В Шир
5 сентября 2025 г., 14:58
Примечания:
Вышло раньше, чем планировала, но за следующую главу не могу сказать ничего определенного, кроме того, что дедлайн – конец декабря. Это последняя глава первой части. Две первые главы второй будут сфокусированы на Торине, а дальше видно будет, может и остальное будет от Торина, может от Бильбо, не решила пока.
С самого раннего детства Бильбо был ребёнком вдумчивым. Пока его ровесники играли на поляне, гонялись за стрекозами и строили хижины из веток, он предпочитал сидеть в саду рядом с отцом, слушая его размерный голос. Банго Бэггинс любил читать вслух. Не простые сказки или весёлые истории, а книги философские, полные мудрости и вопросов. Он нередко выбирал рассказы, где ставились вопросы о добре и зле, о судьбе и выборе, о цене жизни и смерти.
— Зачем всё это, папа? — спрашивал маленький Бэггинс, обхватывая острые колени руками. — В чём смысл жизни? Для чего Эру нас создал? Почему он позволяет злу оставаться в мире? И зачем столько разных народов, если они враждуют? Хоббиты, эльфы, гномы, люди, орки...
Отец, медленно затягиваясь трубкой, выпускал в небо тонкие кольца дыма и начинал спокойно, обстоятельно искать ответы вместе с сыном, рассуждая. Его слова текли размеренно, то наполняясь тяжёлой глубиной, то увлекая воображение. Белладонна только качала головой: мол, зачем говорить с ребёнком такими словами? «Он ведь ещё ничего не поймёт», — упрекала она.
Но Бильбо понимал. Пусть не всё, но главное улавливал верно. Слова отца проникали в него и оседали глубоко, как семена, что ждут своей поры, чтобы пустить ростки. Он рано научился задумываться о том, о чём другие хоббиты и думать не желали.
В возрасте двенадцати лет Бильбо впервые по-настоящему разочаровался в жизни. Несколько лет он грезил, что у него появится брат или сестра. Ему казалось это естественным: многие его друзья жили в больших и шумных семьях, где детей бывало столько, что порой их имена путали или вовсе забывали. И в роду Бэггинсов, и в роду Туков всегда хватало потомства — весёлые толпы кузенов и кузин заполняли праздники смехом и криками.
На одиннадцатый день рождения он даже осмелился попросить у родителей ещё одного ребёнка, и они тогда только улыбнулись, обменявшись взглядами, полными какой-то тайной, взрослой грусти. Но через полгода всё же обрадовали сына: Белладонна ждала ребёнка. Бильбо не находил себе места от гордости и счастья, словно именно его просьбы и настойчивость убедили родителей. Он чувствовал себя большим, значимым, почти взрослым. Строил планы как будет делиться игрушками, читать сказки перед сном, выводить малыша на прогулки по лугам, учить его ловить кузнечиков и, если понадобится, даже кормить.
Но надежды оборвались внезапно. Беладонна не доносила ребёнка до срока. Дом погрузился в тишину, которая была тяжелее любых криков и плача. Маленький хоббит не понимал, как это возможно, ведь ещё вчера он мечтал о будущем, полном смеха и новых игр, а сегодня это будущее обернулось прахом.
В тот день он впервые прочувствовал на себе многие из вопросов, которые прежде задавал отцу. Почему Эру позволяет боли существовать? Почему жизнь хрупка? Какой в ней смысл, если надежды рушатся так легко? Ему было так невыносимо тяжело, что он едва не убежал из дома. Бежать куда угодно, лишь бы не видеть заплаканных глаз матери и мёртвую пустоту в собственном сердце.
Но Банго, сам переживая горе, нашёл силы, чтобы поддержать сына. Он посадил его рядом и говорил негромко, спокойно, как говорил всегда. Слова его были простыми, но в них слышалась твёрдость: потеря не обесценивает жизнь, а лишь делает её ещё более драгоценной. Боль неизбежна, но именно она учит дорожить тем, что у нас есть.
Бильбо слушал и кивал, но где-то глубоко в душе впервые ощутил холодок — понимание того, что мир не так прост и добр, как прежде.
Вторым переломным моментом стала смерть родителей. Оба — и Банго, и Белладонна — ушли в один день, почти в один час, будто их сердца, так долго бившиеся рядом, не смогли выдержать разлуки даже на миг. Болезнь настигла их вместе, и несмотря на отчаянные старания сына, ни травы, ни лекарства, ни забота не помогли. Бильбо, ещё совсем молодой, не успевший почувствовать себя взрослым, оказался сиротой и единственным владельцем Бэг-Энда.
В тот день он стоял у смертного ложа родителей, чувствуя, что почва уходит из-под ног. Всё, чему учил его отец — искать смысл, не сдаваться, видеть ценность даже в боли — теперь звучало как далёкое эхо, едва уловимое сквозь гул отчаяния. Он хотел бежать, как тогда в детстве, когда потерял нерождённого брата. Но теперь некому было его остановить, некому было посадить рядом и сказать, что жизнь продолжается. И новоявленный мистер Бэггинс сам уговорил себя остаться.
Ему пришлось действовать быстро. Нужно хоронить родителей, принимать соседей, слышать их соболезнования. Одни приходили искренне, желая поддержать, разделить боль. Другие же — настырные родственники — сразу принялись крутиться вокруг. Их забота казалась фальшивой: за участием слишком явственно проступало желание «плотнее поучаствовать» в его жизни. Они намекали, что наследник Бэг-Энда слишком юн, что неплохо было бы поселиться вместе с ним.
Это было тяжёлое время, когда детство кончилось окончательно и бесповоротно. Пришлось рано повзрослеть, хотя формально он даже не вышел из детского возраста. Мистер Бэггинс учился говорить твёрдо, гасить вежливой улыбкой назойливость, и хранить в сердце то, что принадлежало только ему. Бильбо тяжело переживал утрату, но не увяз в пороках, не сбежал в хмельное утешения или гневную ярость. Он стиснул зубы и прошёл через это достойно и упрямо.
И всё же Эру не оставлял его, проверяя на прочность. Каждая потеря, каждая рана готовила его к испытанию, что выпало много лет спустя — походу к Одинокой Горе. Во время кампании ожили все те образы и идеи, которые он обсуждал с отцом. Добро и зло перестали быть отвлечёнными словами, они приняли лица друзей и врагов. Честь и отвага вместо красивых слов обернулись выбором.
В третий раз он оказался на грани во время падения Эсгарота. Для гномов это была трагедия, удар драконьего гнева, но для их Взломщика — личный приговор. Он знал правду, которую никому не открыл. Они не были рядом, когда он пытался перехитрить Смауга. Они не слышали, как он увиливал, лишь бы выиграть секунду и ускользнуть живым. Гномы видели героя, но он просто струсил. Его уловки не были великим хитроумием, они лишь раззадорили дракона, направили его ярость на Озёрный город.
Он не желал погибели людям, но вышло именно так. И это знание, что чьи-то жизни оборвались, потому что он хотел спастись, преследовало. Никакие слова не могли заглушить этот яд. Он был уверен, что Эсгарот пал по его вине.
Тогда Бильбо готов был сдаться. Точно так же, как в детстве, когда погиб нерождённый брат, как тогда, когда уходили родители. Его ноги сами тянулись прочь: уйти от всего, исчезнуть, спрятаться от самого себя. Но на пути встал Торин. Не как король, не как предводитель, а как та сила, что не дала уйти в смерть. Торин воскресил его, дал цель, заставил снова поднять глаза и увидеть смысл в том, чтобы дышать.
Стал для него тем, чем был когда-то отец: якорем, удерживающим от бегства в пустоту. И пока Торин был рядом, мистер Бэггинс оставался в этом мире.
Но вскоре произошло то, что стало последним ударом. Его нанёс тот, кто был самым дорогим существом во всём мире. Тот, ради кого Бильбо шёл в огонь и тьму, ради кого рисковал и готов был лишиться всего без остатка. Тот, за кого без раздумий отдал бы жизнь. Его предал Торин.
Это предательство было чуждым самому существу хоббита, не укладывающимся в картину мира. В его представлении насилие всегда оставалось где-то вовне, в облике чудовищ: дракона, гоблина, орка, тролля. Самым близким образом, с которым он связывал понятие «насильственно овладеть», был Смауг, который вырвал у гномов их гору, лишил дома и достоинства. И вот теперь Торин — его Торин — оказался тем, кто сделал то же самое. Он не просто разрушил тело, он вломился в душу, разворошил её, раздавил. Стал для Бильбо личным драконом.
В тот миг Бильбо умер. Не телом, но всем, что составляло его сущность. Мир внутри рухнул, как стены Эсгарота под пламенем Смауга. В нём не осталось ни любви, ни ненависти, ни боли, лишь пустота, вязкая, тягучая и равнодушная.
И на этот раз некому было его спасать. Не было отца, который посадил бы рядом и мягко сказал: «Боль делает жизнь ценнее». Не было матери, которая одним взглядом дала бы тепло. Не было Торина, того прежнего Торина, что удержал его от гибели.
И тогда Бильбо сбежал. Но не в соседний город, не в чужую страну и даже не в иной мир. Нет. Он сбежал в самого себя. Словно двенадцатилетний мальчишка, что когда-то от отчаяния хотел бежать куда глаза глядят. Захлопнул дверь своего сердца и запер её изнутри. Закрылся в своей боли так плотно, что даже воздух едва проникал внутрь. Жил, но внутри умер. Дышал, но каждый вдох был лишь привычкой, а не желанием. Двигался, но в его движениях не было цели.
Он существовал как пустая оболочка, как тень. И самое страшное было не в том, что он больше не боялся смерти, а в том, что ему было всё равно.
И Бильбо бы остался в той комнате на той кровати. На том сбитом в ком покрывале, пропитанном его кровью. И умер бы там, не пошевелив и пальцем, чтобы изменить свою судьбу. Но у Эру были другие планы на него.
Единый никогда не помогал своим творениям собственными руками. И этот раз не стал исключением — помогли гномы.
Сперва, разумеется, помощь досталась королю, который едва не отправился в чертоги Махала. Несколько воинов, тяжело дыша и громко переговариваясь, подхватили узбада и вынесли его прочь, бросив на хоббита лишь мимолётные равнодушные взгляды.
Следом за ними в покои с боем и бранью ворвались друзья. Глоин и Бофур едва не снесли массивную двустворчатую дверь, но, увидев Бильбо, разом потеряли весь свой пыл. Глоин разразился проклятиями на кхуздуле, сыпал их хрипло, зло, не находя выхода ярости, а Бофур вертел в руках ушанку, не знал, куда деть ни её, ни себя.
Однако вскоре они пришли в себя: Глоин отправился за братом-лекарем, а Бофур сделал шаг к хоббиту. Его голос, обычно звонкий и весёлый, теперь звучал необычайно мягко и тихо, как говорят с испуганными и беспомощными детьми. Но Бильбо даже головы не повернул. Его глаза оставались прикованными к креслу, где забытой безделицей покоился Аркенстон, холодный, чужой, сияющий в полумраке.
Бофур что-то говорил и говорил, задавал вопросы, Бильбо даже не пытался вникнуть, словно его и не было в этой комнате. Он не заметил и тёплого пледа, осторожно наброшенного на его поруганное тело.
Гном так и не решился коснуться его, лишь сел на корточки у самого лица хоббита, пытаясь поймать его взгляд. Безразличные, пустые глаза лишь на мгновение скользнули по нему.
Облегчение для Бофура пришло, когда в покои вернулся Глоин в сопровождении Оина. Младший продолжал ругаться витиевато и зло, старший же не тратил слов понапрасну, а сразу принялся за дело. Под его руководством гномы внесли деревянное корыто, наполнили его тёплой водой и бережно помогли устроить в нём хоббита.
Пожалуй, бесчувственность и отрешённость Бильбо сыграли им на руку. Он не выказывал ни боли, когда тёплая вода омывала раны, ни стыда, когда быстрые руки Оина смывали кровь с бёдер, ни страха, когда лекарь касался ягодиц, накладывая густой слой мази.
Мистер Бэггинс не сопротивлялся и тогда, когда в него влили по меньшей мере пинту какого-то зелья. Снотворное, определил по запаху. И не ошибся — вскоре веки стали тяжёлыми, дыхание замедлилось, и он провалился в сон.
Снился ему маленький хоббит, отчаянно плачущий и размазывающий грязными ладошками горькие слёзы по чумазому лицу. Хоббит был один. Он потерялся и бродил в темноте, тоненьким голоском зовя отца, но тот не приходил.
И тогда пришёл Бильбо. Он опустился рядом, погладил ребёнка по спутанным каштановым кудряшкам и сказал голосом, холоднее которого произносят лишь похоронные речи:
— Никто не придёт к тебе. Никто не спасёт тебя. Все мертвы.
Ребёнок поднял на него глаза — свои собственные, только детские, полные далеко не детской боли.
*****
Проснулся мистер Бэггинс от покачиваний, казалось, что его тело подхватили волны и несли куда-то прочь от берега. Сначала он решил, что всё ещё спит, но холодный воздух обжёг лёгкие и сомнения исчезли. Он не сразу понял, где находится. Вокруг не было ни каменных стен, ни тёмных сводов. Он лежал на животе в добротной повозке, лицом уткнувшись в мягкую ткань, а сверху его укрывал тёплый и тяжёлый мех. Голова казалась слишком тяжёлой, чтобы поднять её, и он лишь приоткрыл глаза, глядя сквозь узкую щель, где мех не сходился. Снаружи царила тьма, но не мёртвая и густая, как в кошмаре, а живая, морозная. Она дышала инеем, звенела в ушах скрипом снега под колёсами. Телега катилась по заснеженной, застывшей земле. Где-то вдали просыпался рассвет, окрашивая снег в холодный жемчужный цвет. Бильбо не двигался и не говорил. Он просто смотрел на эти отсветы утра, на крошечные ледяные искры, переливавшиеся в воздухе, словно звёзды, спустившиеся с неба. Он чувствовал покачивание под собой, слышал тяжёлое дыхание и ржание лошадей впереди, глухой лязг сбруи. Так они и ехали спокойными рывками, пока из тьмы не проклюнулось утро, и воз, едва слышно скрипнув, остановился. Края меха, в который он был укутан, осторожно отогнулись, и над ним склонилось лицо Бофура. — Как ты? — спросил тихо, почти шёпотом, будто опасался потревожить сам воздух вокруг хоббита. Ответа не последовало. — Да, я знаю, — невесело усмехнулся гном, пряча смущение за привычной улыбкой, которая в этот раз дрогнула и вышла кривой. — Хочешь пить? Или, может, есть? Что-то болит? Молчание. — Ладно… — выдохнул он и кивнул самому себе. — Нужно уехать как можно дальше, за нами могут пустить погоню. Потерпишь? Хоббит не шелохнулся, не подал ни малейшего знака. Бофур наклонился и бережно укутал его мехом, как укрывают не живое тело, а хрупкое стекло, готовое рассыпаться от неосторожного прикосновения. Сжал губы, проглотил лишние слова и направился к коренастому пони. Повозка тронулась вновь. Колёса скрипели, кони фыркали, но пробивались сквозь снег. Бильбо ощущал каждое покачивание, но позволил себя везти, как безвольный груз. Ближе к полудню гномы сделали привал. Их оказалось немного: Глоин, Бофур и Бифур. У каждого из гномов был свой пони, а повозку хоббита тянула пара коренастых лошадок, сопящих и бьющих копытами. Оказалось, что вместе с мистером Бэггинсом в повозке находились три небольших сундука, мешки с припасами и старый потрёпанный рюкзак, тот самый, что когда-то сопровождал его из Шира. Увидев его, Бильбо отметил про себя этот факт, но не испытал ни радости, ни ностальгии. Просто деталь. Гномы, сгрудившись возле телеги, делились планами, нуждаясь в том, чтобы убедить себя, что делают все правильно. Глоин, потирая ладонью бороду, буркнул, что по весне собирался отправиться к семье в Синие Горы. Бифур с Бофуром, переглянувшись, признались, что и сами не хотели оставаться в Эреборе, слишком свежа была рана потери Бомбура. Но то, что произошло, окончательно изменило их замыслы. — Мы не могли оставить тебя там, — глухо сказал Бофур, вертя в руках шапку. — Прости за самоуправство, но тебе нельзя было оставаться. То, что сделал Торин… — он замялся, сглотнув, — это непростительно по нашим меркам. Но он — король. И никто не смеет перечить ему, чего бы он не пожелал. — Единственный безопасный путь, орк его дери, — заговорил Глоин, — через проклятое Лихолесье. По снегу тяжело, да и мы не юнцы уже, но с пони, если гнать, то не далее, чем за неделю доберёмся. Мистер Бэггинс на это ничего не возразил. Морозный воздух обжигал лёгкие и понемногу приводил в чувства: он снова ощущал своё тело, каждую его частицу, и каждую боль. В этом было мало утешения. Когда руки Бофура неуклюже намазывали густую мазь, хоббит поморщился и тихо втянул воздух сквозь зубы. У пунцового гнома дрожали пальца, он шептал ругательства сквозь зубы, но дело сделал. Они не стали задерживаться дольше необходимого. Плотно укрыв своего спутника мехом, гномы вновь тронулись в путь. Повозка скрипнула, кони фыркнули, и белая дорога потянулась вперёд, в холодную и неприветливую даль. Странное отупение, накрывшее Бильбо в тот миг, когда его честь была растоптана, постепенно сходило на нет. Оно спасло от безумия, сковав разум толстым слоем льда. Но лёд не мог держаться вечно: мистер Бэггинс был жив, даже если сам себя таковым не считал. Когда трещины пошли по этой ледяной корке, пришла боль. Нет, не телесная — та заявила о себе раньше и стала привычной, почти незначительной. Настоящая боль пришла вместе с воспоминаниями. С пониманием и с чувствами. И они оказались во сто крат мучительнее. В какой-то миг, когда всё это разом нахлынуло, Бильбо словно захлебнулся. Грудь сжала невидимая хватка, он хватал ртом воздух, но лёгкие не наполнялись. Мир сузился до беззвучных глотков и панического биения сердца. В себя он пришёл только тогда, когда Бифур, рванувшись к нему, прижал к лицу пригоршню снега. Холод ожёг кожу и хоббит с шумом вдохнул. С того дня мрачный гном, обычно изъяснявшийся лишь на кхуздуле, вызвался присматривать за ним. Сам же Бильбо с тех пор при малейшем признаке надвигающейся паники до боли сжимал кулаки и повторял мысленно как заклинание: «Я не стану об этом думать. Я не стану об этом думать». Снова и снова. Повторял мысленно, потому что голоса у него больше не было. Ни один звук не проходил сквозь горло, будто сама память вцепилась в связки. Онемел так же, как после падения Эсгарота, но если тогда он выбрал молчание сам, то теперь оно навязалось извне. Несмотря на то, что хоббит не мог произнести ни слова, гномы считали его своим главным. Они советовались с ним, рассказывали о планах, сверяли решения с его взглядом или лёгким кивком. По правде, настоящее бремя ответственности нёс Глоин, он вёл дорогу, распоряжался припасами, принимал твёрдые решения. Но сердцем, идейным вдохновителем их пути оставался именно мистер Бэггинс. То бедственное положение, в которое он был ввергнут, чудовищная неблагодарность, которой отплатил ему Торин, и тот ужас, что он пережил, — всё это стало не только личной трагедией, но и клятвой для остальных. Они сплотились вокруг него. Жизнью каждый поклялся довести хоббита до его дома, до Шира. Гномы единодушно решили увезти своего Взломщика как можно дальше от обезумевшего короля. Нет, верности Торину они не отреклись, узбад оставался их владыкой, и слово это значило многое. Но в душе каждый считал спасение Бильбо делом собственной чести, и эта честь перевешивала страх перед гневом короля. Конечно, разумнее было бы переждать до весны: тогда дорога станет проходимой, можно будет пополнить запасы, собрать более многочисленный отряд. Но времени у них не было, остаться — подвергнуть друга новой угрозе. Поэтому они тронулись сразу, уводя своего Взломщика прочь от Эребора сквозь снег и холод. Как и предсказывал Глоин, к исходу седьмого дня добрались до опушки Лихолесья. Погони за ними так и не оказалось, и потому небольшой отряд шагнул под сень мрачного леса. Будь у них другой путь — они бы не сунулись сюда ни за что: слишком свежи были воспоминания о прежних блужданиях под этими проклятыми кронами. Но выбора не было, а если и был, то хуже, чем этот. К тому времени мистер Бэггинс чувствовал себя немного лучше. Он мог вставать, осторожно садиться, даже немного ходил. На пони его не пересадили, ведь тряска была бы невыносимой. К облегчению Бофура, хоббит теперь сам занимался своим лечением. Говорить он всё ещё не мог, и это становилось всё более неудобным. Тогда Бифур, самолично приставленный к нему, начал терпеливо учить его простому языку жестов, которым владели многие гномы. Сначала движения казались чужими и неповоротливыми, но вскоре жесты рождались легко, и каждый раз, когда Бильбо что-то «говорил» этим новым языком, гномы серьёзно кивали и отвечали так же. Лихолесье встретило их почти таким же, каким они видели его прежде. Загадочный лес, казалось, жил по своим законам и был не столь подвержен переменам времени года, как мир вокруг. Вечнозелёные деревья не сбрасывали листву осенью, их густые кроны не пропускали снег, и потому узкая тропинка под ногами оставалась чистой. В лесу царил холод и сумерки: зимнее солнце тщетно пыталось пробиться сквозь переплетение ветвей, но свет застревал где-то в их верхушках, и внизу оставалась лишь мрачная, неподвижная тьма. Отряд продвигался медленно. Глоин, хмурый и сосредоточенный, шагал рядом с повозкой, вслух размышляя как выбраться из этого проклятого леса, и при этом не потерять ни пони, ни повозку, ни драгоценные припасы, ни самое главное — жизни. Бофур шёл впереди, освещая тропу фонарём. Его пламя отбрасывало дрожащие блики на стволы деревьев и неизменно притягивало к себе мелких насекомых, что сливались в липнущий к свету рой. Бифур же тихо напевал на кхуздуле. Его низкий гортанный голос звучал почти как колыбельная, и даже пугливые лошадки, вздрагивавшие от каждого шороха, постепенно успокаивались, улавливая знакомый ритм. Бильбо слушал это пение с каким-то странным чувством покоя. Оно согревало изнутри, делало дыхание ровнее. Казалось, в этих напевных словах есть что-то вечное, древнее, способное прогнать самую мрачную тьму. Но предательская память подсунула ему иной образ: Торина, который когда-то далеко, ещё до Смауга, так же низко и мягко пел пони, чтобы те успокоились и дались в руки. В груди болезненно кольнуло, и мысль готова была покатиться дальше, к тому, что случилось потом. «Я не стану об этом думать. Я не стану. Я не стану». — Он стискивал пальцы так, что костяшки белели, и давил в себе воспоминания. Долго идти по лесу в одиночестве им не удалось. Дело было вовсе не в сверкающих всполохах чужих глаз, что следили за каждым их шагом во тьме обочины. И не в пауках, хотя мистер Бэггинс и не питал иллюзий, что тогда, в прошлый раз, истребил весь выводок до последнего. Нет, их ждала иная угроза. Всё произошло мгновенно: тропа, что до этого тянулась пустой и мрачной, вдруг заполнилась движением. Тени скользнули меж деревьев, и прежде, чем кто-то успел взяться за оружие, отряд оказался в кольце. Луки были натянуты, клинки обнажены, шагу в сторону не сделаешь, не нарвавшись на сталь или стрелу. Эльфы двигались с пугающей слаженностью: их было много, и каждый шаг, каждый жест складывался в чёткий узор. Глоин рванулся вперёд первым, рука его метнулась к топору. Весь его вид кричал: он скорее умрёт, чем позволит снова вести себя в подземные темницы на милость этих длинноухих. Оскаленная ярость, дыхание, рвущееся из груди, напряжённые пальцы — он уже выбирал, за кого возьмётся, если бой начнётся. Бифур поднял копье, а Бофур сжал зубы, заслоняя собой Бильбо. Даже пони, чуя напряжение, били копытами и мотали головами. Прежде чем гномы рискнули кинуться в бой, из тени шагнула высокая фигура, и возле повозки оказалась рыжеволосая эльфийка. Её лицо всплыло из памяти смутным образом: Бильбо видел её когда-то в чертогах Трандуила, в те дни, когда вынужден был «гостить» у эльфийского короля. Эльфийка чуть склонила голову, и в тот же миг её голос, певучий и резкий одновременно, прорезал воздух. Пара слов на синдарине, и как по волшебству лес вздохнул спокойнее. Натянутые тетивы ослабли, сталь опустилась. — Добро пожаловать в Зеленолесье, Бильбо Бэггинс, — произнесла она уже на общем языке, и её взгляд упал прямо на хоббита, будто кроме него в этом лесу и не существовало никого. — Друг детей леса. Моё имя Тауриэль, я глава стражи владыки Трандуила. Мистер Бэггинс моргнул, цепляясь за имя. Да, он помнил её, не лицо, скорее всплеск рыжего света меж холодного камня подземных чертогов, взгляд, в котором было слишком много живого. Приближённая Трандуила. Он кивнул, но голос ожидаемо не отзывался. Слова застряли где-то внутри, и всё, что мистер Бэггинс смог, это молча встретить её взгляд. Тауриэль же, казалось, и не ждала от него ответа. — Вы почётный гость в нашем доме. И король Трандуил будет рад визиту. Мой отряд сопроводит вас. Визиты к эльфийскому королю Бильбо предпочёл бы отложить до скончания времён. Если бы мог, объяснил бы всё сам, но пришлось искать помощь глазами. Бофур, догадливый, как всегда, первым уловил немой сигнал. Он кашлянул и выступил вперёд: — Наш хоббит с недавних пор не говорит. К вашему королю мы бы наведались в иной раз. Сейчас же путь лежит в Шир, и будет здорово, если вы не станете мешать. — Сказано было вежливо, насколько это вообще возможно для гнома, разговаривающего с эльфами. Бофур бросил взгляд через плечо, мол, ну как, достаточно учтиво? Бильбо показал жестами: «Сойдёт». Тауриэль медленно прошлась взглядом по отряду, оценивая каждого. Её зелёные глаза задержались на Глоине чуть дольше. Тот, сжимая топор, готов был разразиться тирадой в адрес длинноухих, но внимание эльфийки вернулось к повозке. Мистер Бэггинс поймал её взгляд и кивнул. Коротко, почти незаметно, но достаточно. — В это время года путь к Ширу небезопасен. Из уважения к Бильбо Бэггинсу владыка Трандуил мог бы разместить на зимний период и гномов. Возмущение прокатилось по отряду волной. Особенно громко рявкнул Глоин, и, будь его воля, он уже бы объяснил этой рыжеволосой всё, что думает о её владыке. Но Тауриэль смотрела лишь на Бильбо. Хоббит медленно мотнул головой, и Бофур облёк это в слова: — Многоуважаемый Бильбо Бэггинс благодарен за предложение. Но мы спешим. — И, выдержав паузу, добавил от себя: — Возможно, для эльфов путь и не безопасен. Гномы же сделаны из другого, более прочного материала. Мы сможем позаботиться о друге. Тауриэль чуть приподняла бровь: — Касательно другого материала — несомненно. Но по поводу его прочности и способности обеспечить должную защиту я позволю усомниться. Мглистые горы по-прежнему кишат гоблинами, а также орками-дезертирами. Ваш отряд слишком мал. Мистер Бэггинс выдавил улыбку. Ту самую, вежливую и совсем неискреннюю, которую обычно использовал на особо назойливых родственниках. Потом снова мотнул головой: «Нет». Бофур больше не стал переводить. Он только нахмурился и крепче вцепился в поводья. — Я принимаю ваше решение, — спокойно произнесла Тауриэль. — У меня есть обширные полномочия от владыки Трандуила. И потому я не могу отпустить вас одного с этим… — её взгляд скользнул по отряду и вновь задержался на Глоине, который уже наливался багрянцем, — ненадёжным сопровождением. Отряд моих эльфов во главе со мной проследит за вашей безопасностью на пути в Шир. Слова её упали, словно камень в колодец — тут же взорвался шум. Глоин загремел проклятиями так, что лесу впору было содрогнуться. Поддержали его и Бофур с Бифуром: их гномья гордость вскипела, как котёл на огне. Не только потому, что честь подгорного народа публично принизила «безбородая девица», но и потому, что сама мысль — позволить эльфам примкнуть к их отряду — была хуже кошмара. Гномы потрясали оружием, ругались, грозили, а эльфы в ответ лишь смотрели на это с ленцой. Наблюдали за детской истерикой, не более. Тауриэль, похоже, на этот раз не нуждалась в одобрении. Она только коротко кивнула, ставя мистера Бэггинса в известность, и заключила: — Мы сопроводим вас. Но на отдалении. Иначе от крика ваших спутников можно и слуха лишиться. Она едва заметно улыбнулась уголком губ и вскинула руку. Эльфы исчезли так же бесшумно, как и появились: растворились в лесной тени, став невидимой стеной вокруг маленького отряда. Сокрушаясь и громко бурча, гномы двинулись дальше. К слову, почти сразу дорога изменилась: густые заросли сами расступились, тропа стала ровнее, светлее, чище, будто лес решил проявить гостеприимство. И ни одного паука, ни подозрительного шороха. Конечно, это было делом эльфов. Хотя глазом их не зацепишь, не услышишь шагов, но никто не сомневался: они повсюду. Гномы расслабляться не спешили. Шли с оружием наготове, подозрительно оглядывались. Одно дело угроза, которую можно увидеть, и совсем другое — невидимые «стражи», что крадутся по пятам, не спрашивая разрешения. Бильбо, напротив, принял это спокойно. Ему не мешало эльфийское сопровождение, но и особой радости оно тоже не приносило. Он понимал раздражение друзей: каждый шаг под чьим-то невидимым взглядом способен свести с ума даже самого уравновешенного гнома. И всё же тревога о «безопасности», о которой говорила эльфийка, касалась его меньше всего. Ему не было дела до того, насколько опасна дорога. Он ехал в Шир не ради себя, а лишь потому, что гномы так решили. Он не возражал, не желая расстраивать их собственной правдой: у мёртвых нет дома. С эльфами, пусть и невидимыми, они прошли Лихолесье без всяких проблем, даже быстрее, чем рассчитывали. Тропа сама спешила вывести их к краю леса. Дорога, что огибала ручей, через который и за сотню лет не протащить телегу, вдруг постелилась удобным каменным бродом, и чаща отодвинулась, открывая ровный просвет. Из леса Бильбо вышел уже на своих ногах. Повозку пришлось оставить за спиной, всецело поручив Бифуру, и теперь сам мистер Бэггинс вёл под уздцы белоснежного пони. Миновав лес, они держали дорогу к дому Беорна по открытой местности. Здесь уже невозможно было скрыться в тени ветвей, и эльфы не могли оставаться совсем незамеченными. Но они всё же держались в отдалении. Зима всё громче заявляла о своих правах. Лес, пока они шли под его кронами, умело прятал её проявления: ветви заслоняли от ветра, вечнозелёная листва глушила снегопад. Но стоило покинуть Лихолесье, как морозный дух развернулся во всю силу. Гномы терпели холод с привычной стойкостью. Их горячая кровь, выковавшаяся в недрах гор, согревала изнутри, позволяя идти налегке даже среди метелей. Бильбо же приходилось куда труднее. Он мёрз постоянно, кутаясь в плащ с меховой подбивкой и объёмным капюшоном, заботливо прихваченный кем-то ещё в Эреборе. Но даже плащ не мог полностью защитить его: ледяной холод проникал под ткань, кусая руки и ноги. К тому же он впервые по-настоящему узнал, что значит зима. Ширские холода были мягкими, безветренными, с лёгким снегом, который скорее украшал и защищал почву. Но зима по другую сторону Туманных гор оказалась иной — суровой, бескомпромиссной, как и вся эта земля. Каждый день встречал их ветром, что выбивал дух из груди, и снегом, который, подхваченный вьюгой, забивался за воротник, в нос и глаза. Бильбо не жаловался. Зачем жаловаться, если мёртвым холод нипочём? Но гномы тревожились. Слишком явно и бережно оберегали его как дитя. Каждый из них помнил слова Тауриэль. Эльфийка оказалась права: они не могли дать защиты, какой их друг заслуживал. Поход в Шир среди зимы был чистым безумием. Но никто, даже Глоин с его вечным ворчанием, не произносил этого вслух. Эльфы следовали за ними всё ближе, и с каждым днём это становилось заметнее. Недовольные взгляды гномов не могли их отогнать, было очевидно, что так они пойдут до самого конца. Их рыжеволосая предводительница и вовсе осмелела настолько, что порой шагала почти вровень. На одном из ночных привалов она, не спрашивая позволения, безмолвно и естественно, обвязала руки и ноги хоббита полосами промасленной кожи. Тепло вернулось к пальцам, исчез тот жгучий холод, что делал руки чужими, а ноги деревянными. Гномы, скрипя зубами и злобно сопя, сдержались от протестов. В конце концов они смирились: позволили идти рядом только ей одной, остальным же эльфам велели держаться на прежних позициях. Тауриэль лишь хмыкнула в ответ. Польза от неё была несомненной. Она знала, где остановиться на ночлег, чтобы ночь прошла в сухом и безветренном месте. Умела разводить костёр, так, что даже Глоин — мастер пламени и углей — ворчал сквозь зубы, признавая её искусство. Носила при себе травы, отваром из которых отпаивала продрогшего Бильбо. Да, эльфийка становилась незаменимой. Но гномы упорно не желали этого признавать, лишь милостиво закрывали глаза на её присутствие. Мистер Бэггинс же благодарил её молча. В её заботе не было ни обязанностей, ни приказа, ни должности, лишь простое действие. И оттого это казалось ему особенно ценным. Ведь, по правде, он сомневался: всё это происходит по воле Трандуила? Или же Тауриэль действует сама, руководствуясь чем-то иным? К дому Беорна они вышли почти внезапно. Снег путал направление, и лишь когда белая пелена раздвинулась, перед ними возникло знакомое жилище оборотня. Беорн оказался дома. Вид незваных гостей его не обрадовал: эльфов он не знал вовсе, лица большинства гномов стёрлись из памяти, но взгляд задержался на Бильбо и этого оказалось достаточно, чтобы склонить чашу весов гостеприимства на сторону путников. Он пустил их под свой кров, накормил, напоил и отогрел. Гномам пришлось проглотить горечь соседства с эльфами, они понимали, что скандал в гостях у Беорна будет стоить слишком дорого. Оборотень же, узнав про недуг, постигший хоббита, тяжело вздохнул. Он сокрушался, качал головой и предлагал своё лечение: лучший мёд, припасённый на особый случай. В его словах звучала искренняя забота, грубоватая, но неподдельная. Бильбо в ответ лишь благодарно улыбался без тени света в глазах и кивал. Бофур, как всегда, поспешил перевести, облекая немые жесты в вежливые речи, так что никто за столом не сомневался: мистер Бэггинс благодарен за приют и помощь. Гостеприимный хозяин пополнил их провизию, снабдил полезными вещами, поделился и своим мнением как лучше пересечь горы зимой. Но, как и Тауриэль, Беорн считал их затею чистым безумием и долго отговаривал, размахивая руками. Всё же он смирился: если уж решили, то сделают по-своему. Перед самым отъездом он отвёл Бильбо в сторону. Его густые брови сдвинулись, и тяжёлый взгляд буквально вонзился в хоббита: — Что приключилось с тобой, крохотуля? Мистер Бэггинс пожал плечами и грустно улыбнулся. Прозвище он пропустил мимо, но в прошлой жизни непременно бы обиделся. — Когда я видел тебя после битвы, — продолжил Беорн, не отводя взгляда, — ты был живее всех живых. Носился по лагерю, спасая своего бестолкового гнома… как его? Дурин? Да неважно, ты понял, о ком я. Теперь же посмотри на себя… Что ж такое случилось, что выжгло твою душу? Улыбаешься, а жизни в тебе не больше, чем в этой снежной зиме. Улыбка Бильбо увяла, он опустил глаза. — Тебя кто-то обидел? — мрачно спросил оборотень, в его голосе прорезалась угроза. — Скажи мне, и я шкуру с него спущу. Хоббит покачал головой: нет. — Враньё, — рыкнул Беорн. — Но твоё право. Можешь молчать. Хочешь, оставайся у меня. Нехорошо всё это, дорога хуже некуда. Да и орков развелось… Мистер Бэггинс развёл руками и снова покачал головой. — Не в ладах ты с головой, крохотуля. То с гномами в Эребор, то теперь с эльфами зимой в Шир… Ну, твоё дело. Но знай: в моём доме ты всегда найдёшь приют. — Он вложил в руки Бильбо тяжёлую баночку янтарного мёда. — Вот. Не береги, мёд особенный, сам собирал. Может, и вылечит твою немощь. Оставив позади надёжный приют, отряд выступил дальше. Погода не унималась: ветер выл в лицо, снег слепил глаза, а впереди в белёсой дымке всё отчётливее вырастали силуэты Туманных гор. Настроение гномов было мрачнее тучи. Каждый из них помнил, каким трудом далось восхождение в прошлый раз. Тогда погода казалась почти благодатью по сравнению с нынешней. Теперь же сама мысль вновь бросить вызов горам леденила кровь. Мистер Бэггинс, напротив, не испытывал прежней тревоги. Он был равнодушен к себе и своей судьбе. Но впервые за всё это время задумался о гномах. Они рисковали ради него всем: силами, сокровищами, жизнями. Он же, погружённый в мутную заводь собственных переживаний, принимал их заботу как должное. Мысль об этом кольнула сильнее холода. Вдруг стало стыдно до удушья. Неблагодарный, беспечный себялюбец, не видящий ничего дальше своей боли. Гномы могли погибнуть. Но в отличие от него у них было ради кого жить. И теперь, когда он смотрел на их согбенные под ветром фигуры, тревога жгла не меньше, чем мороз. Его беспокойство не укрылось от внимательных, лиственно-зелёных глаз Тауриэль. Она шла рядом и тихо, почти доверительно сказала: — Я знаю безопасный путь через горы. Если бы пересечь их было невозможно — мой отряд не выпустил бы вас из Зеленолесья. Вскоре она уже во всеуслышание изложила свой план. Гномы, конечно, бурчали — больше ради приличия, чем от искреннего протеста, — но в итоге позволили вести себя по особому пути. Это был старый эльфийский маршрут, скрытый и относительно безопасный, которым стражи Зеленолесья поддерживали связь с Ривенделлом. В голосах Глоина, Бофура и Бифура звучало заметно меньше упрямства. Казалось, многовековая неприязнь к эльфам притупилась. Они не стали союзниками, но признали их временными попутчиками. Бильбо не обманывался: знал, что это хрупкое перемирие рассыплется при первой же искре. Но пока оно держалось, и этого было достаточно. Шли медленно, и главной обузой становилась повозка. Узкие каменные тропы, занесённые снегом, не были предназначены для колёс. Мистер Бэггинс не раз порывался отказаться от неё, чтобы ускорить путь и облегчить друзьям тяжёлую дорогу. Но гномы стояли на своём. В повозке были не только его вещи, но и сундуки — их части сокровищ Эребора, добытая по праву контракта. На третий день их настигла первая серьёзная беда. Как и предостерегали Тауриэль и Беорн, повстречались орки-дезертиры. Они не сумели обмануть эльфов и подкрасться незамеченными, но числом превосходили отряд. Гномы с рыком и боевыми кличами бросились в атаку. Эльфы выпускали стрелы, каждая находила свою цель. Двенадцать воинов — три гнома и восемь эльфов — сражались плечом к плечу, защищая не только себя, но и хоббита. Бильбо этого не хотел. В груди всё сжалось, когда он увидел, как за его жизнь, пустую и лишённую смысла, кладут на весы свои, наполненные. Его друзья, его спутники — у каждого было своё будущее, а он… он был лишь тенью. Тринадцатым, неудачным участником отряда. С отчаянием он выхватил Жало и рванулся вперёд. Клинок сверкал голубым отблеском, но успеха почти не принёс. Мистер Бэггинс сумел задеть лишь одного орка, да сохранить собственную жизнь, отскакивая и уворачиваясь от ударов. Ему не хватало ни силы, ни умения, ни ловкости. И самое страшное — он не успел. Прямо у него на глазах Бифур получил сокрушительный удар в голову. Бильбо бросился к нему, но смог только оттеснить врага, не более. Схватка закончилась так же стремительно, как и началась. Эльфы и гномы устояли. Никто из их отряда не погиб и это было счастьем. Но Бифур остался лежать, с рассечённой головой, и его тяжёлое дыхание раздирало тишину. Мистер Бэггинс дрожал. Он был цел, но в собственных глазах бесполезен, жалок, как и прежде. Он так и не научился сражаться. Так и остался хоббитом, которому не место среди воинов, как любил повторять Торин. Тот Торин из прежней жизни. «Я не стану об этом думать. Я не стану. Я не стану». Усилием воли отогнав воспоминания, совершенно неуместные сейчас, он кинулся к Бифуру. Сердце колотилось в висках, но руки двигались быстрее мысли. Трясущимися пальцами промыл рану растопленным снегом, затем достал лечебную мазь Оина и нанёс на рассечённую голову гнома. Повязка легла туго, надёжно. Бифур будет жить. Это Бильбо понял сразу по опыту, накопленному в лазарете Эребора. На плечо легла тяжёлая ладонь Бофура. Он благодарно улыбался, но в глазах плескался страх потерять брата. «Хоть на что-то сгодился», — подумал Бильбо, вытирая окровавленные руки о снег. Тем же вечером он решился. Подсел к Тауриэль и, скудным набором жестов и мимики, попытался объяснить, чего хочет. Не сразу, но эльфийка поняла: он просил научить его владеть Жалом. Она кивнула, и вскоре первый урок начался прямо на привале. Воительница показывала боевые стойки, объясняла простые движения, учила управлять клинком как продолжением руки. Глоин и Бофур, наблюдавшие со стороны, нахмурились. Они не учили Взломщика владеть оружием во время похода на Эребор, но, если бы он попросил, не отказали бы. Для них его кинжал был всего лишь зубочисткой: не топор, молот или меч. Гномы полагались на силу и мощь, на тяжёлый удар, на броню, которую только они могли носить на своих выносливых телах. Но мистер Бэггинс при всём желании не смог бы достичь хотя бы трети их силы. Зато он мог стать иным. Ставка на ловкость и быстроту — вот что оставалось ему. В этом искусстве среди его спутников не было равных Тауриэль. Когда хоббит в очередной раз встал в показанную стойку, чувствуя, как дрожат колени и ноют мышцы, он впервые за долгое время ощутил, что у него есть цель. Не дать друзьям положить свои жизни за него. Так потекли дни. У Бильбо появился пусть и не смысл жизни, но вполне ощутимая и требующая каждодневных усилий цель. Что ждёт его в Шире, хоббит не знал и думать не хотел, дел у него хватало с лихвой. Каждую свободную минуту он посвящал уходу за Бифуром. Когда тот отдыхал, упражнялся в языке жестов с Бофуром. Выражать сложные мысли руками и мимикой не так уж и легко, зато куда точнее, чем бесконечно кивать и улыбаться. И, конечно, тренировки с Тауриэль. Получалось из рук вон плохо, и Бильбо это прекрасно осознавал. Но эльфийка была терпелива: мягко поправляла, хвалила за малейшие успехи и повторяла, что со временем, при должном наставничестве, он достигнет нужного уровня. «Если не бросите», — добавляла она с лёгкой улыбкой. По дороге им ещё дважды встречались гоблины. Не столь многочисленные, как тот отряд орков, и куда менее опасные. Справились быстро. Гномы работали слаженно, эльфы стреляли без промаха. И даже мистер Бэггинс сумел внести свою посильную лепту. Когда Туманные горы остались позади, все выдохнули. Самый опасный отрезок пути был позади. И радость переполняла их не меньше, чем усталость: пройти горы зимой само по себе было чудом. Разумеется, в том чуде немалая заслуга принадлежала эльфам, но гномы бы скорее отрезали собственные бороды, чем признали это вслух. Так что благодарить пришлось Бильбо. Он привычными жестами выразил признательность за себя и друзей, и Тауриэль, уже привыкшая к его скудному языку, без труда поняла. Она в ответ сказала что-то о воле владыки Трандуила, о великодушии его решений и собственной признательности за то, что хоббит умел сглаживать острые углы между гномами и эльфами. Бильбо кивнул и мило улыбнулся, но, по правде говоря, пропустил её высокопарные слова мимо ушей. За эти дни он успел узнать Тауриэль лучше и понял, что за строгой выправкой и воинской дисциплиной скрывается живое, внимательное сердце. С ней можно было говорить жестами, молчанием, даже взглядом, и этого хватало. Неожиданно для самого себя Бильбо понял: он мог назвать её другом. Как бы ни смягчилось мнение гномов об эльфах, но свернуть в Ривенделл хотя бы на пару дней, чтобы пополнить припасы, отдохнуть в тепле и тишине, они отказались наотрез. Даже намёк на это вызвал бурю протестов. И мистер Бэггинс их поддержал, пусть и по иным причинам. Он меньше всего на свете желал встретить владыку Элронда или его дочь Арвен. Те взглянули бы на него своими ясными, мудрыми глазами и без слов поняли бы всё. Заметили бы разительные перемены, догадались бы о бедах, что выпали на его долю. Мистер Бэггинс не хотел жалости, не мог вынести её. И так едва сдерживался, ловя на себе взгляды Бофура, полные сожаления, вины и такой бережной заботы. Замечал неловкость и косноязычие Глоина, который хмурился, бурчал и отводил глаза. Лишь один гном не изменил своего отношения к Бильбо. Бифур был всё таким же молчаливым и загадочным. С ним хоббит мог чувствовать себя свободно, не нуждаясь в объяснениях. Поэтому любил подсаживаться к нему перед сном, слушать тихие песни на кхуздуле. Те песни были, как сам Бифур: грусть пополам с радостью, словно в каждом звуке таилось воспоминание о потерянном и благодарность за сохранённое. У Ривенделла отряд ненадолго разделился — несколько эльфов отправились в Последний Домашний Приют пополнить припасы. Гномы, Бильбо, Тауриэль и оставшиеся эльфы продолжили путь по Дикому Краю. Зима постепенно теряла свою силу, сменяясь несмелой весной. Всё вокруг просыпалось ото сна, кроме мистера Бэггинса. Он старался не показывать, но друзья-гномы, конечно же, замечали разительные перемены в нём. Как-то раз вечером к Бильбо подсел Бофур с наигранно беззаботным видом, будто пришёл просто поболтать ни о чём. Но глаза его выдавали: слишком уж настойчиво он искал взгляд собеседника. — Ну что, — протянул он, почесав затылок и криво усмехнувшись, — скоро уж домой вернёшься. Какие планы? Хоббит не сразу ответил. Неопределённо пожал плечами, коротко, точно смахнул с себя этот вопрос. Его план был прост: проследить, чтобы друзья добрались целыми, а дальше… ничего. — Эй, — гном тронул его за плечо, пытаясь поймать взгляд. — А если… ну, если я немного поживу у тебя? В Шире. Поддержу, помогу. Всё ж лучше, чем одному. — Гном говорил быстро и сбивчиво. Бильбо посмотрел на него и мягко улыбнулся. Потом медленно сложил пальцы в жест благодарности, но тут же решительно покачал головой: «Нет». — Почему? Тебе что, трудно принять помощь? Или ты не хочешь, чтобы я видел, как… — осёкся, но всё же договорил: — Как ты угасаешь? — Он отвернулся к костру, собираясь с духом, и добавил хрипло, почти шёпотом: — Мы боимся за тебя. Ты стал другим после… после того, что произошло. Я не вижу жизни в твоих глазах. Думаю, если ты останешься один… возможно, что-то сделаешь с собой. Хоббит отвёл взгляд. Огонь плясал в его глазах, но света там не было. Он отрицательно мотнул головой: «Нет. Ты не прав». Но Бофура это не убедило. Он тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу и пробормотал: — Всё равно буду приглядывать. Хочешь ты того или нет. Через несколько дней пути отряд догнали эльфы, вернувшиеся из Ривенделла. С собой они привезли припасы, и это стало существенным подспорьем. Даже гномы не сдержали веселья, когда на ужин у них оказалась горячая похлёбка из крупы с овощами и травами, вместо сухарей и вяленого мяса, от которых уже подташнивало. В один из дней по указке Глоина отряд сделал небольшой крюк, навестив хорошо знакомое место — пещеру горных троллей, давнишних врагов, которые едва не сожрали тринадцать гномов и их Взломщика. Казалось, то было в иной жизни, но Глоин этого не забыл. Будучи казначеем в отряде Дубощита, он трепетно относился к каждому куску золота. Здесь, неподалёку, в земле, оставался зарытым скарб троллей. И теперь он решил вернуть его. У гномов не заняло много времени, чтобы извлечь из мёрзлой земли небольшой сундук. Крышка заскрипела, и внутри заблестели горшки, доверху набитые золотыми монетами. Сверху виднелись пара старых серебряных кубков, фрагмент стальной кольчуги, грубоватый браслет с вставленными полудрагоценными гранатами. Не эреборские сокровища, конечно, но всё же. Глоин довольно хмыкнул, захлопнул крышку и, с неожиданной для сурового гнома дружелюбностью, хлопнул по спине так, что Бильбо пришлось ухватиться за повозку. — Принимай, — сказал он торжественно. — Твоё, заслуженное. Мистер Бэггинс удивлённо распахнул глаза, но гном пояснил: — Ты благородно поступил, спасая Торина. Но ведь отдал свою честно заработанную часть сокровищ. Этот сундук — лишь малая толика того, что тебе полагалось. Видит Махал, мы его припасли на всякий случай, и теперь отдать его тебе — лучшее решение. Хоббит замер, глядя на золото. Ему оно было ни к чему: не грело, не радовало, не имело веса рядом с той пустотой, что он носил внутри. Он бы отказался, сказал бы «нет», но почувствовал на себе внимательный взгляд Бофура. Тот не сводил глаз, и в них было столько беспокойства, что Бильбо лишь тяжело вздохнул, кивнул и позволил погрузить сундук на повозку к трём другим. «Пусть будет. Им так легче». Дальнейшее продвижение было быстрым и приятным. Весна вступала в свои права, окрашивая всё в зелень и наполняя воздух запахом новой жизни. Мистер Бэггинс старательно изображал оживление, чтобы не беспокоить своим кислым видом гномов. Получалось или нет — он не знал, но Бофур больше не заводил прошлый разговор, да и времени на это почти не оставалось. Все свободные минуты хоббит отдавал тренировкам с Тауриэль, изучению жестового языка и — особенно — песням Бифура. С кинжалом стало выходить лучше, чем прежде. Пусть движения оставались неловкими, всё же он научился держать Жало увереннее, и даже гномы нехотя признавали прогресс от уроков эльфийки. Жестовый словарь постепенно расширялся, становясь всё выразительнее. Но лишь слушая песни Бифура Бильбо мог сбросить маску и не притворяться, отдаваясь во власть мрачной обречённости, что переполняла душу. Эти песни были странными: короткие как обрывки древних легенд или протяжные, в которых одно слово тянулось как эхо в глубине гор. Они звучали на кхуздуле — сурово, с гортанными звуками, и в то же время мелодично, как если бы камень пел вместе с ветром. В каждом напеве было переплетение двух начал: тяжёлой грусти и тихой радости. Память о погибшем брате и благодарность за уцелевшего, боль о потерянном доме и гордость за обретённый. Эти песни не обманывали: они не обещали будущего, не дарили утешения, но в них была честность. Слушая их, Бильбо ощущал, что поёт его собственное сердце. Мистер Бэггинс не хотел, чтобы путь заканчивался. Сам путь и был его жизнью — единственной, осмысленной и наполненной. Не чувствуя себя живым, он мог временно забыть об этом за упражнениями с Тауриэль, за ворчанием Глоина, что вечно пререкался с эльфами, за байками Бофура и тихими песнями Бифура. Он жил вместе с ними и питался их жизненной энергией, как странник, согревающий ладони у чужого костра. С содроганием он думал о том дне, когда гномы пойдут дальше в Синие Горы, эльфы вернутся в свой лес, а он окажется перед своей круглой зелёной дверью. Дверью, которая больше не манила. Иногда даже малодушно подумывал согласиться на предложение Бофура — позволить ему остаться рядом в Шире. Но каждый раз отгонял эту мысль. Он не хотел разделять братьев, когда они уже потеряли Бомбура. И не хотел обременять Бофура собой: вся доброта и энергия этого гнома не могли оживить мёртвую и холодную душу, которую Бильбо носил в себе. Но этот день настал. Не внезапно, а вполне ожидаемо. К середине весны они вышли к окраинам Шира. Дальше мистер Бэггинс и сам бы добрался, ведь каждая тропинка здесь была знакома с детства. Но согласился, чтобы его сопроводили до Хоббитона. По дороге им встречались местные жители, которые с любопытством, недоумением и плохо скрытой насторожённостью провожали глазами странных путников. И среди них не узнавали своего сородича. Да и сам Бильбо не признал бы себя. Он выглядел больше как несовершенный гном: в меховом плаще с чужого плеча, с отросшими и нечёсаными волосами, со взглядом тяжёлым и мрачным, совсем как у одного эреборского короля, верхом на пони. От прежнего доброжелательного хоббита не осталось и тени. И компания у него была такая, что приличному жителю Хоббитона и во сне бы не привиделась: гномы и эльфы с оружием на перевес. С каждым шагом они выглядели всё более чуждыми этой тихой, ухоженной земле. Но Бильбо было плевать. Он не здоровался со знакомыми, что попадались на пути. Не махал рукой, не улыбался, не искал слов. Он знал: ни к чему хорошему это бы не привело. У самого Хоббитона они сделали привал. Последний в своём путешествии. Первой подошла Тауриэль. Она церемонно поклонилась, но затем улыбнулась солнечно и широко, так что на щеках проступили ямочки. Сжав его руки в своих, сказала: — Я исполняла свой долг, провожая тебя и твоих спутников. Но вместе с тем обрела друга. Не знаю другого такого же благородного и преданного создания. Хотела бы я познакомиться с тобой в другое время, когда, по словам твоих друзей, в этих глазах светилась жизнь. Но верю, что ещё не всё потеряно. Возможно, настанет день, и этот свет вернётся. Я буду ждать, Бильбо. И если когда-нибудь буду тебе нужна — одно слово, и я положу за тебя жизнь. Мистера Бэггинса затопила благодарность. Сердце сжалось, и в горле встал комок. Он прижал её руки к своей груди, не зная, как выразить всё, что чувствовал. Голоса у него не было, слов тоже. Но он смог низко поклониться и сложить несложный гномий жест: «К вашим услугам» и «друг». Эльфийка кивнула, её улыбка стала мягче, почти грустной. И эльфы ушли — стремительно, как умеют лишь они, растворяясь в зелени и воздухе. Затем настала очередь гномов. Они не любили долгих речей и прощальных церемоний, но всё же каждый по-своему выразил то, что хотел. Первым из них подошёл Глоин. Его глаза блестели, он прочистил горло, желая скрыть волнение. Затем заключил хоббита в медвежьи объятия и буркнул: — Ты, может, и мелковат, но сердце у тебя больше, чем у многих из нас. Береги его. Следом шагнул Бифур. Он держал в руках маленькую фигурку, вырезанную из дерева. Это был крохотный пони, что стоял у круглой дверцы — дом и путь, соединённые в одном образе. Гном вложил резьбу в ладонь хоббита и кивнул, его глаза светились странной смесью грусти и радости. Бильбо крепко сжал подарок. В груди защемило. Последним подошёл Бофур. Он улыбался, но улыбка дрожала: — Слушай, — заговорил он, запинаясь, — моё предложение всё ещё в силе. Я могу помочь. Не стоит тебе одному… Хоббит мягко покачал головой. Он сложил жест благодарности и отрицания. «Нет». Бофур вздохнул, опустил плечи: — Знаю, знаю, упрямый, как и все мы. Но я всё равно переживаю. Просто… не пропадай, ладно? Пиши нам в Синие Горы. Любому гному можешь передать письмо, и он доставит, будь уверен. Мистер Бэггинс посмотрел на него долгим взглядом и, не найдя иных средств, снова сложил жесты «хорошо» и «друг». Бофур кивнул, и на этот раз не стал спорить. Они всё же попрощались, и гномы двинулись дальше, их путь лежал в Синие Горы. Бильбо остался стоять на дороге, пока последние тени не растворились за холмами. Ему оставили пони, повозку, сундук троллей и его рюкзак, но лишили смысла идти дальше. «Хорошо, что они уехали. Это правильно. Бифур, Бофур и Глоин не должны тратить свою жизнь на то, чтобы сторожить пустую оболочку». И всё же с уходом гномов мир осиротел окончательно. Мистер Бэггинс не думал сводить счёты с жизнью, как того опасался Бофур. Просто ему было всё равно. Что станет с его телом, куда занесёт судьба, доживёт ли он до завтрашнего дня. И равнодушие это не пугало, напротив, оно было легче боли, удобнее, чем страх. Развернулся, сцепил пальцы на поводьях и шагнул вперёд, ведя пони, что тянул повозку. Шёл по знакомой дороге к своей норе, к Бэг-Энду. Шёл так, словно возвращался не хозяин, а путник в пустой дом, где никто его не ждёт. И его таки никто не ждал. Не ждали знакомые и приятели, что попадались на пути, — они даже не признали в этом страннике прежнего мистера Бэггинса. Не ждали соседи. Мистер Бэггинс вяло помахал Хэмфасту Гэмджи, что обрезал лишние ветки яблони в своём саду. Тот замер и недоумённо таращился, всем своим видом показывая, что не имеет ни малейшего понятия, откуда у него такие знакомства. Не ждал и Бэг-Энд. Издали Бильбо сразу заметил перемены, такие, что другим показались бы пустяками, но не ему. Его ярко-зелёная дверь теперь была выкрашена в насыщенный синий. На окнах занавески в крупный цветочный рисунок, явно подобранные без капли вкуса. Вдоль дорожки, ведущей к крыльцу, два уродливых глиняных горшка с низкорослыми чахлыми кустами. Даже кованая ручка на двери блестела иначе: её явно недавно отполировали, и блеск этот раздражал глаза. Возле самой норы в землю была вбита табличка: «Собственность Отто Саквилль-Бэггинса». Это открытие не вызвало в душе владельца Бэг-Энда ничего. Стреножив пони у изгороди, Бильбо поднялся по каменным ступеням и оказался перед дверью своей норы. Привычно заглянул под коврик у порога, где оставил ключ далёким солнечным утром год назад. Но коврик оказался пуст. Тогда он толкнул дверь — та не поддалась. Замок был заперт. И ему не осталось ничего другого, как забарабанить в собственную дверь. Раз, другой, третий. Лишь на третий раз кричаще-синяя дверь распахнулась, и на пороге показалось недовольное, сморщенное как переспевшая слива, лицо Лобелии. Она смерила его острым взглядом, запахнула на груди вязаную накидку и презрительно буркнула: — Вы ошиблись. Трактир ниже по улице. — И тут же хлопнула дверью. Бильбо стоял, глядя на закрытую дверь, затем вновь постучал, на этот раз сильнее, и почти сразу дверь отворилась. Лобелия возмущённо округлила рот, но не успела ни слова вымолвить: Бильбо шагнул вперёд, и решительно оттеснив её, вошёл в свою нору. В нос ударил чужой запах: смесь табака, скисшего молока и свежей выпечки. На стенах висели чужие картины, в прихожей стояла чья-то обувь, а на полке у двери красовалась ваза с аляповатым букетом сухоцветов. Всё это было его домом и в то же время им не являлось. — Да как вы смеете? — завопила Лобелия, прижимая руки к груди. — Эти пьянчуги совсем охамели, врываться в чужую нору! У меня здесь дети и муж! Отто! Отто, скорей иди сюда! Мистер Бэггинс не обращал на неё внимания. Сбросил с плеч тяжёлый рюкзак — тот глухо бухнул о пол — и, не снимая грязного, пыльного плаща, прошёл прямо на кухню. Каждая мелочь здесь кричала о чужом присутствии: новые скатерти, нелепые горшки, скопление ненужной посуды. Всё это было не его. Лобелия вдруг резко побледнела. Её голос сорвался с визга на сиплый шёпот: — Бильбо… это ты? Все думали, ты помер… Но не надейся, что сможешь теперь здесь жить. У меня есть все бумаги, Отто вступил в наследство. Это теперь наш дом! Хозяин Бэг-Энда лишь вскользь мазнул по ней взглядом. В нём не было гнева, лишь ледяное равнодушие. Присаживаясь на стул, он невольно отогнулся край плаща, обнажив ножны. Кинжал в них поблёскивал сталью. Лобелия осела, рухнув на стул напротив. Её губы задрожали, пальцы сцепились в судорожном узле: — Что… что ты хочешь? — пролепетала она, не сводя глаз с оружия. Бильбо бросил быстрый взгляд — тяжёлый, равнодушный, такой, от которого по спине пробегал холод. Казалось, хоббитянку хватит удар, но внезапно в комнату ворвался ребёнок. Не заметив незнакомца, он бросился к матери: — Мама, скажи ему! Скажи, чтобы не смел трогать мои игрушки! Они теперь липкие и грязные! Мистер Бэггинс перевёл взгляд на хоббитёнка и узнал в нём сына Отто и Лобелии — Лотто. Тот заметно подрос и окреп, но привычка кривить губы точь-в-точь как у матери никуда не делась. Мальчишка наконец заметил чужака и замер, испугавшись его воинственного вида. Лобелия нервно усмехнулась, пытаясь вернуть себе уверенность: — О чём ты, дорогой? — Поговори с ним, — буркнул мальчик, отводя глаза. От внимательного взгляда не ускользнула небольшая фигурка, прятавшаяся в тени. Мистер Бэггинс слегка поманил пальцем, и из-за дверного косяка несмело вышел ещё один хоббит. Совсем мал, низок ростом, необычайно худ и несчастен. На лице застыло обречённое, виноватое выражение. Бильбо был уверен, что видел его раньше. — Простите, я больше не буду, — торопливо заговорил мальчик, опуская голову. Лобелия, обрадовавшись возможности переключить гнев, накинулась на него с привычной ядовитостью: — Ты должен быть благодарен нам, безотцовщина, что мы приютили тебя, обогрели! Иначе бы давно замёрз! А ты… неблагодарный! Она говорила и говорила, а худые плечи ребёнка всё ниже опускались, пока спутанные каштановые кудри не скрыли его лицо совсем. В голове что-то щёлкнуло. И сам от себя не ожидая, Бильбо проскрипел: — Фродо?
