Ничего личного

Номаль и Отогар медленно шли по улицам города. Солнце уже зашло, и небо покрылось фиолетовыми облаками. Только на западе эти облака расступались, и за ними пламенело оранжевое закатное небо. Людей на улицах почти не осталось: жители Тирля предпочитали ложиться рано, ведь завтра – новый день, полный труда и забот. Только изредка путникам попадались запоздалые прохожие, да ещё один раз прошла мимо весёлая подвыпившая компания. – Твой господин не боится отпускать тебя так поздно? – поинтересовался Отогар. Номаль покачал головой с непонимающим видом: – Нет. Что со мной может случиться? – Это большой город. Здесь много опасностей. Мало ли кто приходит сюда поживиться… Не говоря уже о том, что городская стража может поймать того, кто ходит по улицам после звона колокола, и отправить в тюрьму на всю ночь. – Ну, так пусть городская стража и ловит воров, – простодушно-серьёзно ответил Номаль. – До меня-то им какое дело? Они уже добрались до Кожевенной площади и свернули в переулок, к дому Отогара. У самого порога Номаль остановился, собираясь развернуться и уйти, но Отогар пригласил его внутрь: – Негоже отправлять тебя обратно, не угостив на дорогу. Гостеприимством я ничуть не уступаю твоему хозяину, вот увидишь!.. К счастью, Номаль относился к тем людям, которые не умеют говорить «нет» тем, кто их старше и выше по положению. Он покорно зашёл в дом, и дверь за ним закрылась со звуком, похожим на щелчок челюстей. Сквозь полутёмную гостиную они вошли в кухню. В доме Отогара она была совмещена со столовой; он не любил обедать в одиночестве, а единственным его домочадцем был Гармил, которому, по правилам, полагалось обедать на кухне. Сейчас Гармил как раз сидел у очага, с довольным видом глядя в огонь; приготовленный ужин стоял на плите, из кастрюль и сковородок доносилось слабое попыхивание. – Ааа, вот и вы, хозяин! – Гармил привстал, широко улыбаясь. – Ужин готов, подавать? – Само собой, – Отогар скинул плащ и шапку, повесил их на спинку стула и сел. Номаль, у которого не было ни плаща, ни шапки, присел на краешек своего стула. Ему явно было неуютно здесь. Гармил поставил на стол большой котёл с тушёным мясом, принёс вина, булку свежего хлеба и удалился, обменявшись с хозяином неприятной улыбочкой – Гармил знал, что о чём бы ни был этот разговор, хозяин расскажет ему, что посчитает нужным. – Выпьем для аппетита, – произнёс Отогар, откупоривая пузатую зелёную бутылку и разливая вино по двум тяжёлым гранёным стаканам. Номаль робко взял свой стакан: – Простите, но хозяин не разрешает мне пить много вина. – Неужели? Привыкай пить вино за едой, юноша, как делают господа. Ты ведь не хочешь на всю жизнь остаться слугой, правда? Пробормотав что-то невнятное, Номаль поднёс стакан к губам и выпил несколько глотков. Тем временем Отогар одним махом осушил свой стакан наполовину, отставил его, крякнул и принялся за еду. Утолив первый голод, он откинулся на спинку стула и посмотрел на Номаля. Тот всё так же сидел на краешке стула, держа гранёный стакан обеими руками и глядя на маленькую вазочку с фиалками, украшавшую стол. Впрочем, Отогар сомневался в том, видит ли он вообще что-то. – О чём ты задумался, Номаль? – негромко спросил Отогар. Юноша медленно поставил стакан на стол, медленно повёл затёкшими плечами, медленно вздохнул. Отогар терпеливо ждал, поигрывая своим стаканом. – Скажите, мастер, – негромко спросил Номаль, по-прежнему не глядя ему в глаза, – вы верите, что моему господину удастся его эксперимент? Отогар на миг замер, еле сдержав торжествующий вопль. Он-то предполагал, что Номаля придётся подводить к этой теме вкрадчиво, осторожно, а пустоголовый юнец сам начал её. Делая вид, что обдумывает ответ, он немного помолчал, а потом, неторопливо глотнув вина, задумчиво проговорил: – Я и сам часто думаю об этом, Номаль, очень часто… Я даже предполагаю, что тебя этот вопрос тревожит так же сильно, как и меня… Так это или не так? Номаль не отличался проницательностью. Он догадался, что Отогар заинтересовался его словами, но не понял, почему. Он решил, что волшебник сочувствует ему и хочет помочь. Когда эта мысль пришла ему в голову, Номаль тут же проникся к Отогару симпатией и с жаром продолжил говорить: – Мой господин – отличный волшебник! Но всё равно я боюсь за Ремину. Вы же сами видели её, мастер! Она такая хрупкая, слабая – от любого сквозняка может простудиться! А уж роды… Что бы мне ни говорил мастер – я чувствую: она их не переживёт. Либо ребёнок погибнет, либо она. Либо они оба… Отогар серьёзно смотрел на него, делая вид, что внимательно его слушает. Он и в самом деле слушал его, но при этом думал не о чувствах паренька, а о собственной выгоде. А Номаль, всё более распаляясь, продолжал, и с каждой секундой его речь становилась всё более сбивчивой и нервной: – Он хочет проделать над ней эксперимент, а я не могу, не хочу этого допустить! Я знаю, что он хочет только добра, но если Ремина погибнет… Не могу думать об этом! О, мастер Отогар, я так обязан мастеру Стаглиору! Он для меня почти как отец, и я правда люблю его, но и Ремину я люблю! Почему мне так сложно понять, что я должен делать? Парень плохо умел выражать свои чувства, но Отогару не составило труда догадаться, что творится в его душе. Он любит, и, должно быть, сейчас впервые произнёс это вслух, возможно, вообще впервые сумел выразить это словами. И сила этой юной любви, желание защитить любимое существо, противоречат его чувству долга. В беременности Ремины он видит опасность, её ребёнок ему заранее ненавистен, хотя Номаль пока что сам этого не понимает; и то, что его господин, единственный по-настоящему близкий человек, сознательно подвергает молодую женщину риску, сводит юношу с ума. А между тем чувства слуги, вполне вероятно, не взаимны. Возможно, Ремина просто очаровала его своим доверчивым дружелюбием, своей трогательной беззащитностью, но она со всеми такая – она просто не умеет притворяться. Отогар не видел, чтобы эта молоденькая девушка, которой предстояло стать матерью раньше, чем она сама перестала быть ребёнком, смотрела на Номаля по-особенному или вообще как-то выделяла его среди всех. Она слишком поглощена своим будущим материнством, чтобы обращать внимание на то, что творится вокруг. – Есть, – медленно произнёс Отогар, когда Номаль, обессилев от долгого монолога, замолчал, – одно средство. Я готовлю его специально для тех женщин, которые хотят избавиться от свидетельства своей неверности или уберечь свою семью от лишнего рта. Возможно, оно сможет помочь тебе. Но учти: для твоего господина и для самой Ремины это станет большим горем. Номаль посмотрел на него расширенными глазами, а потом вздрогнул, как будто его ударили кнутом: – Нет! – выдохнул он. – Я понимаю, о чём вы… но – нет! Я не могу так поступить! – Понимаю, – серьёзно ответил Отогар, – понимаю. Не пойми меня правильно, Номаль – просто это единственная помощь, которую я могу предложить. – Мне пора, – быстро сказал Номаль, поднимаясь на ноги. Он больше не смотрел в глаза Отогару и вообще весь как-то сжался, съёжился. Ему не терпелось уйти подальше от этих стен, слышавших его горестные признания. – Иди, иди, – кивнул Отогар. – Но вот что: я хочу, чтобы ты пообещал мне не рассказывать своему мастеру о нашем разговоре. Он не так поймёт. – Разумеется, – кивнул юноша с серьёзным видом. Сразу после этого он ушёл, а Отогар остался сидеть, глядя на огонь. На лице у него медленно возникла торжествующая улыбка. «Любовь – это всё равно что цветок, – подумал он, вытащив из вазы одну фиалку и задумчиво вертя её в пальцах. – И если любовь останется без ответа, цветок даст отравленный плод». Смяв лепестки пальцами, он бросил изуродованный цветочек в огонь, где тот мгновенно обуглился и исчез. В комнату, крадучись, вошёл Гармил. – Мой господин, – начал он, – я хотел бы поговорить с вами о том деле, что вы мне поручили. – Ах, да, – встрепенулся Отогар. – Что нового? – Мне кажется, я нашёл вам подходящего телохранителя. Я слежу за ним уже неделю, и, на мой взгляд, он подходит. Молодой, сильный и отлично владеет оружием. Есть только один недостаток – любит выпить. Судя по всему, сегодня он тоже собирается провести вечер в трактире… – Хмм, – задумчиво протянул Отогар, – неплохо бы мне самому на него поглядеть… Идём, покажешь мне этот трактир. И надейся, что этот человек окажется лучше тех авантюристов, которых ты подсовывал мне раньше!