил голову набок, и его голос стал низким, тягучим, ядовитым. — Нечего сказать? Значит, всё правда.       Он шагнул ближе, и каждое его слово было, словно капля кислоты:       — Я доверял тебе. Я ценил тебя выше многих своих… а ты отплатил мне предательством. Дважды. Нет, трижды! — он сжал кулак с Аркенстоном так, что камень сверкнул, вспыхнул пламенем. — Ты украл. Ты отдал врагам то, что принадлежало моему народу. Ты поставил нас всех под удар. И теперь стоишь, глядишь на меня своими пустыми глазами… будто ты праведник, а я — злодей!       Бильбо стиснул зубы, но молчал. Каждое слово Торина впивалось в него иглами, но он не позволял себе ответить. Лишь сердце билось гулко, будто хотело вырваться из груди.       — Я открыл тебе сердце, — продолжал Торин, и его голос становился всё более надломленным, будто он рвал сам себя изнутри. — Я доверился тебе, как никому. А ты... — он вскинул руку, будто хотел ударить, но замер, дрожащий от собственного бессилия.       Бильбо, отступая, натолкнулся спиной на холодный камень стены. Отойти дальше было некуда. Он поднял глаза и встретил взгляд Торина, полный огня и тьмы, боли и безумия. Гном навис над ним, так близко, что Бильбо слышал его горячее дыхание, чувствовал запах крови.       — Знаешь, что самое поганое? — прошипел Торин, и на миг в его голосе проступило отчаяние. — Что я не могу расправиться с тобой, как с любым другим предателем.       Он опустил голову, касаясь лбом лба хоббита, и прошипел сквозь зубы:       — Я бы без сожаления снял голову с плеч любому другому… Но не тебе. — Он тяжело вдохнул, и тихие слова сорвались с его губ: — Ты — мой яд. Моя боль. Моё проклятие. Я люблю тебя. И это самое поганое.       Бильбо перестал дышать, слушая его. Он стоял неподвижно как каменная статуя. Вздох вырвался из груди только тогда, когда гном наконец отстранился.       Дубощит тяжело, хрипло дышал, затем вдруг зло, почти безумно расхохотался и, шатаясь, опустился в кресло. Корона на его голове съехала набок, но он не поправил её. Аркенстон, который он так алчно сжимал, выпал из раскрытой ладони, осветив комнату неземным сиянием, но гном и бровью не повёл.       — Вот и сказал. Сказал то, что так боялся. То, что прятал, охранял, лелеял… и мечтал. — Он склонился вперёд, сверля Бильбо взглядом, в котором безумие перемешалось с болью. — А ты… стоишь. Стоишь, такой далёкий и холодный, будто это всё тебя не касается. Проник в моё сердце, всё там переломал, переворошил… Проклятый взломщик!       Внезапно Торин напрягся всем телом, его взгляд упал на прикроватный столик. Он резко вскочил, отчего корона слетела с его головы. Шагнул вперёд и пальцы сомкнулись на изумрудной броши в виде листа.       — Что это? — прорычал он, поднимая украшение перед лицом хоббита. — Откуда это у тебя? Не своровал ли? — Он навис над Бильбо, в голосе сквозила угроза, готовая вот-вот обернуться яростью.       Бильбо мотнул головой, слова едва сорвались с его побледневших губ:       — Это подарок.       — Подарок? — Торин вновь хрипло рассмеялся, и смех этот был полон желчи. — Чем же ты так услужил, что получил столь высокую награду от эльфийского короля? Сколько раз подставился? Тебе понравилось, продажная тварь?       Торин со всей силой сжал в руке изящную вещицу, не обращая внимания на вспарывающие кожу ладони острые камни. Он с такой ненавистью смотрел при этом на Бильбо, будто представлял под своей ладонью его шею. Брошь хрустнула, выпачканные в крови изумруды посыпались на устланный ковром пол.       — Не расстраивайся, у тебя будет ещё много таких безделушек, — по-змеиному прошипел Торин на ухо Бильбо, опалив горячим дыханием. — Я щедро осыплю золотом свою новую подстилку. От тебя требуется немного: вовремя подставлять сладкий задок и поработать ртом. Справишься?       Насладившись отвращением, исказившим черты лица хоббита, он с властным рыком впился тому в губы. Превозмогая сопротивление, Торин одной рукой обхватил руки Бильбо, до боли сжав их у него за спиной, а второй рукой вцепился в его кудри, запрокидывая голову вверх. Он целовал яростно, больно и безумно, наказывая, подчиняя и унижая. Он мял и кусал, целовал и зализывал, всецело владел ртом брыкающегося хоббита.       По щекам мистера Бэггинса лились слезы, но это лишь радовало гнома, что истязал его рот. По губам струилась кровь, но это лишь распыляло его, заставляя углублять насильственный поцелуй. Когда же отчаявшийся и задыхающейся Бильбо укусил его, это, казалось, лишь привело насильника в восторг, но не остановило.       С трудом оторвавшись от истерзанных, покусанных губ, гном принялся за шею. Мистер Бэггинс, пребывающий на грани обморока, смог сделать глубокий вдох, а затем он закричал. Он призывал Торина к благоразумию, угрожал, молил, звал на помощь, брыкался, но это лишь кормило зверя, что терзал его шею и ключицы.       — Не нравится? Эльфы предпочтительнее? Ничего, это поправимо.       Он толкнул перепуганного, взъерошенного, покусанного Бильбо на кровать и навалился сверху, придавив небольшое тело своим массивным. Заткнув вопящий рот требовательным поцелуем, он одним резким движением разорвал рубашку мистера Бэггинса. Его широкие, огрубевшие от кузнечного дела руки жадно шарили по исхудавшему бледному телу, мяли и до боли сжимали. Руки хоббита он сначала держал над его головой, а затем связал наспех вытянутым из шлёвок ремнём.       Алчно облапав грудь, спину и плечи, он опустился ниже, не без труда стянув с отчаянно брыкающегося хоббита штаны. Огладил ноги, ягодицы и сжал достоинство.       — Неужели ты совсем не возбудился? Ничего, в следующий раз я позабочусь о тебе. Сегодня же я слишком хочу получить то, что по праву моё, но достаётся лишь поганым эльфам.       — Торин, прошу, не делай этого. Прошу, если ты меня слышишь — борись. Ты бы никогда так не поступил со мной. Прошу. — По лицу Бильбо струились слезы. Явь была похожа на самый жуткий кошмар. В его сознание не помещалось происходящее, всё казалось нереальным, невозможным. От крика осипло горло, он мог лишь шептать. С утроенной силой вернулась утренняя головная боль, а всё тело ломило то ли от простуды, то ли от приносящих лишь боль рук.       — Ты забавный. Думаешь, что я зло, что поглотило твоего прежнего Торина? Что он сидит во мне и, умываясь слезами, рвётся спасать тебя? Ошибаешься, тебя никто не спасёт. Пора привыкать к новому Торину, который не страдает, а берет своё по праву.       Бильбо закрыл глаза, не в силах смотреть на некогда дорогое лицо, ныне обезображенное злобой, жадностью и похотью. Он хотел бороться, хотел остановить это безумие, но не мог, не имел силы, а никто другой не спешил ему на помощь. Он задыхался, не в силах сделать глубокий вдох.       Тем временем Торин развернул его лицом вниз, привязав обмотанные ремнём руки в перекладине у изголовья кровати. Затем разорвал нижнее бельё, оголив поджатые ягодицы.       — Неужто эльфы не научили свою подстилку не зажиматься? Расслабься и получай удовольствие.       Бильбо вздрогнул, когда по ягодицам пришёлся первый шлепок. Дубощит бил больно, не рассчитывая силы, а лишь получая удовольствие от вида стремительно краснеющей кожи. Мистер Бэггинс кричал, но остановился гном лишь увидев, что нежная кожа лопнула, а в ложбинку между ягодиц тонкой струйкой полилась кровь.       Хоббит, у которого в голове звенело от непрекращающейся пытки, не почувствовал, как его анус увлажнили слюной, но взревел от жгучей, распирающей боли, когда в него толкнулся массивный член. Под закрытыми глазами вспыхнуло ослепительным светом, горло сжало, а тело прошило спазмом боли. Бильбо выпал из реальности, его сознание померкло.       К несчастью, он не пробыл в беспамятстве достаточно долго, чтобы это всё закончилось. Он пришёл в себя от болезненных пощёчин и ритмичных толков.       — Будет не интересно, если ты всё проспишь, — прошипел гном ему в ухо, наращивая темп проникновения.       Бильбо хоть и пришёл в себя, но находился в странном состоянии, будто смотрел на происходящее со стороны. Он не чувствовал своего тела, не мог исторгнуть ни единого звуки из сорванного горла, даже пошевелиться не мог. В его сознании не было и единой мысли. Лишь голова невольно тёрлась об ткань покрывала при каждом толчке.       Он слышал Торина, его ругательства, оскорбления, рычание, знал, что тот всё ещё двигается в нем, бьёт по израненным ягодицам, тянет за волосы. Знал, но не чувствовал. И это чувство онемения, отупения, безразличия было благословлением, позволяло отстраниться от того, что переживало тело.       Его пустые глаза смотрели на Аркенстон, забытый в кресле у кровати. Сияние самоцвета никогда не было столь зловещим. Казалось, он пульсировал в такт жестоким толчкам, напитывался болью и похотью, что наполняла покои. Бильбо смотрел на него равнодушно, не прикрывая глаз от слепящего блеска. Враг одолел его, забрал самое дорогое и наслаждался победой.       Мистер Бэггинс потерял счёт времени, он не знал, сколько продлилась эта пытка, но всё же она закончилась. С громким рыком его мучитель закончил начатое и навалился сверху. Дубощит тяжело и хрипло дышал.       — Если ты будешь лежать как дохлая рыба, то в следующий раз я найду способ расшевелить твоё тощее тело.       С болезненным вскриком он встал, оправил штаны и, шатаясь, побрёл к двери. Но, не дойдя до выхода пары шагов, плашмя повалился на ковёр и захрипел. Дубощит лежал возле кресла, к которому был обращён пустой взгляд Бильбо, поэтому он безразлично мазнул взглядом по груди насильника, повязки на ней сочились кровью. Его, Торина, кровью.       Значит, открылась рана и король Эребора мог умереть. Бильбо отметил это с холодным равнодушием.