Ничего личного

Утром в понедельник, спустя неделю после того, как старый Эдред подал в отставку, Зал Совета снова был полон людьми. Пришли даже те, кто обычно пропускал одно собрание за другим: дряхлые старцы, еле передвигающиеся с помощью палки, и желторотые юнцы, не вышедшие из детского возраста. Повсюду были люди: они теснились на скамьях, плотно набились в проходах. Яблоку негде было упасть. И тут послышался ропот: на трибуну поднялся Стаглиор. Вздох прокатился по залу, когда волшебник повернулся к зрителям. Все знали Стаглиора как чудаковатого, но обаятельного моложавого волшебника. А сейчас перед ними стоял потрясённый, разбитый старик. – Мне трудно говорить, друзья мои, – начал Стаглиор, и голос его впрямь звучал затруднённо, глухо. – Минувшая неделя принесла мне горе, от которого я и посейчас не могу оправиться… Думаю, все вы об этом уже слышали. Весть разнеслась по городу так быстро, что в тот же день многие из моих друзей и знакомых пришли ко мне, чтобы принести свои соболезнования… Многие из вас были среди них. Я глубоко благодарен вам всем, а особенно магистру Отогару, который оказался рядом в самую тяжёлую и горестную минуту. Он был первым, от кого я услышал слова поддержки и сочувствия. Засим я прошу прощения у тех, кто хотел бы видеть меня в составе Совета. Я чувствую, что я не достоин занять это место. Я был слишком самоуверенным, я возомнил себя великим магом, который способен вырвать человека из лап смерти – и я ошибся. Моя ошибка лишила жизни троих юных, невинных существ. Я говорю о моём слуге Номале, моей подопечной Ремине и её нерождённом младенце. Если я не сумел уберечь их – то разве смогу я стать верным другом и наставником для десятков, сотен молодых волшебников, за которых должен отвечать Совет Гильдии? Нет, друзья мои. Заранее прошу вас: не просите меня остаться. Быть сейчас в этом городе выше моих сил. Я должен покинуть Тирль – надолго ли, нет ли, не знаю и не могу знать. Прощайте, коллеги и друзья! Трудиться вместе с вами было для меня высшей радостью, и я всегда буду вспоминать вас с любовью и почтением. Волшебники Гильдии слушали его в таком молчании, что можно было услышать звук малейшей пылинки, упавшей на пол. Горе Стаглиора как будто коснулось всех, куда ни глянь – всюду мрачные, осунувшиеся лица. Многие молодые волшебники плакали, не скрывая слёз, которые тихо катились по их бледным неподвижным лицам. Все понимали, что Стаглиор уходит навсегда, что он вряд ли вернётся, что рано или поздно он придёт в себя и продолжит свой тихий труд, что он снова будет спасать жизни, утешать и обучать – но уже не здесь, далеко-далеко отсюда. Закончив свою речь, Стаглиор медленно сошёл с кафедры и вышел через дверь. Аплодисментов не было, было лишь гробовое молчание, которое, как только волшебник исчез, наполнилось несмелым шуршанием ног, жужжанием начавшихся разговоров и возникшими на мгновение, а потом быстро подавленными всхлипываниями. «Ничего личного, старина, – подумал Отогар, тихонько продвигаясь к двери, – ничего личного…» Выборы были перенесены на неделю вперёд. Но в тот же день магистр Муриен, отозвал свою заявку – как он заявил, «не видит смысла бороться, когда ушёл достойный соперник». Отогар это запомнил. Из Гильдии он возвращался в приподнятом расположении духа – теперь он единственный кандидат в Совет. Осталось подождать неделю, всего неделю, и он наконец займёт вожделенное кресло. В том, что за эти семь дней заявку подаст ещё кто-то, вероятность была крохотная, почти никакая – история со Стаглиором произвела на всех такое гнетущее впечатление, что волшебники избегали даже говорить о предстоящих выборах. Любой, кто подал бы заявку сейчас, выставил бы себя циником, которому несчастье старого волшебника было только на руку. Порядочные люди полны предрассудков, думал Отогар, и оттого ими легко управлять. Он вернулся домой и углубился в книгу. Спустя час в дверь постучали. Отогар встал с кресла, отворил – он хорошо знал, что не следует кому попало кричать «Войдите!» На пороге стоял смущённый Рогриан. На нём был красно-чёрный плащ мушкетёра. Шляпу он держал в руке, густые чёрные волосы падали на пожелтевшие от времени кружева воротника. – В чём дело? – спросил у него Отогар. Он постарался, чтобы его голос звучал участливо. Молодой человек поднял на него мрачные глаза, и произнёс твёрдым негромким голосом: – Я не могу больше служить вашим телохранителем, мастер Отогар. Если это включает в себя убийство безоружных людей – я не останусь. Прощайте, – с этими словами он поднял шляпу, намереваясь надеть её и уйти. – Постой, – сказал Отогар. – Я пока что не дал тебе отставку. Не понимаю, чем тебя не устраивает твоя служба. Тебе нужны деньги? Они будут, очень скоро. – Да, мне нужны деньги, – признал Рогриан, став при этом почти таким же красным, как и его плащ. – Но меня учили убивать врага, когда он вооружён. Противник должен быть достойным. А тот мальчишка – разве он был солдатом? – Но ты убил его, – негромко произнёс Отогар. Рогриан наклонил голову: – Убил. Я как будто и сам не знал, что делаю. Просто инстинктивно выхватил шпагу. А уже потом, когда в глазах прояснилось, понял… Дальше будет лишь хуже. Я был солдатом. А стал хладнокровным убийцей. – Да, Номаль не был солдатом, – медленно произнёс Отогар, внимательно глядя в лицо мушкетёра. – Но ты забываешь, кто был его господин. Стаглиор – великий маг, это известно всем. Номаль жил у него с детства. Он мог многому научиться у своего хозяина, многое подглядеть. А стихийная магия необученного волшебника, не умеющего держать себя в руках – это страшная сила. Он мог навредить мне не сталью, не кулаками – он мог навредить мне волшебством. Так что ты выполнил свой долг, Рогриан. Мне не в чем винить тебя. И тебе – тоже. Рогриан посмотрел на него с удивлением: – Но вы возмутились тогда! Вы сказали мне: «Что ты наделал!» – Да! А как ещё я мог повести себя? Стаглиор только что узнал о смерти женщины, которую он опекал, и практически сразу на его глазах умирает его верный помощник! Если бы я кинулся хвалить тебя, это было бы до мерзости жестоко по отношению к старику, ты так не думаешь? Рогриан промолчал. – Садись, – Отогар указал ему на кресло. – У меня нет причин быть недовольным тобой, Рогриан. Оставайся. Со мной ты можешь достигнуть таких высот и такой славы, каких никакая другая служба тебе не принесёт… – Что с тем стариком? – глухо спросил Рогриан. – Он заявил о своём желании покинуть город, - суховато сказал Отогар. – Полагаю, что сейчас он уже собирается в дорогу. Но тебя не должно это заботить. – Да, наверное, не должно, – пожал плечами Рогриан. Он поднял глаза на Отогара: – Для вас не секрет бедственное положение моей семьи. Вы знаете, что я должен заботиться о будущем моей сестры. Служба в полку не приносит много дохода… Я намерен остаться у вас, если эта работа не будет затрагивать моей чести. – Об этом не беспокойся, – важно сказал Отогар. – И кстати, Рогриан – давай перейдём на «ты». И выпьем, чёрт возьми, давай выпьем! В моей глотке так сухо, что она, того и гляди, растрескается…