Во всём виноват снегопад.

Это было так, как будто ему врезали с размаха в солнечное сплетение, заставляя подавиться своим же воздухом. — Его завалило лавиной… И весь воздух вышел из непокорных легких, заставляя подавиться немым криком. Казалось, что сердце сжала железная рука, с длинными острыми когтями, и теперь давит, впивается. Давит настолько сильно, что её ногти способны порезать, продавить дыру. Сделать так, чтобы сердце захлебнулось кровью. Посторонние звуки, да и вообще все звуки ушли на второй план, оставляя после себя только боль и тишину. Дилан падает на колени прямо рядом с дверью, у которой стоит, и давится своим же криком. Что-то в груди брюнета обрывается. Что-то огромное и чрезвычайно важное, без чего жить уже не сможешь. Боль — это самое паршивое чувство, которое может быть: оно съедает тебя изнутри. Давит на кости, заставляя их противно хрустеть. Сердце ноет, рвется наружу, ебаша по грудной клетке так, будто хочет сломать сетку непокорных ребер, прыгнуть со скалы… Вниз. Кажется, что его противно разрывает на куски, а о душу словно тушат горящую сигарету. Невыносимая боль — весь воздух из лёгких резко поднимается кверху и застывает на уровне горла, подтолкнув невидимый ком, который заставляет слёзы брызнуть из глаз. В тот момент, когда наконец вспоминаешь, как дышать, воздух резко и порывисто вырывается сквозь стиснутые зубы вместе со стоном, жалобным, как скуление побитой собаки. Кая бегает вокруг, пытаясь что-то сделать, поднять на ноги Дилана, узнать последние новости, растормошить ребят. С размаху рукой бьет по щеке: — Вставай, придурок, надо что-то делать! Но те вещи, которые были важны, просто исчезают. Становится всё равно. Когда боль разрывает на куски, жить становится невыносимо, она мгновенно обезоруживает разум, и, когда ты совсем ослабеваешь, ничего не остаётся, кроме как просто предаться этому безграничному отчаянию и чувству жалости к себе. Больно. Кая орёт на людей, по домику туда-сюда снует Калеб, вызывая спасателей, а Дилан сидит и тупо смотрит в одну точку, не ощущая боли в побитой щеке. Весть о лавине быстро расходится по ушам, и в домике уже носится весь каст «Бегущего», создавая сумасшедшее месиво, похожее на стадо. Это неимоверно бесит. Крепко стиснув зубы, Дилан поднимается с колен и идет по направлению к выходу, сбивая людей. — Лучше бы ты на месте сидел! — кто-то надрывает свои легкие, пытаясь докричаться до него, но он не слышит. Выйдя на улицу, он останавливается. Понимание происходящего отдается болью в сердце, ломая ребра, мешая нормально дышать. Хочется упасть на снежную аллею и орать. Орать во всю силу своих чертовых легких, разрывать глотку в кровь, рвать волосы на голове от гребаного бессилия. Невозможно терпеть боль, которая раздирает изнутри душу, сводит с ума и сжигает дотла всего тебя, разрывая на части, каждую секунду нанося новый удар, калеча и так давно израненное сердце. Телефон жалко пищит, оповещая о полученном сообщении. Дилан не обращает на него никакого внимания. Он падает на колени, ощущая, как джинсы сыреют от снега, а колени сковывает лед. Сверху начинают падать снежинки, и отдаленно слышится ор спасателей: — Если начнется снегопад, мы, чёрт возьми, потеряем всякую надежду на спасение! И Дилан орёт. Падая на заснеженную аллею, подтягивая колени к груди, орёт, как побитый зверь. — Господи, успокойте его, нам ещё нервного срыва здесь, мать его, не хватало! Кто-то хватает его и тащит в дом. Ужасная боль теперь тупо пульсирует в одном месте. Слева. Там, где сердце. Мышца, которая ни черта не должна чувствовать. Но почему же сейчас её так разрывает? Резкая боль в руке заставляет забыться на время. Но боль никуда не уходит…

***

Дилан, пришедший в себя, тупо сидит на диване, глядя в одну точку, ни на кого не реагируя. Он не знает, сколько прошло времени, и только смутно осознает, где сейчас находится. Мыслей нет. Пустая голова тикает, походя на часы. Тик-так. И Дилан улыбается. В мозгу проносится только одна гребаная мысль, от которой хочется сдохнуть: «Если он умрет…» Дилан с остервенением мотает головой, хватаясь руками за волосы и оттягивая их, пытаясь заглушить ненужные сейчас мысли. Кая нервно смеется, глядя на потрескивающий огонь. Дилан не может больше находиться в помещении. Кажется, что стены давят на него. Он выходит на улицу, глядя на хлопья снега, которые летят на дорожку, засыпая следы. И от этого становится тошно. — Его нашли! Голос врывается в мозг, и брюнет срывается с места. Не разбирая дороги, несется на спасительный голос. Томаса, живого, но еле дышащего, дрожащего от холода, практически синего, грузят на носилки и отправляют в машину. Дилан выдыхает. — Я с ним поеду, — и он резко запрыгивает в машину, не давая возможности возразить. Ресницы Томаса дрожат, и глаза резко открываются. Он молчит, только глаза, наполненные болью, смотрят куда-то в потолок. — Сможешь не дать ему заснуть? Дилан кивает. Томас переводит на него свои большие карие глаза, и Дилан начинает говорить: — Томми, я так переживал за тебя, места не находил, — Дилан нервно улыбается, не узнавая свой голос. — Калеб же говорил, что нужно быть осторожнее, — говорит в пустоту Дилан, — я не прощу этого Белле, ведь это все из-за неё, — Томас кивает, а О’Брайен нервно усмехается и продолжает, — только не умирай, пожалуйста, ты мне дороже всех. Вдруг Дилан представляет себе жизнь без Томаса. Его Томаса. Не будет больше радости, этих добрых упреков, восхитительной музыки, веселого смеха — ничего этого может не быть. — Эй, парень, ты хоть в прострацию не уходи! — кричит ему доктор. Брюнет сразу избавляется от этих мыслей. Ну не может так закончиться их история. — Хах, — нервно усмехается Дилан и продолжает дрожащим голосом, который он все-таки сорвал, — когда тебя выпишут, я научу кататься тебя на тех ненавистных тебе коньках. Все может изменить один лишь случай. Если бы Белла позвонила Томаса через минуту, если бы Томас не психанул, если бы Дилан смог его удержать, пойдя с ним, этого бы не произошло. Никогда. Только вот это тупое если бы. Это он виноват, что оставил его одного. Ушёл. Не поддержал. Не смог. — Парень, твою мать, он отключается! — Ты только вспомни, как нам было весело… — Томас смотрит на Дилана, в его глазах читается боль. О’Брайен вспоминает, как они с Томасом развлекались на площадке, вспомнает, как каст устроил вечеринку, как Сангстер умопомрачительно танцевал. — Парень, твою мать, я тебя не собираюсь откачивать! Дилан невольно улыбается. Это не может закончиться. Он помешает этому, он достанет Томаса из царства Аида, если понадобится, пойдет за ним следом, разучит некромантию и воскресит его. Он все сделает ради него. Томас улыбается ему своими синими губами и пытается что-то произнести, но это ему не по силам. Дилан нервно смеётся и убирает вечно растрепанную чёлку, которая лезет Томми в глаза. — Ты только не умирай, маленькое чудо, я ведь люблю тебя… — совсем тихо говорит он, глядя блондину в глаза. После этих слов сразу происходит несколько вещей: Томас отключается, двери скорой помощи с глухим треском открываются, а доктор произносит: — Быстрей. Иначе мы можем не успеть… И всё вновь повторяется. Боль возвращается. Они приехали. Сердце Дилана заколотилось ещё сильнее. А если они не успели? Прочь. Нужно гнать эти мысли. Томас выживет, он сильный. Ньют не поборол болезнь, а Сангстер поборет. Обязательно. 1 непрочитанное сообщение От кого: Белла. Кому: Дилан. «Передай Томасу, что так было нужно, потому что мама начала обо всём догадываться. Я не могла поступить по-другому. И, если он сможет, пусть простит меня.»