В мире, где нет места для тебя

      Клаус приходил к ней домой почти каждую ночь. Когда-то ближе к утру, иной раз еще до полуночи. Бывали дни, он заезжал за ней в бар, и Камилла даже научилась угадывать, когда выйдя из дверей Руссо, увидит знакомый черный внедорожник, припаркованный на другой стороне улицы. Без лишних промедлений она перебегала дорогу, забиралась к нему на переднее сидение, заполняя салон машины ароматом французских духов, целовала в щеку, всегда здороваясь одной фразой, чем-то вроде: «Привет. Рада, что ты еще жив». Майклсон лишь усмехался и молчал в ответ, будто нарочно не напоминая девушке о своей неуязвимости. Ее слишком человечная тревога о его безопасности, несмотря на очевидную нелепость, была ему приятна, хотя он и вряд ли собирался себе в этом признаваться.       Он по-прежнему овладевал ее телом с какой-то животной необузданной страстью, и порой Ками казалось, что первородный разорвет ее изнутри своими движениями, но вместе с ними всегда приходило исступленное наслаждение, от которого не было сил отказываться.       Камилла сама подставляла ему шею вопреки предостережениям, однако Клаус больше не кусал ее, лишь изредка она ощущала остроту спрятанных под верхней губой клыков, которые тут же исчезли, стоило ей однажды попытаться коснуться их языком. С каждым разом он все лучше чувствовал ее во время близости и его поцелуи уже не отличались так сильно от поцелуев обычного мужчины, разве только были глубже, поглощали и подчиняли целиком. Даже в те мгновения, когда древний становился несвойственно самому себе нежным, и мог просто молча лежать рядом, перебирая пальцами ее спутанные волосы, Ками постоянно ощущала исходящую от него необыкновенную многовековую силу, способную по щелчку перевернуть вверх дном половину Французского квартала.       Иногда Клаус просил рассказать ее о себе, о своей семье, о Шоне, так много значащим для нее. Но куда чаще сам обрушивал поток собственных воспоминаний, хаотично выдергивая кусками страницы своей бесконечной мрачной жизни: из разных столетий, эпох, перескакивая с одного события на другое, начиная откровения неожиданно горячо и увлеченно и также быстро прерывая их на полуслове. Он приносил с собой бутылку виски, распечатывал ее зубами и прикладывался к горлышку, пил большими глотками не пьянея, одновременно вываливая на девушку один за другим самые страшные факты своей биографии: бесчисленные убийства, насилие и пытки, будто проверял ее на прочность, ожидая, когда ее выдержка закончится, и она с ужасом осознает, какого безжалостного зверя впустила на порог дома.       Камилла до боли закусывала губу, вжималась в кресло, пытаясь унять время от времени бившую дрожь, призывая на помощь свое самообладание и вспоминая изученные приемы отстранения: быть лишь наблюдателем, не осуждать, не оценивать. Она понимала, чего он добивается, с маниакальной страстью мучая себя и ее накопившейся веками болью, но неведомо откуда проснувшееся упрямство в стремлении понять этого тысячелетнего монстра и странное желание помочь побеждали страх перед ним. Все, что сделано уже не изменишь, но даже у него непременно должно быть будущее, где есть что-то хорошее, и эта мысль держала ее, постепенно день за днем увлекая все дальше в черный, беспросветный мир первородного. — Моя любимая мамуля нашла способ подавить во мне ген оборотня, применив свои грязные магические трюки, что значительно ослабило меня, — его ровный насмешливый голос слышался в полумраке гостиной, но отчетливо звучащий металл выдавал раздражение, проснувшееся при воспоминании о матери. — С самого моего рождения, едва поняв, кто я и кем могу стать, она всю жизнь положила на то, чтобы сделать меня слабым. Начиная с того, что под предлогом заботы подкладывала сковывающие амулеты и, заканчивая тем, что позволяла отцу меня бить. Она оказалась еще более властолюбивой и хитрой чем Майкл и не хотела, чтобы кто-то из ее детей вышел из-под контроля. — Поэтому ты убил ее? — Ками сидела напротив него, подперев руками подбородок. Кажется, это был первый вопрос, заданный ей за последние полчаса. — Да. Но все оказалось не так просто. Смерть Эстер не сняла заклятия, которое она на меня наложила. А это значит, что передо мной стояла главная задача — избавиться от чар моей сумасшедшей матушки. Именно этой целью я жил сотни лет. Девушка подвинула стоящий перед ней бокал с виски, к которому она так и не притронулась: — Насколько я понимаю, ты и так был самым сильным существом на планете. Зачем нужно было что-то еще? — Видишь ли, Камилл, Эстер сковала мою сущность в моем собственном теле, доказав, что смогла победить даже после смерти. А я ненавижу, когда меня кто-то пытается контролировать. Кроме того, я помнил себя во время обращений. Какой бы ужасной не была боль, каким бы отвратительным я не казался себе и своей семье в этом обличии, оно давало мне преимущество. Я первородный гибрид, единственный в своем роде, — Клаус отсалютовал бокалом, — За это стоило бороться, не находишь? — Или потому что тебя бы боялись еще больше. И в первую очередь Майкл, не так ли? — поймала его молчаливую ухмылку, — Ладно, и что было потом? — Мне понадобилось пятьсот лет, чтобы найти разгадку. Нужно было провести обряд — кровь двойника, лунный камень, сильная ведьма, — древний плотоядно улыбнулся, — И парочка расходных материалов. Если быть точнее, вампир и оборотень. Так на свое несчастье я познакомился с Катериной Петровой, гнусной стервой, которая своим нежеланием умирать испортила мои планы. А еще ритуал провалился из-за идиотской влюбленности моего братца во все, что хотя бы отдаленно напоминало Татью. Это было его первое предательство, которое, я, кстати, до сих пор ему не простил. — Татья — первый двойник? — Первый или не первый, но ее кровь моя мать использовала в своих обрядах. Еще человеком Элайджа был влюблен в нее. Кто бы мог подумать, что даже спустя половину тысячелетия его чувства к этой девушке победят хваленую им же верность семье и братскую поддержку. Он пытался помочь Катерине сбежать, вел двойную игру. В этом весь Элайджа, у него всегда припрятан туз в рукаве. — Я успела заметить, что у вампиров после обращения сохраняются сильные связи, оставшиеся со времени, когда они были людьми. Если Элайджа был по-настоящему влюблен в ту девушку, вероятно, он подсознательно всегда искал похожую на нее. Такие вещи происходят помимо воли, может, не стоит его за это упрекать. Клаус презрительно скривил губы, пресекая неудавшуюся попытку Камиллы оправдать провинившегося брата: — Он меня предал. И только это имеет значение. Сегодня я пожалею твое доброе сердце и опущу подробности моего гнева после того, как план провалился, но, как ты догадываешься, пролилось много крови. — А что стало с той девушкой? — Катерина обратилась в вампира и для ритуала была уже бесполезна. Но вместе с тем, к моей цели номер один добавилась еще и вторая — найти Петрову и вырвать ей сердце, — древний остановился, словно смакуя ощущения тех дней, — Именно поэтому она бегала от меня по всему миру еще пять веков. Надо отдать должное ее живучести.… Предвосхищая твой вопрос, Ками, она погибла, но уже без моего участия. — Ты снова стал гибридом. Каким образом? — Для этого рассказа мне нужно будет откупорить еще одну бутылку. Я знал, что ночь будет долгой, поэтому подготовился, — наполнив стакан новой порции виски Клаус продолжил, — Переместимся на пару лет назад в маленький мерзкий городишко под названием Мистик Фоллс. Когда-то на его месте находилась деревня, где началась история нашей семьи. Оцени иронию судьбы. Здесь жила некая Елена Гилберт, следующий двойник Татьи. Казалось, новый обряд можно было легко и быстро устроить, но за нее так отчаянно боролись ее друзья, так самоотверженно бросили вызов абсолютному злу вроде меня, лишь бы сохранить ей жизнь, что я был впечатлен. И, угадай, кто встал на их сторону. Мой благородный предатель-братец. Он затеял убить меня во время ритуала, знал, что в определенный момент я потеряю свою силу и буду уязвим, — древний вопросительно приподнял бровь, — Как тебе наше семейное взаимопонимание? Камилла подалась вперед, ответила столь же язвительно, каким прозвучало его замечание: — Полагаю, между вами произошло что-то очень серьезное, раз Элайджа решился на такой отчаянный шаг. — Он был зол на меня, так как думал, что я убил нашу семью. Но на самом деле все это время Кол и Ребекка благополучно лежали в гробах с кинжалом в сердце. Я и ему приготовил местечко. Камилла поморщилась про себя, представив картину; для такой аномалии ей пока даже не удалось придумать достойного диагноза: — Да, мне известна эта особенность твоей братской заботы. — В обмен на обещание не мешать мне, я уверил Элайджу, что воссоединю его с нашей семьей. Мне удалось завершить ритуал, а брата я отправил туда, где его уже ждали остальные родственники. Так что мне даже не пришлось нарушать слово, — Клаус самодовольно улыбнулся, — Я как всегда всех победил. Ками чуть склонила голову, вновь откинувшись на спинку кресла: — Если ты закончил, позволишь мне подвести итог как специалисту? — Я весь внимание, дорогуша. — У тебя просто патологический зашкаливающий страх одиночества, который привили твои родители, когда отказались от тебя, посчитав чудовищем. Твои братья и сестра сдерживали этот страх, помогая справиться с жестокостью, проявленной матерью и отцом. Именно поэтому ты так отчаянно боялся отпустить их от себя, так злился, когда они пытались жить своей жизнью или делали что-то выходящее из-под твоего контроля. В истории, которую ты мне рассказал, произошло нечто ужасное, потому что вернув себе желанную силу, ты потерял всю свою семью и остался один в мире, где тебя все презирали и ненавидели. И я думаю, вместо долгожданного удовлетворения, ты испытал отчаяние и боль от содеянного. С каждым словом Камиллы улыбка сползала с лица первородного. Сжатый в руке бокал виски противно хрустнул под его пальцами: — Единственное, что я тогда почувствовал к своей так называемой семье — это злобу и разочарование. Если моей сестре угодно было из столетия в столетие менять меня на смазливых кавалеров, а брат продался кучке малолетних идиотов, задумавших меня убить, то лучше бы им было оставаться в гробах и дальше. Что до ненависти — за тысячу лет я к ней успел привыкнуть. — И, тем не менее, тебе вряд ли это нравится. Ты сам только что сказал, как впечатлила тебя забота друзей о той девушке. Каждому нужен кто-то, кто будет за него бороться. — А я нашел способ защитить себя даже без своих ненадежных родственников. Кровь Елены Гилберт дала мне возможность создавать себе подобных. Я смог обращать оборотней в гибридов с ее помощью — сильных, верных мне, избавленных от проклятья луны. Они подчинялись мне полностью и умерли бы за меня, если бы я им приказал. Ками покачала головой, выказывая несвойственное психотерапевту недоумение: — Ты решил заменить семью армией рабов? — Я дал им свободу от превращений, потребовав преданности. Поверь мне, это был достойный обмен. Ломать кости каждое полнолуние и бегать по лесу как безумный, раздирая каждого, кто попадется тебе на пути не самое приятное времяпровождение. На их беду они оказались неблагодарными тварями, решили выйти из-под моего контроля, разорвать связь, которая ими управляла. И больше всех здесь постарался мой первый, неудавшийся эксперимент. Волчонок Тайлер Локвуд, — при упоминании своего врага древний кинул на Камиллу взгляд, заставивший ее кожу покрыться мурашками, — У него были причины меня ненавидеть, но он сам виноват. Не надо было меня злить. — Что ты ему сделал? — Лишил его свободы воли, утопил в фонтане его мать, переспал с его девчонкой. Ну и конечно пришлось убить всех его друзей-гибридов. Мне не нужны непокорные. Впрочем, его жалкую жизнь я сохранил, чтобы он каждый день вспоминал меня и трясся от страха. Ками поежилась, будто ее пронизывал холод, исходящий от каждого слова первородного. Ей действительно стало жутко: — Клаус, ты… — Чудовище, — подсказал его глухой, вибрирующий плохо скрываемым раздражением, голос. — Ты подтверждаешь мои слова о том, что твоими поступками движет страх одиночества, — проигнорировала его слова девушка, — Теперь мне стало окончательно понятно за что ты взъелся на Марселя, когда вернулся в город. Он смог добиться того, чего за тысячу лет не получилось у тебя. Древний со всей силы швырнул об стол бокал, который только что держал в руке. Осколки со звоном рассыпались по его стеклянной поверхности, заставляя Ками отпрянуть. — Не говори мне о Марселе! — рявкнул гибрид, — Его предательство стоило мне дороже, чем все предыдущие, оно было больнее, невыносимее. Я спас его от побоев и унижений, я его вырастил, дал ему новую жизнь, считал своим другом, а он всадил мне нож в спину. — Марсель тебя не предавал… — Тебе напомнить, что он сделал? — Клауса окатила новая волна гнева, — Он помог Ребекке натравить на меня Майкла, он отобрал мой город, стал королем, занял мое место. — Он этого не делал, — Камилле также пришлось повысить голос, — Ты уехал из Нового Орлеана, считая его погибшим, и он просто не бросил начатое вами дело. Вы не виделись сотню лет и за это время он смог покорить город не силой, как это делал ты, а любовью и уважением своих людей. Их не надо было заставлять, как созданных тобой гибридов, они и без того были готовы умирать за него. Потому ты так бесишься. Но Марсель — твое творение, ты воспитал его замечательным человеком, дал все хорошее, что есть в тебе и ты должен им гордиться, а не презирать. — Ками перевела дух, понимая, что состояние древнего напоминает сейчас вот-вот готовый разразиться вулкан, — Клаус, если ты хочешь выбраться из ловушки, в которую сам себя загонял на протяжении тысячелетия, первый шаг — это простить Марселя, потому что он тот, кто любил тебя и уважал таким, какой ты есть. Не спорю, он виноват перед тобой, но стоит попытаться его понять и дать ему возможность снова стать твоим другом. Каждый имеет право на второй шанс. Ответом ей послужило с грохотом отодвигаемое кресло, на котором только что сидел первородный. Оно чудом не повторило судьбу разбившегося несколько минут назад бокала. — Ты его защищаешь, потому что он был твоим любовником, — Клаус метался по гостиной и уже не пытался сдерживать душившую его злость, — Чем он тебя покорил? Обходительностью, красноречием, галантностью? То, что тебя так зацепило, он почерпнул не у меня, Камилл, а у Элайджи. Я научил его только жестокости и безжалостности к врагам. И этот урок он прекрасно усвоил, поверь мне, — выплюнул последние слова сквозь зубы, — И даже не пытайся нас помирить. Марсель трус и предатель и получит то, что заслуживает. — Клаус, ты сам решил, что тебе нужна помощь профессионала. Если ты хочешь, чтобы я тебе помогла, тебе стоит хотя бы иногда смотреть на вещи со стороны, а не только через пелену своей ненависти и гнева. — Если твоя помощь сводится к тому, чтобы мне перечить, то тебе и вправду лучше молчать! Ками примирительно воздела руки, встала с места: — Прекрасно, раз я тебе больше не нужна, то я, пожалуй, пойду спать, потому что уже три часа ночи, два из которых я слушаю бесконечный рассказ о том, какие все вокруг тебя подлецы и предатели. Если хочешь, могу оставить тебе свою фотографию, продолжишь изливать душу ей. Какая разница, раз ты все равно не желаешь никого слышать кроме себя. Она повернулась к выходу с намерением уйти из комнаты, но тут же была прижата к стене его тяжелым, разгоряченным алкоголем и яростью телом: — Ты сама согласилась на эту роль, — прошипел он ей в губы, — Ты знала, чего это будет тебе стоить. — Да, знала, — она попробовала отстраниться, насколько позволяли тиски его рук, — Но уж лучше ты выплеснешь свой гнев на меня, чем пойдешь крушить все вокруг. Меня ты хотя бы не тронешь. — И почему ты в этом так уверена? — его ладонь переместилась ей на шею, горящий волчий взгляд не предвещал ничего хорошего. — Ты не убьешь меня, Клаус, — тихо, но твердо произнесла девушка, несмотря на то, что ей стало трудно дышать, — Пожалуйста, успокойся. Камилла собрала всю волю в кулак, знала, что он слышит ее сердце, которому нельзя было позволить биться слишком часто, и прекрасно понимала, чем рискует. Но его пальцы, сжимавшее ее горло едва уловимо дрогнули, что означало — еще несколько секунд и он сдастся. Первородный опустил руку, затем отстранился от нее на шаг, глядя себе под ноги. — Думаю, на сегодня психоанализа достаточно, — мрачно бросил он, снимая со спинки кресла свою куртку и не оборачиваясь направился к выходу. — Клаус! — Ками догнала его у самой двери, тронула за плечо, заставляя посмотреть на себя. Несколько секунд древний скользил взглядом по ее лицу, затем легонько коснулся щеки, знакомым жестом проведя ладонью вниз, к шее: — Спокойной ночи, Камилл, — прошептал он чуть слышно и в мгновение ока растворился в темноте.