Ничего личного

Тем вечером не одним Номалем владели мрачные мысли. Впрочем, в большом городе всегда найдётся кто-то, кто обижен или несчастен. Недалеко от реки, между двух мостов, на узкой и тёмной улице Лудильщиков, жил молодой мушкетёр по имени Рогриан Ги Ванлай. Жил он один в каморке на верхнем этаже одного из мрачных, старых, закопчённых домов, которыми была застроена улица Лудильщиков. В эту ночь была не его очередь держать караул у дворца градоправителя, и потому он был свободен. Отпустив своего слугу, Рогриан закутался в плащ, надвинул пониже широкополую шляпу и медленно зашагал по улице к ближайшему трактиру. Там его уже знали как завсегдатая: в последние несколько месяцев редкая неделя проходила без того, чтобы Рогриан не появлялся в этом заведении. Вот и сейчас, стоило ему войти внутрь, как к нему тут же подошла трактирная служанка. Она была молода и могла бы сойти за красавицу, если бы как следует вымылась. – Извините, сударь, – робко сказала она, – но ваше место сегодня занято. Не хотите сесть куда-нибудь ещё? Рогриан повернулся к маленькому квадратному окошку, затянутому мутным стеклом, возле которого стоял стол, за которым он обычно сиживал. И в самом деле, за столом уже сидел посетитель – какой-то широкоплечий незнакомец, закутанный в шерстяной плащ и с низко опущенной на лоб шапкой, так что в прорезь между её опушкой и плотным воротником плаща были видны только кустистые чёрные брови да сверкавшие из-под них глаза. – Ничего, – отозвался Рогриан, – я сяду вон за тот стол. Пройдя вглубь зала, он уселся за широкий стол недалеко от стены. Было ещё рано, народу в трактире было немного, и за столом мушкетёр был в полном одиночестве. – Как обычно – два кувшина вильменского вина? – спросила служанка. Рогриан кивнул: – Да. Закуски не надо, и я сразу расплачусь. Он вынул из кошелька, пристёгнутого к поясу, золотую монету и положил её в протянутую ладонь служанки. Та быстро кивнула и исчезла. Несмотря на то, что Рогриану было всего двадцать восемь лет, в его остроконечной бородке и густых блестящих чёрных волосах, волнами падающих на плечи, уже появились белые нити. Это его не портило, наоборот, придавало интересный оттенок его красивой и породистой внешности. У него было тонкое лицо со смуглой кожей (уже чуть-чуть обвисшей под глазами от пьянства) и тёмно-синими глазами, стройная фигура и благородная осанка. Будь на нём бархатный камзол вместо простого красно-чёрного мушкетёрского плаща и шляпа с бриллиантовой булавкой, он выглядел бы не хуже любого придворного кавалера. Служанка вскоре вернулась с двумя кувшинами вильменского вина. Налив полный стакан, Рогриан одним долгим глотком вытянул ароматную терпкую жидкость, поставил стакан на стол и погрузился в раздумья. Рогриан был умным человеком с хорошей памятью, получившим классическое образование, но его размышления были далеки от философии или истории. Он был молод и красив, но его мысли были не о любви. Предмет его раздумий был самый банальный: деньги. Предки Рогриана были дворянами на протяжении тысячи лет, со времени правления королевы Авильнайи. После смерти её супруга брат покойного короля попытался оспорить права Авильнайи на престол и поднял мятеж, который королева жестоко подавила. Четырёх своих сподвижников она наградила с поистине королевской щедростью: провозгласила семейства, к которым они принадлежали, самыми великими домами Тонского Королевства, пожаловав им многие земли и богатства. В знак своего расположения она подарила им по клыку дракона, оправленному в золото – приставка «Ги» переводится «Клык». Основатель рода Ги Ванлай был одним из этих счастливчиков – простолюдин, выбившийся в люди благодаря хитрости и смелости. Семейная легенда гласила, что Ванлай Первый был любовником Авильнайи, но Рогриан, хорошо знавший историю, глубоко сомневался в этом: королева была известна своим жестоким и суровым нравом, она сама отравила своего незадачливого мужа и приказала заточить в монастырь свою подросшую дочь, когда та взбунтовалась против матери. Единственной её любовью была золотая корона, и потому если Ванлай Первый и осмеливался бросать на королеву нежные взгляды, на что-то большее ему явно рассчитывать не приходилось. Тем не менее, сочетание королевской протекции и деловой хватки вознесло род Ги Ванлай на невиданные высоты. Со временем к высшей аристократии, имевшей перед своей фамилией приставку «Ги», прибавились многие. В общей сложности её получил тридцать один род, но какие-то вымерли, какие-то впали в немилость, какие-то пресеклись по мужской линии… В конце концов их осталось только девятнадцать, и то, что Ги Ванлай были первыми из этих девятнадцати, могло быть вполне неплохо, если бы не проклятие, которого, наверное, не может миновать ни одна знатная семья: разорение. С тех пор, как аркебузы и мушкеты свели на нет рыцарское ополчение, а бомбарды и пороховые пушки сделали бесполезными замки, Ги Ванлай начали терять своё благосостояние. Государство объединялось, феодальные законы хирели на глазах, и вскоре Ги Ванлай, как и многие другие знатные семьи, представляли собой только тень былого благополучия. Крестьяне больше уже не были прикреплены к замку; они продавали свой хлеб на рынках вместо того, чтобы отдавать его сеньору, а многие обнаглели настолько, что покидали родные края и уезжали в города, растущие, словно грибы. Теперь Рогриан – последний наследник рода Ги Ванлай – обладал только замком, давно заложенным, номинальной властью над красивыми, но приносящими мало дохода долами и лесами и невероятным количеством долгов. Он не любил приезжать домой – там со всех стен, с гобеленов и картин, на него смотрели дальние и не очень предки; смотрели, как казалось Рогриану, с осуждением: как, дескать, вы могли так промотать всё то, что мы строили долгие годы. И, хотя Рогриан (да и все другие) прекрасно понимал, что он не виноват в переустройстве государства и мотовстве дедушек-прадедушек, мысли о том, чем был их род и чем он стал, терзали его постоянно. О, будь он один – всё было бы гораздо легче! Но нет: у него есть две младшие сестры. Одна несколько лет назад вышла замуж, неслыханная наглость, по любви, за честного и симпатичного молодого человека, у которого было два крупных недостатка: бедность и незнатность. Матушка Рогриана не выдержала такого предательства и её хватил удар, а отец к тому времени уже десять лет как был в могиле (он не застал рождения своей младшей дочери). Другая училась в пансионе, и через два-три года ей уже нужно было подыскивать жениха, а приданого практически не было, разве что попытаться использовать в его качестве хорошенькое личико, густые чёрные волосы и громкое имя невесты. Итак, Рогриан думал о деньгах, точнее, об их отсутствии. Служба в мушкетёрском полку приносила немного, и постоянно приходилось тратиться. Временами Рогриан завидовал другим мушкетёрам, этим юнцам, по любому поводу хватающимся за шпагу (им-то не надо беспокоиться о судьбе младшей сестры), играющим в карты ночи напролёт, пьянствующим и меняющим любовниц, как кружева на воротнике (свои собственные самые красивые кружева он уже давно заложил, а частью и продал). Почему он не может быть таким, как они? Они не намного моложе его, а по части силы, красоты и происхождения он любому из них даст фору; он беден, но ведь и они бедны; он не занимает никакой армейский чин, но и они тоже простые солдаты. И при всём при том у него, по-видимому, нет никакого иного будущего, кроме как служить наёмником до тех пор, пока рука не ослабеет настолько, что не сможет держать шпагу, а потом – старость в нищете и одиночестве. Мысли угнетали Рогриана, и он пытался избавиться от них, выпивая стакан за стаканом, но это не помогало: чем больше он пил, тем тяжелее и горше ему становилось. Постепенно, впрочем, он с удовлетворением ощутил, что его охватывает привычное состояние вялости и отрешённости. В самый раз, чтобы доплестись домой и завалиться спать. Рогриан тяжело отставил стакан и уже хотел подняться, как вдруг прямо перед ним за его стол уселся ещё один человек. В этом не было ничего странного, но что-то заставило Рогриана поднять голову и посмотреть незнакомцу в лицо. Это был тот самый человек в плаще и шапке с меховой опушкой, который час назад занял Рогрианово место у окна. Только сейчас он отвёл воротник плаща от своего лица, и смотрел мушкетёру прямо в глаза таким пристальным и цепким взглядом, что тому поневоле стало не по себе. – Да, сударь, – промолвил незнакомец, усмехаясь, так что белые зубы сверкнули в чёрной бороде, – порядочно же вы надрались! В таком состоянии и до дома не дойдёте – здесь по ночам всякий люд шатается. Подкрадутся со спины да ножом по горлу – и шпагу вытащить не успеете! Пожалуй, вот так будет лучше. С этими словами он поднял смуглую мускулистую ладонь и звонко щёлкнул пальцами. В мгновение ока Рогриан протрезвел. Зрение его прояснилось, шум в голове исчез, сознание снова стало ясным. На миг его охватило изумление, а потом – гнев. – Да какое вам дело? – запальчиво выдохнул он. – Если я захочу напиться, то выпью хоть целый погреб, а кто меня тронет – тому же хуже будет!.. Чёрт побери! Я целый час пил – и всё зря! – Да уж, зря, – поддакнул незнакомец. – Тебе бы делом заниматься, а не тратить силу и молодость на пьянство. В вине ничего плохого нет, да только всё хорошо в меру. – Да что вы знаете! – огрызнулся Рогриан. Он был так рассержен, что даже не заметил, что вредный волшебник обратился к нему на «ты». – Вам ничего обо мне не известно! А будь вы на моём месте – сами бы пили без продыху! Волшебник хмыкнул. Он протянул руку за стаканом Рогриана, поднёс его к лицу и пристально заглянул в него: – Тебе ещё и тридцати нет, а душой ты почти старик. Считаешь, будто жизнь твоя – хуже не придумаешь. Тревожишься о младшей сестре, но и о себе позаботиться не можешь. Имя у тебя громкое, но сам ты в долгах, как в шелках. Ты завидуешь юнцам-мушкетёрам, каждый из которых ногтя твоего не стоит, и думаешь, что тебя ожидает несчастная старость. Что, есть здесь хоть слово лжи, Рогриан Ги Ванлай? Рогриан замер с открытым ртом. – Как… Откуда вы всё это узнали? – ахнул он наконец, чувствуя, что заливается краской. Волшебник снова усмехнулся и, приподняв стакан, покрутил его в воздухе: – Вот этой вещице ты все свои тайные мысли доверил. А я их просто-напросто прочитал. – Кто вы? – спросил Рогриан. Раздражение к незнакомцу прошло: теперь он чувствовал, что перед ним настоящий маг, и ему было стыдно, но ещё более – интересно. – Разговор не для этого места, – мотнул головой волшебник. – Но если пойдёшь со мной, я расскажу кое-что о себе. А заодно дам тебе дельный совет. Согласен? – Согласен, – кивнул Рогриан. Встав на ноги, он отправился вслед за колдуном к выходу.