Повелительница Скал

- Я не желаю ее видеть. - Послушайте, эреа, чем виновато крохотное создание? - Я! Не желаю! Её видеть! Рэйчел кричала бы, если могла. Увы, схватки в родах начисто лишили ее голоса, и вместо возмущенных возгласов из горла вырывалось какое-то сипение. На помощь своей доре пришла Марсита. - Соберано, женщины после родов порой винят своих новорожденных детей во всех своих мучениях и не хотят их видеть или кормить. Так бывает, особенно с теми, кто рожает первенца. В замке есть Лючия с дочкой, малышке уже два месяца. Лючия способна выкормить двоих, она сама говорила мне, что молока у нее девать некуда. - Вот и прекрасно. Проблема с кормилицей решилась сама собой. - Хвала Абвениям, соберано. Пусть и другие решатся так же легко. Рэйчел слушала разговор служанки и Ворона, который доносился до нее как сквозь толстое одеяло. Хотелось спать. Но боль и неизбежная при родах потеря крови вызывали отупение, а сон никак не шел. Что же касается новорожденной девочки, ей было все равно, кто будет ее кормить и заботиться о ней. Она выносила и родила ребенка, зачатого не просто во грехе – в насилии. Дальнейшее – не ее дело. Она все равно не признает это дитя своим. - Рэйчел, я вижу, вы не спите, - услышала она голос Алвы и открыла глаза. - Слушаю монсеньора, - машинально ответила она. - Как вы назовете свою дочь? - Мне все равно, - пожала плечами девушка. - Тогда как насчет имени «Стефания»? На кэналли это означает «венок», «диадема». Рэйчел приподнялась на локте. - И напоминает о ее отце, который изнасиловал меня? Очень приятно. Она обиженно фыркнула и снова улеглась, натянув одеяло на голову. - Если вы хотите знать, его уже нет. Я убил маркиза Сабве на дуэли. - На дуэли? Из-за меня? Рэйчел снова отбросила одеяло. На Ворона уставились два серых глаза, в которых дрожали невыплаканные слёзы. Рокэ вспомнил эту дуэль – как бывает, в память врезались незначительные подробности, которых, кажется, не замечаешь. Например, то, что юноша был в черно-синем колете. Вроде бы его право – когда оруженосец не сопровождает своего сеньора во дворец, он волен одеваться, как угодно. По почему-то сочетание родовых цветов дома Алва взбесило. - Если павлин надел черные перья, это не значит, что он стал вороном. Пышный хвост не спрячешь. Эти слова, брошенные небрежно, привлекли внимание компании подвыпивших юнцов. Кто-то засмеялся, а Эстебан вскочил, резко повернувшись. Алва сидел, развалившись на стуле, и всем видом выражал презрение к ним. - Господин герцог, я никому не позволю смеяться над собой. Даже вам. - Ну, а я оставляю за собой право смеяться тогда, когда я пожелаю. Если же вы приняли мои слова на свой счет, то я скажу – на свой счет имеют обыкновение записывать те, у кого этот счет есть. На щеках мальчишки появились пунцовые пятна. Кулаки сжались в бессильной ярости. - Я вызываю вас, герцог Алва, - тихо и холодно произнес маркиз Сабве. - Полно, я не дерусь со щенками, даже если знаю, что из них вырастут препротивнейшие кусачие псы. В лицо Ворону полетела перчатка с левой руки. Он схватил ее на лету. Синие глаза больше не смеялись. - Где и когда вам угодно, маркиз Сабве. Вы сами подписали себе смертный приговор. А затем память запечатлела серое низкое небо и серые стены старого аббатства. И алую кровь на серых камнях. Мальчишке досталась легкая смерть – шпага пронзила горло. Алва равнодушно взглянул на бьющееся в агонии тело и подумал – чувствуют ли камни кровь? Но слышать их голос больше никому не суждено. От воспоминаний Ворона отвлек какой-то звук. Он повернул голову – Рэйчел, уткнувшись в подушку, плакала навзрыд. - Эреа, поверьте, он не стоит ваших слёз, - мягко сказал Алва, гладя девушку по голове. Она лишь всхлипнула громче и мотнула головой, то ли для того, чтобы сбросить его руку, то ли показать, что плачет не по убитому Колиньяру. Ей было жаль себя, жаль ребенка, которого зачал насильник, принявший смерть от шпаги Ворона. Жаль отца и брата, жаль мать и сестер, коротающих век в полуразрушенном замке. - Монсеньор, - она подняла на него заплаканное лицо, - можно, я поеду с вами? - Куда вы собрались с новорожденной дочерью? Такую кроху опасно брать с собой. Рэйчел отчаянно замотала головой. - Я поеду без Стефании. Она останется тут с Марситой, и еще с кормилицей. Алва покачал головой. - Ребенку нужна мать. Так что о вашем отъезде, эреа, не может быть и речи. - А почему никто не спросил меня, нужен ли мне этот ребенок? Я… моё место рядом в вами, монсеньор. - Место рядом со мной должен был бы занимать ваш брат. Но никак не слабая женщина, которая еще не оправилась от родов. И чем виновата беспомощная малютка? Тем, что от нее отказались еще до рождения – и отец, и даже мать? Он продолжал уже спокойнее: - Рэйчел, вспомните то время, когда были живы ваши близкие. Подумайте, каково было бы вам, если бы вас лишили их тепла с рождения. - Вы же и лишили, - бросила ему в лицо девушка. - Верно, не скрою. Но дуэль для вашего отца была лучшим выходом, чем гибель в Ренквахе или казнь в Занхе. Рэйчел опустила голову. Алва поднялся, потянулся, как большой грациозный хищник. - Мне нужно будет вернуться в столицу. Вы же останетесь тут, в замке. И будете растить ребенка. Это приказ. Ведь формально вы еще считаетесь моим оруженосцем. - Но, монсеньор, а Надор… Дела там, наверное, совсем плохи. А я не могу даже написать матушке – она проклянет меня за то, что я… Она не договорила и снова всхлипнула. - Давайте сделаем так. Вы остаетесь тут, а я постараюсь узнать, как дела в Надоре и помочь вашим родным. - Спасибо, вы очень добры… Алва, прежде чем уйти, приказал принести новорожденную кроху. И вскоре дородная смуглая кэналлийка-кормилица внесла сопящий сверток. Эстебан наградил Стефанию яркой южной внешностью. Ее кожа казалась уже смуглой – нежного оливкового оттенка, а не розовой, как у белокожих малышей. Длинные ресницы бросали тень на пухлые щечки. Смешной носик посапывал во сне. С минуту Рокэ любовался малюткой, а затем передал ее матери. Девочка открыла глаза и сонно посмотрела на взрослых. Она была сыта, завернута в сухие пеленки, а большего ей пока не требовалось. Рэйчел взяла девочку из рук Ворона. Всмотрелась в ее глазки, пока еще мутные, как у всех новорожденных детей – и заплакала снова. На миг ей показалось, что на нее глядят глаза ее погибшего брата. Последнего из рода Окделов. - Я… я буду ее любить, - сквозь слезы проговорила юная мать, - она… мне кажется, она похожа на Дика. И еще – на вас.