Во всём виноват снегопад.

Самое мучительное — ожидание. Тик-так. Стены, шершаво-серые, в некоторых местах все же сохранившие свою белизну, беспощадно давили на усталое сознание. Там, где-то под потолком, где стены переливались с белого на разводно-синий, тикали полностью чёрные часы. Они тикали, жестоко-сильно давя на сердце, как бы усмехаясь, отсчитывали минуты. Длинные, заковыристые секунды. Тик-так. И они смеялись. Смеялись громко и заливисто, сводя с ума, складываясь в часы. Так, будто играли в карты. С дьяволом. И было совершенно не трудно догадаться, кто выигрывает. Тик-так. Коричневые кресла и небольшой столик. Усталые лица и тёмные круги. Опустившиеся руки. Безлико-усталые глаза. Съеденные ногти, кровавые пальцы. И сотая по счету сигарета. Тик-так. Больничный запах, казалось, въелся в кожу и теперь постоянно напоминал о себе, стоило лишь сделать неправильное движение. Бесит. Бесит этот чёртов запах спирта, боли и слёз. Тик-так. Уже на протяжении суток врачи снуют туда-сюда, отводя свои глаза на вопросы о состоянии Томаса. Только один единственный раз они огрызнулись, бросив: «Не мешайте!» Тик-так. Вновь зажжённая сигарета. Пепел устало падает на каменный подоконник, выводя понятные только ему, едва еще тлеющие узоры. — Извините, но тут курить нельзя… Тик-так. Он не слышит. И не слушает. Для него больница погрузилась в беспробудное молчание. Давящую тишину, нарушаемую только ебаными часами на стене. Тик-так. Минута… вторая… третья… и так далее по бесконечному кругу боли. А врачи всё бегают и бегают. Мельтешат перед глазами. Холодное «ждите», и побежали дальше. Тик-так. С некой безнадёжностью опускается вторая ночь. Улыбается. Скалится. И смеётся… Тик-так. Он улыбнется ответ. За сутки он уже полностью переосмыслил жизнь. На голове прибавилось с десяток седых волос. Глаза утратили свой привычный блеск, а воспоминания, когда-то дарившие покой, теперь съедают заживо. Оставляя шрамы. И ужасные, уже начинающие гноиться рубцы. Тик-так. Наверно, он научится жить со своими страхами. Потом, когда-нибудь, обязательно научится. Научится не выпускать из рук сигарету, травя ядовитым дымом свой воздух. Научится улыбаться новому дню, хотя ночью, сидя при тусклом свете напольного светильника, будет лишь скалиться ему своей уже ставшей привычной ухмылкой, проклиная всё на свете. Научится изредка смеяться. Научиться, в конце концов, жить. Научится каждый день, месяц, год, каждую убийственную секунду разъедать свою душу ненужными воспоминаниями. Зачем? Тик-так. Ну и правильно. Зачем? Он и так умеет это делать. Прятать свои эмоции под маской безразличия. Тик-так. Страх. Для него — это темнота. Давно, ещё с детства, он боится каждого гребаного шороха в этой своей треклятой квартире. Со временем он станет бояться его ещё сильнее. «Бояться всего невозможно», — мысли. Возможно. Он докажет. Обязательно докажет. Тик-так. Вновь пробежал врач, отмахнувшись от вопросов, заорав при этом: — Мы делаем все, что в наших силах! Тик-так. Сойти с ума в этом гибельном мире легко, воображение делает своё дело. Хотя, это же правда. Каждый его гребаный страх. Правда. Мысли. Тик-так. Он помешался. Полночь. И уже рядом с ним стоит то черное нечто, которое забирает своим присутствием десятки людей. Рядом, только протяни руку, с ним, вдыхая тот же запах, стоит и смотрит в то же окно. Он. Смотреть ему в глаза невозможно. Он боится. Потому что вместо глаз видит смертельно-бледное любимое лицо. Тик-так. Сигарета увяла. Он стоит, смотря невидящим взглядом куда-то во тьму. Думая. О чём? О нём. А о ком ещё можно думать? Живет им. И дышит тоже. Тик-так. Дверь с сердито-глухим щелчком открывается. В комнату, тяжело дыша и тихо матерясь сквозь плотно сжатые зубы, судорожно закашлявшись, полной грудью вздохнув случайно серый дым, вошёл врач. Тик-так. Белый халат контрастом смотрится на серых стенах. Сердитый взгляд, посланный на сигарету в руках, проигнорирован. Посланная в ответ сумасшедшая ухмылка выбивает врача из колеи. Тик-так. Хрипловатый голос разрывает хрупкую тишину: — Мы сделали всё, что в наших силах, но… Тик-так. Кто-то заорал, не дав врачу договорить, с глухим стуком приземлившись на колени. Кая. Бесит. Ужасно. Нестерпимо. Неимоверно. Тик-так. Он молчит. Но улыбается, глядя во тьму. А потом смеется. Громко. Тик-так. Страх сделал свое дело, ушёл прочь. — До свидания, — раздался свистящий шепот у самого уха. Тик-так. А на утро страх опять победно вернулся. Идя своей тяжелой походкой в глубь комнаты, где на коричневых креслах, смотря в одну точку, сидит он. Находит его по тяжелому дыханию и садится рядом, окутывая его своим адским холодом. Плотно задернутые шторы не дают дышать. Но это уже новая привычка. Возненавидел свет. И снег. Ведь это он во всём виноват — снегопад. Тик-так.