Любить и ненавидеть

      Торин никогда не хотел быть королём. Не грезил о троне, венце или балладах, что воспоют его имя. Но с той самой поры, как он научился держать в руках деревянный меч, ему твердили одно: «Ты — наследник. Ты — будущий Король-под-Горой». Пока другие мальчишки с азартом лазали по каменным сводам, гоняли горных козлят и спорили, кто сильнее, ловчее и умнее, Торина учили.       Ему полагалось знать родословную Длиннобородов, род которых основал его предок — Дурин Бессмертный, а также шести других родов — Огнебородов, Широкозадов, Железноруких, Жёсткобородов, Черновласов и Камненогов. Его учили истории войн — с орками, драконами и эльфами. Он засыпал над хрупкими свитками, где перечислялись победы и поражения, и просыпался под окрик учителя, требующего повторить слово в слово. Учили кузнечному делу, но не для ремесла, а чтобы понимать, чем живёт народ. Каждый удар молота должен был быть ровным, а шов — безупречным. Седобородый наставник не жалел криков: «Король, не знающий, как рождается сталь, не достоин держать её в руках!». И владеть оружием учили. Топор, меч, арбалет, лук, метательные ножи сбивали пальцы в кровь, плечи ныли, но он снова и снова поднимал железо, пока движения не становились точными. Улыбок на лице менторов не было, только суровое: «Наследник не имеет права на слабость». Учили и речи. Слова должны быть выверенными, как удары клинка, а тишина не менее важной, чем громкая речь. Его учили хранить тайны: «Лицо короля — камень. Никто не должен читать по нему ни радости, ни горя». Учили вере, но не в собственные силы, а в судьбу рода Дурина. «Ты не принадлежишь себе. Ты лишь звено в цепи, и, если она ослабнет на тебе, то рухнет».       Детство его не знало беспечности. Каждый день был обязанностью, каждая ошибка — стыдом, каждое желание — лишним. И маленький Торин послушно глотал свои мечты о свободе, о простых радостях, о том, чтобы остаться кузнецом, которому по душе звон молота, а не тяжесть короны. Но ему уготавливали лишь одну дорогу, прямую и суровую, как клин древнего меча.       Нужно отдать должное, у Торина получалось. Схватывал на лету длинные родословные, мог перечислить имена предков до седьмого колена и не сбиться ни разу. Его клинок становился всё увереннее: удары резкие, защита крепка, а движения точны. В кузнице сносно обращался с молотом и сталью, ловко правя огонь в горне, и даже мастера признавали, что в мальчишке есть сила. Учился говорить так, как полагается принцу — сдержанно и веско. Учился молчать, и молчание его казалось тяжёлым, значительным, будто в нём скрывались все тайны Эребора.       Отец кивал с редким для него одобрением, дед в его присутствии становился мягче, чем позволял себе обычно, а учителя заверяли, что наследник оправдывает чаяния. Для двора он был гордостью, для семьи — надеждой на славное будущее, для народа — символом могущества рода Дурина.       Но сам Торин знал, что просто хорошо выучил роли. Роль почтительного внука, слушающего каждое слово деда. Роль достойного сына, не смевшего перечить отцу. Роль прилежного ученика, готового без устали отдавать всего себя учёбе и тренировкам. Роль наследника, внушающего уверенность. Все роли он играл безупречно и лишь узкий круг посвящённых знал его настоящего.       Знала мать, она единственная умела читать его душу, и её мягкая ласка была необходима сыну как глоток воды страждущему. Знал Фрерин, рядом с которым он всегда оставался мальчишкой, готовым на любые шалости: улизнуть от наставников, чтобы испытать себя в драке с гномами постарше; спуститься в запретные штольни; впервые попробовать что-то крепче разбавленного вина. Знала Дис, для которой Торин всегда оставался старшим братом — заботливым и любящим, потакающим любым её прихотям. И знал Балин. Едва переступивший порог зрелости, но приставленный к наследнику в качестве наставника. Балин замечал всё и молчал, умел отвести взгляд в сторону, когда в принце проступал юный гном, жаждущий свободы. Он стал для Торина другом, а не только учителем.       Все они знали настоящего Торина и хранили этот секрет, позволяя бурной натуре пробиваться сквозь каменную оболочку наследника Эребора.       Но всё переменилось, когда прилетел дракон. В один миг прежняя жизнь, наполненная зубрёжкой до рези в глазах и тренировками до боли в руках, показалась беззаботным детством. Тогда он, ещё безбородый юнец, потерял свой дом, гордый и сияющий Эребор, а вместе с ним и саму основу, на которой стоял его мир.       Впоследствии он утратил деда, в чьей тени всегда ощущал себя дитём. Потерял отца, который за показной суровостью и строгостью любил сына со всей горячностью своего гномьего сердца. Лишился брата, с уходом которого померкла та часть, которая хотела свободы и радости.       В пламени дракона рухнуло всё, что казалось вечным. И Торин понял: наследник должен не только учиться и играть роли, ему необходимо остаться живым и незыблемым, когда всё остальное сгорает. Именно эта мысль поддерживала его, позволяла вынести всё пережитое горе и боль, не давала найти быстрого конца.       Шли годы. Торин мужал, учился брать на себя ответственность — за сестру и племянников, за уцелевших соотечественников, за разбросанный по всему Средиземью народ. Он больше не был юнцом, спрятанным за спиной отца и деда, теперь каждый шаг и каждое решение ложилось на его плечи.       Не раз он мысленно благодарил ту суровую подготовку, которой его снабдили наставники и положение наследного принца. Навыки, отточенные до крови, знания, вбитые в голову криками и назиданиями, — всё это спасало не раз. Умел договариваться, когда нужно было выпросить кусок хлеба у чужих. Умел драться, когда приходилось защищать невинных и обездоленных. Умел хранить лицо камнем, когда сердце рвалось на части.       Эти уроки помогали выживать, но главное — они приучили его к жизни, лишённой праздности и лени. Каждая мелочь требовала усилий, каждое утро — силы, каждая ночь — терпения. Торин возмужал в бедности, в скитаниях и потере, словно сталь, закалённая в ледяной воде.       Многие годы он нёс ответственность за свой народ и был готов погибнуть ради него, но никогда не рассчитывал вернуть Эребор. Королевство предков; трон, что по праву рождения должен принадлежать ему; власть, даруемая Аркенстоном, — всё это казалось слишком далёким, призрачным, словно сказка, рассказываемая детям у очага. Торин отметал подобные мысли, считал их вредными, глупыми фантазиями, отвлекающими от суровой реальности.       До него доходили слухи о том, что дракона уже много лет никто не видел; слышал он и обрывки разговоров о возможности вернуть утраченное королевство. Но лишь отмахивался. Так было до тех пор, пока один плутоватый волшебник не вынудил его переменить мнение.       Торин и сам не понял, когда именно в сердце пробилась трещина. Может, в тот миг, когда Гэндальф — с его загадочной полуулыбкой и бесстыдной привычкой совать нос куда не просят — впервые заговорил о походе. Может, когда увидел, с какой лёгкостью чародей обращает сомнения в доводы, а страхи — в вызовы.       Нет, Гэндальф не заразил его сумасбродной идеей, не вселил безрассудное желание вернуть гномам дом. Он лишь всколыхнул то, что Торин сам долго душил в себе: скрытое стремление доказать, что род Дурина ещё может подняться из пепла. И с той минуты мысль о возвращении Эребора перестала казаться глупой фантазией. Она превратилась в цель, жестокую и опасную, но единственно стоящую.       Торин был готов положить свою жизнь как плату за освобождение Эребора. Видел в этом справедливую и достойною цену. Самой смелой его мечтой было погибнуть в битве, отвоёвывая отечество. И это казалось прекрасным исходом: вернул бы народу дом, несправедливо отнятый, исполнил своё предназначение и ушёл бы в чертоги Махала без вины и сожаления. Там встретил бы деда, отца, брата, мать и всех тех, чьи лица хранил в сердце.       Но судьба распорядилась иначе. Вмешательство одного маленького хоббита, наделённого чистой, преданной и доброй душой, изменило ход истории. Торин выжил и стал королём.       Королём в освобождённом от Смауга Эреборе, полном золота и теней прошлого. Королём, к которому тянулись надежды всего народа. Королём, которому предстояло вновь выстроить родину из руин и вернуть утраченную славу.       Только вот Торин никогда не хотел быть королём.

*****

      Два гнома спорили так громко, что их голоса отражались от каменных сводов зала. Один — с густой рыжей бородой и подрагивающими от злости усами — возмущённо размахивал руками:       — Этот участок принадлежит кузнечной гильдии, а не шахтёрам! Без нашей печи ваша руда не стоит и гроша!       Второй — черноволосый и широкоплечий, с руками, загрубевшими от кирки — вцепился в край стола так, будто собирался проломить его пополам. Лицо его налилось багрянцем, ноздри раздувались, глаза блестели опасно:       — Без нашей руды ваша печь годна только для запекания орочьего дерьма! Право наше!       Они были на грани того, чтобы кинуться друг на друга, и пустить в ход кулаки, как и полагается честным гномам в запале. Но место было неподходящее: присутствие короля, его первого советника и принцессы отрезвляло. Пусть и не в полной мере.       Балин вздохнул так тяжело и выразительно, как мог тот, кто слышал подобные препирательства уже сотню раз и смертельно от них устал. Дис же бросила на спорщиков такой взгляд, что иной раз хватало бы одного его, чтобы загасить драку быстрее ведра ледяной воды. Торин же слушал их лишь вполуха.       Звук голосов и вспышки раздражения сливались в далёкий, мутный гул, словно спорщики находились по другую сторону подземной реки. Слова о гильдиях, правах и принадлежности казались пустыми звуками. Королю следовало вмешаться, разрубить этот узел одним повелительным словом, как делал уже не раз, но мысли Торина витали далеко за пределами малого зала совета.       Он то и дело бросал короткие, резкие взгляды то к окну, то к дверям зала, будто ожидая увидеть там нечто конкретное, лишь ему ведомое. Пальцы на подлокотниках жили собственной жизнью: барабанили, замирали, снова начинали. Всё острее ощущал беспокойство, нетерпение, будто натянутая до предела стрела, готовая сорваться с тетивы.       Поэтому, когда массивная двустворчатая дверь приоткрылась, Торин взлетел на ноги так резко, что кресло позади него опасно качнулось. Сердце ухнуло в глубину груди, будто сорвалось в тёмную шахту. С раннего утра он ловил каждый шаг в коридоре, вслушивался в каждый шорох, даже в дыхание стражи, и теперь ему показалось, что наконец услышал то, чего ждал.       Но в проёме появился вовсе не тот, чьего появление он ожидал.       В дверях возник Ори, почти скрытый под громоздкой кипой свитков, перетянутых старой бечёвкой. Он с трудом протиснулся внутрь, цепляя дверной косяк. Несколько манускриптов выскользнули и мягко шлёпнулись на каменный пол.       — Тор… Ваше величество, я нашёл старые карты, как вы просили. — Пошатываясь, подошёл к краю длинного стола и вывалил лёгкий, но объёмный груз.       Торин нахмурился. Он ничего подобного не просил. И уж точно не сегодня. Но, прежде чем успел произнести хоть слово, взгляд скользнул на сидящего по правую руку Балина. Первый советник поднял брови чуть выше обычного и многозначительно откашлялся. Дис, сидевшая по левую руку, вопросительно выгнула бровь, пыталась понять: что заставило брата вскочить так поспешно, словно в зал ворвался сам Смауг?       — Старые карты? — медленно переспросил Торин, глядя на пожелтевший от времени пергамент.       Ори заморгал, растерянно озираясь:       — Э-э… ну… Балин… Первый советник сказал, что вы заинтересовались спорными территориями на границе гильдии шахтёров и гильдии кузнецов.       Конечно, предусмотрительный Балин. Тот, кто умел читать короля лучше, чем сам король осознавал собственные намерения. Тот, кто иногда понимал скрытые мысли Торина прежде, чем они успевали оформиться в слова.       — Благодарю, Ори. Эти материалы пригодятся.       Ори, мастер гильдии писцов, торопливо поклонился, и поспешно отступил. Но король уже не видел молодого гнома, мысли вновь устремились к тому, кто так и не переступил порог зала. Торин медленно расправил плечи, позволяя привычной королевской маске опуститься на лицо. Камень вместо кожи. Холод вместо тревоги. Стойкость вместо нетерпения. Этому искусству его учили с детства.       — Важные дела требуют нашего королевского вмешательства, — произнёс он громко, и голос его был твёрдым, ровным, несокрушимым, словно отлитым из стали. — На правах доверенного лица, а также Хранительницы Эребора совет возглавит принцесса Дис. Советник Балин — её правая рука.       Черноволосый кузнец заметно побледнел, а рыжебородый лишь ошеломлённо моргнул, будто его ударили лопатой по затылку. Дис же сверлила брата острым как свежевыточенный клинок прищуром синих глаз. Им она встретила Фили и Кили, когда те, сияя как пара начищенных до блеска сапог, объявили о намерении отправиться с дядей в поход на Эребор. Позже им обоим достались увесистые подзатыльники, отвешенные ласковой, но твёрдой материнской рукой, а затем последовало двухчасовое нравоучение.       Торин покинул малый зал совета и сразу свернул в сторону королевского крыла, направляясь в бывшие палаты короля Трора, а ныне его. Однако на его пути мелькнул знакомый поворот. Тот, что вёл к прежней спальне, где юный наследник жил до вторжения Смауга.       Шаг замедлился, затем ещё. И прежде, чем он понял, что делает, ноги сами понесли туда, куда ранее не смел ходить. Что-то внутри — неведомая, тягучая, мучительная сила — тянуло к той двери. Чем ближе подходил, тем тяжелее становилось дыхание, а едва затянувшаяся на груди рана болезненно полоснула, напомнив о себе.       Он остановился перед крепкой, добротной, резной дверью. Такой же, как сотни других в королевском дворце. Но для Торина она стала особенной, словно вход в его искалеченную, страждущую душу. Достаточно было мельком вспомнить её резной косяк, тяжёлую бронзовую ручку, узор на петлях, и память взвивалась, как пламя, вырывающееся из горна.       Протянул руку, пальцы едва заметно дрожали. Ещё мгновение и коснулся бы дерева. Всего лишь дверного полотна. Но отдёрнул руку, будто от раскалённого металла.       Он не имел права входить туда.       Это была не просто комната. Это был его грех, заключённый в четырёх стенах. Спальню, ставшая немым свидетелем того дня, когда ослеплённый алчностью, ревностью и болью разум обратил силу против того, кого должен был защищать ценой собственной жизни. Это место он осквернил сам, и с тех пор оно стало запретным, сакральным, проклятым.       Он не смел переступить порог этой комнаты. Не смел даже коснуться двери.       Но сегодня в душе вспыхнула робкая искра. Надежда. Слабая, хрупкая и по-детски наивная. Не на прощение, ведь его он не достоин. На то, что хотя бы часть причинённой им боли можно облегчить.       Стоял перед дверью ещё миг, позволив взглянуть в последний раз на молчаливую стражницу его позора. Затем резко развернулся, почти с рыком, будто отгонял наваждение, и шагнул прочь. Направился прочь, туда, где ждали покои Трора — большие, холодные, величественные. Они не рвали душу в клочья одним только видом.       Шаги его гулко отдавались по каменному полу, и эхо стелилось следом, оплетая коридор. Но внутри раздавался лишь один звук — тихий, безжалостный шёпот, от которого не сбежать:       «Ты никогда не отмоешься».       Торин почти вбежал в свой кабинет. Первым делом рванул к окну, распахнул створки и жадно втянул холодный горный воздух. Свежесть обожгла лёгкие, остро, почти болезненно, но эта боль была желанной, она отрезвляла, удерживала от того, чтобы сорваться обратно в пустой коридор. Коснутся наконец проклятой двери, словно это могло что-то изменить.       Ухватился за подоконник, наклонился вперёд, почти высовываясь наружу, и вгляделся в небо. Слишком яркое, слишком спокойное. Он всматривался в него так напряжённо, что глаза защипало; казалось, если будет смотреть достаточно долго, то увидит то, что ему нужно. Но небо было пустым.       Утром его разбудил ворон. Птица принесла вести, от которых сердце Торина ударилось о рёбра, будто пытаясь вырваться. Он ждал ещё одного донесения, но над Эребором стояла лишь чистая, ровная, равнодушная голубизна.       Вцепился пальцами в подоконник, ощутил шероховатость камня и закрыл глаза, пытаясь подавить поднимающуюся внутри тревогу. Затем повернулся к столу, желая занять руки, хоть чем-то отвлечься. Стол был усыпан документами: жалобы, отчёты, запросы, договоры. В обычный день Торин бы разобрал всё это без тени раздражения, но не сегодня. Он развернул один пергамент, прочитал пару строк, и слова поплыли перед глазами, словно их размыло водой. Попытался сосредоточиться, но в голове постоянно вспыхивала одна мысль — где же он?       Перо в пальцах треснуло. Хрупко, жалобно, будто ломались нервы самого Торина. Он даже не сразу понял, что сжал его слишком сильно. Чернила капнули на документ, оставив неровное чёрное пятно.       — Проклятье, — прошипел он, отбросив обломки пера, и в этот же миг задел локтем чернильницу. Та опрокинулась, выплеснув густую, маслянистую тьму, что тут же поползла по столешнице, заполняя резьбу в древесине. Дёрнулся от злости и бессилия, резко, с надрывом выругался, пытался вытряхнуть напряжение из груди силой голоса. Затем отступил от стола и начал ходить, стремительно, почти хищно, широкими шагами от стены к стене.       Король-под-Горой ходил туда-сюда, сжимая руки в кулаки, чувствуя, как терпение лопается тонкой нитью. В груди росло желание сорваться с места, оседлать пони и умчаться навстречу того, от кого зависел его внутренний покой.       Он уже подходил к окну в третий раз, когда дверь кабинета резко распахнулась, ударившись о стену с таким треском, что Торин на миг застыл, будто пойманный на горячем.       В кабинет, как в свой собственный, вошла Дис. Её появление было стремительным, властным, вошла так, будто весь Эребор должен благодарить её за то, что удостоила его вниманием. И в этом не было высокомерия, такова была её природа. Кровь Дурина.       По меркам гномов принцесса была красавицей. Но её красота отличалось строгостью — резкостью как удар молота и изяществом как тонкая работа ювелира. Высокая, статная, с мощью в плечах и гордой посадкой головы. Густые и тяжёлые чёрные волосы собраны в сложный узор кос — крепкий, продуманный, как любое изделие гномьих рук. Из-под плетений выпущены две пряди, обрамлявшие лицо и украшавшие её аккуратную, ухоженную бородку. Ярко-синие глаза сверкали, как огранённые сапфиры, когда на них падает свет факела. В её взгляде было всё: ум, непоколебимость, остроумие, бесконечная любовь к семье и способность поставить на место любого, даже короля.       И всё же на лице лежал отпечаток прожитых лет. Отпечаток, который не скрывала и не маскировала, а принимала как часть своей силы. Лёгкие морщинки у уголков глаз говорили о смехе, которого за всю жизнь было слишком мало. Небольшие линии на лбу — о заботах, ложившихся на неё ещё с тех времён, когда её сыновья были крошками. Тонкая тень у рта — о ночах, когда ждала вести, зная, что они могут быть плохими. Эта женщина была мягким утешением, если нужно, и неумолимой бурей, если того требовало дело. Она была огнём, но не юным, вспыхивающим и гаснущим, а тем, что горит в кузнице — плотным, ровным, выдержанным, способным плавить сталь.       — Что, во имя всех предков, с тобой происходит!? — бросила она, захлопнув дверь так, что в косяке что-то глухо треснуло. Звук ещё не успел затихнуть, а внимательный и цепкий взгляд уже летел по кабинету. Разлитые чернила, сломанное перо, смятые документы — всё было отмечено за одно мгновение. И лишь после этого её глаза вернулись к Торину.       Она подошла ближе, ожидая объяснений. В ней смешались раздражение, недовольство и отблеск беспокойства. Дис знала брата слишком хорошо и замечала его тревоги как хищник чует каплю крови.       Торин расправил плечи, нахмурил брови, вздёрнул подбородок. Плечи приняли позу, которую он в юности оттачивал перед зеркалом: позу короля, которого не смутить ни громом, ни бурей.       — Я назначил тебя главой совета, — начал, вкладывая в голос строгость и величие. — И ожидаю…       — Ох, перестань, — отмахнулась Дис с выразительным фырканьем. — Эти твои королевские гримасы — смешны. На мне они не работали ни в пятнадцать, ни в сто пятьдесят, и уж теперь точно не начнут. — Уголки её губ изогнулись в хищной и самодовольной улыбке. — Главы гильдий становятся удивительно покладистыми, когда кто-то мимоходом упоминает их тщательно, но недостаточно ловко спрятанные тайны. Они стали шёлковыми, стоило лишь намекнуть о моей осведомлённости.       Её улыбка растаяла так же быстро, как и появилась. Морщина на лбу прорезала строгую линию, а взгляд стал острым, пронзительным, будто два наконечника стрел:       — И всё же я здесь по другому вопросу. Ты вёл себя сегодня странно с самого утра. Даже для тебя слишком. Я никуда не уйду, пока ты не объяснишь, что происходит.       Торин внутренне поморщился. Он мог бы отделаться сухими уверениями, общими фразами, туманными сведеньями. И этого было бы достаточно для любого другого, но не для Дис. Она раскусит его сразу, и любые объяснения притянут новые вопросы, более острые и точные. Сестра обладала удивительной, почти пугающей прозорливостью во всём, что пытались от неё утаить. Фили и Кили тренировали её ежедневно, сами того не желая. Мальчишки могли думать, что хитры, как лесные хорьки, но именно они довели мать до мастерства, на уровне которого ложь вычислялась раньше, чем собеседник успевал мысленно её оформить. Торин же искусством лжи не владел и вовсе.       — Скажи мне… — сделала вдох, страшась собственных слов, — что-то случилось? Если дело в моих мальчиках… в Фили… — голос её едва заметно надломился, а на лице мелькнула гримаса боли, — скажи. Я должна знать.       Торин редко видел сестру ранимой и подавленной. Она не делилась своей болью ни с ним, ни с кем бы то ни было. Гномы не любили говорить о страдании, носили его внутри, как уголь, что тлеет медленно, но бесконечно. Но даже среди подгорного народа, где скорбь принято переживать в молчании, Дис выделялась. Не позволяла никому, даже семье, увидеть, как боль касается её сердца. Принцесса была истой дочерью Дурина — стойкой, выносливой, несгибаемой.       Помнил, как они вместе пережили смерть матери. Без слёз, только с тихим, обжигающим горлом молчанием. Как потеряли отца. Деда. Брата… Дис потеряла также мужа, но никто не видел ни её слез, ни опущенной головы. И даже смерть Кили пошатнула её, но не сломила.       Весть о смерти младшего сына настигла её в Синих горах. Никто не видел, как она скорбела той ночью. Возможно, не позволила себе и минуты слабости. Не было ни крика, ни рыдания, только стук шагов: собрала вещи, сжала зубы и приказала седлать пони. Она ехала туда, где остался её старший сын. И брат, который чудом выжил.       После Кили Дис хотела уберечь Фили, будто могла силой воли отвести над ним беду. Фили же горевал иначе: ярко, горячо, упрямо, слишком похоже на Торина в его самые бурные годы. Он отстоял право возглавить отряд, патрулирующий земли вокруг Эребора и уничтожающий орочьи стаи. Опасная, почти самоубийственная служба, но она была именно тем, что нужно, чтобы не сойти с ума. Забыться, принять новую жизнь, в которой не было того, кто всегда шёл рядом.       Мать позволила сыну это, понимала: иной дороги для него нет. Потеря брата вырвала у Фили почву из-под ног, и единственным способом удержаться для него была борьба. Знала, если попытается согнуть его волю, удержать рядом, запретить, — потеряет. Не телом, но душой. И тогда он мог бы пойти по другим, куда более разрушительным дорогам. Она видела таких парней: что искали утешения на дне кружки, в шумных постоялых дворах, в случайных объятиях, в бездумном мордобое.       Дис отпустила его с видимым спокойствием, с величавым достоинством дочери Дурина, которое могло ввести в заблуждение любого, кроме самых близких. Торин видел мертвенно сжатые губы, стиснутые до хруста пальцы, слышал, как едва заметно дрожал её голос, когда говорила о сыне. И сейчас, видя её глаза, понял, что она боялась.       — С Фили всё в порядке. Несколько дней назад пришёл отчёт. Его отряд зачистил две орочьи стаи на западной границе. Без потерь.       Дис выдохнула. Плечи едва-едва опустились, будто с них сняли часть тяжести. Морщина на лбу разгладилась. Но взгляд остался прежним — острым, вопросительным, проникающим в самую душу.       Этот взгляд раздражал Торина сильнее, чем громкое требование объяснений:       — Я сказал: с Фили всё хорошо. Этого должно быть достаточно. — Сестра не ответила, и именно это вывело его из равновесия окончательно. — У меня есть дела, которые тебя не касаются. Я не обязан перед тобой отчитываться! Разговор закончен. Оставь меня. Видишь? Много дел, — махнул в сторону стола, заваленного бумагами.       Сестра медленно проследила за его жестом и хмыкнула. Затем совершенно невозмутимо подошла к мягкому креслу у стены и опустилась уверенно и даже изящно.       Она не сказала ни слова, но её взгляд говорил красноречивее любого обвинения, вопроса или крика. Он значил: «Ты можешь врать кому угодно. Но не мне. И я никуда не уйду, пока не скажешь правду». Торин знал, что она просидит тут час, два, всю ночь, если потребуется, но добьётся своего. И чем сильнее он лелеет свою тайну, тем жарче разгорается костёр её пытливости.       Подошёл к сестре, опустился в соседнее кресло так тяжело, словно постарел на десяток лет. Руки поднялись к лицу, большие ладони с загрубевшей кожей медленно прошлись по лбу и бороде, пытаясь стереть усталость, раздражение и тревогу.       — Хорошо. Ты добилась своего.       Сестра тут же вскинула подбородок, губы изогнулись в улыбке:       — Я всегда добиваюсь своего.       — Не перебивай. Утром меня разбудил ворон, — начал, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Принёс весть, что в окрестностях Эребора замечен торговый караван из Синих гор. Среди них Нори. Он…       — Нори, которого ты назначил главой тайной службы и тут же отослал с поручением?       Торин отреагировал резко:       — Могу я закончить!? И откуда ты это знаешь? Я никому не говорил!       Дис медленно моргнула, будто этот вопрос был ниже её достоинства:       — Обязанности Хранительницы Эребора — не парадная брошь. Мне положено знать многое.       Торин процедил что-то в бороду, отчасти раздражённо, отчасти уважительно. Вслух он бы этого, конечно, никогда не сказал.       — Да. Нори получил задание и выполнил его. Сообщил ворону, что вскоре будет в Эреборе, доставит важные сведения. Его я и жду с самого утра. Всё, больше ничего говорить не намерен. — Указал на дверь прямо, по-командирски: — Можешь идти.       Дис и пальцем не пошевелила, даже бровью не повела. Сидела так же уверенно, глубоко утонув в кресле. Её взгляд не стал мягче.       — Я всё сказал, — повторил Торин, чуть резче, чем следовало. Видит Махал, Дис — самая несносная гномка во всем Средиземье.       — Всё? Всё — это, по-твоему, три скупых фразы? — Она наклонилась вперёд, опершись локтями на подлокотники. — Нет. Это только по верхам.       Торин скрестил руки на груди. Поза была оборонительной, упрямой, даже немного детской, и Дис это заметила.       — Если Хранительница Эребора жаждет сведений, — усмехнулся низким, сухим, почти хриплым голосом, — пусть и занимается своим прямым обязанностям. Положено всё знать — разузнай сама.       Дис не обиделась, не вспыхнула, а оценила выпад и приняла игру:       — Туше. Но если уж говорить о прямых обязанностях… За сбором сведений можно потерять бесценное время, а мне положено знать всё, что угрожает моему королю и брату. Его телу, разуму и душе. Что же такого важного должен был выполнить Нори, что самодержец сам не свой с рассвета?       Торин молча смотрел на сестру. И если бы он мог управлять пространством и временем, то унёс бы надоедливую родственницу в Синие горы одной лишь силой мысли.       — Прекрасно, — сказала Дис с таким видом, будто услышала приглашение к танцу. — Значит, решил взять меня упрямством? Посмотрим.       — Ты можешь сидеть тут целый день. А можешь уйти сейчас. Результат будет один — не узнаешь ничего свыше того, что я позволю.       — Братец, есть одно маленькое различие между нами. Ты упрям — да. Я упряма не меньше. Также я терпелива, а ты нет. И я всегда добиваюсь своего. Рано или поздно.       — Это не твоё.       — Ошибаешься, — покачала она головой. — Моё. Ты сам не свой, Торин. И не только сегодня. Это началось давно. С того самого дня, как я увидела тебя в тронном зале, вернувшись в Эребор. Да, ты был измучен, едва оправился от смертельной раны. Да, смерть Кили… — Дис запнулась, прошедший год не смягчил горя, и упоминание имени погибшего сына давалось болезненно. — Разруха, тяжесть короны, страх за народ — всё это понятно. Но есть что-то ещё. Ты стал… будто наполовину здесь, наполовину в какой-то темной штольне внутри себя. Слушаешь, но не слышишь; смотришь, но не видишь; говоришь, а взгляд в этот момент далёкий, отстранённый. У тебя есть право хранить секреты, — добавила с едва заметной усмешкой, — ты всё-таки король. И мой старший брат. Можешь и дальше считать, что я слепа, как шахтёр в полной тьме. Только ты забыл одну вещь — я вижу тебя насквозь, как видела всегда. И знаю: то, что ты прячешь, не защищает тебя, а разрушает. И я… — она сделала вдох, — я беспокоюсь, брат.       Торин молчал, старательно отводя взгляд от сестры. Сейчас рядом сидела не принцессой Дис, Хранительницей Эребора, достойной дочерью рода Дурина. Подле была его сестра, обычная женщина, что заботилась о своей семье и переживала за старшего, но по-прежнему непутёвого брата. И когда мягкая, но крепкая ладонь накрыла его напряженное предплечье, Торин вздрогнул, но почувствовал такую необходимую заботу и поддержку.       — Знаешь, говорят, что ноша, разделённая на двоих, становится легче. Глупость, конечно, половина скалы всё равно придавит к земле. Но вдвоём её можно сдвинуть. Пусть на дюйм, но этого достаточно, чтобы жить. Я здесь, Торин, не потому что хочу выспросить тайны. — Она покачала головой. — А потому что ты и Фили — моя единственная семья, и я боюсь потерять тебя. — Дис выдержала паузу, позволив брату обдумать её слова, а затем добавила: — Я задам всего один вопрос и надеюсь получить на него честный ответ. То, что так сильно гложет тебя, связано с Бильбо Бэггинсом?       Слова, брошенные с точностью стрелы, ударили Торина в самое нутро. Он успел вдохнуть, чтобы возразить, отрицать, отмахнуться… но смысл фраз уже утонул в том, что отразилось на его лице. Удивление, гнев, стыд, страх и боль.       Дис заметила. Её взгляд смягчился, стал понимающим, она удовлетворённо кивнула. Без торжества, как кузнец, что увидел трещину в клинке, о которой лишь догадывался.       — Ты… — начал Торин, но голос сорвался, и он поспешно отвернулся.       — Раз ты признал, что дело в хоббите, можно считать, что половину пути мы уже прошли.       — Я ничего не признавал, — буркнул Торин, но вышло так беспомощно, что сам едва не скривился. Он стоял между желанием прогнать Дис и желанием впервые за долгое время перестать держать мир на своих плечах в одиночку. Но от одной только мысли, что придётся произнести вслух хотя бы часть правды, хотелось провалиться сквозь каменный пол.       Он закрыл глаза. И в темноте увидел Бильбо — испуганного, дрожащего, беспомощно отталкивающего, упирающегося маленькими ладонями в его плечи. И вспыхнуло всё, что уничтожало его изнутри.       — Торин… — голос стал почти нежным, каким он был только в редкие, сокровенные минуты. — Я не давлю. Знаю, есть раны, о которых трудно говорить… даже себе. Но я вижу, как ты живёшь сейчас. Нет, как ты не живёшь. Я давно поняла — то, что тебя терзает, связано с Бильбо. Видела, как меняется твой взгляд, стоит только услышать его имя. — Дис медленно и тяжело вздохнула, будто ей приходилось раздвигать собственную боль, чтобы найти слова. — Я пережила с тобой всё — утраты, скитания, кровь, смерть. И хочу, чтобы ты не погиб под тяжестью того, что носишь в себе, чтобы не превратился в пустую оболочку, в камень, который только кажется живым. Можешь сто раз сказать, что справишься один, но эта боль съедает тебя изнутри. Не оставайся в этом один, позволь хотя бы часть разделить со мной. Не ради меня, а самого себя. Я не вынесу, если потеряю и тебя тоже.       Торин сжал подлокотники так, что дерево жалобно скрипнуло. Он хотел отвернуться, подняться, уйти — спрятаться, как делал всю жизнь, когда чувства становились невыносимыми. Хотел закрыться королевским величием, холодным спокойствием, будь оно проклято. Хотел солгать, оттолкнуть, удержать тайну в себе. Но силы, что позволяли нести боль, вдруг иссякли.       — Такие истории… — выговорил с хриплым, горьким смехом, — на трезвую голову не рассказывают.