Не оставляй меня.

– Так, дегенераты, – Артём Петрович, пребывая в хорошем расположении духа после двухнедельного внепланового отдыха, отправил на место ещё одного незадачливого ученика, – готовы тряхнуть стариной и вспомнить программу восьмого класса? Под наше дружное недовольное жужжание он прошёл в конец класса к старым шкафам, стоящим тут со времён диплодоков и напоминающим не типичные шкафы, а запылённые гробы, и выудил из одного такого "гроба" толстенный учебник по геометрии доисторических времён. Праведные возмущения с последней парты "Какая геометрия в начале четверти? Какая геометрия, когда за окном ледниковый период? Тут мир спасать надо!" он не услышал. Или сделал вид, что не услышал. На улице действительно стоял жуткий дубак. Если уже года три народ негодовал, где настоящая зима, где снежок, где сугробчики, то в этот раз проклятий в спины метеоцентру, сочинской олимпиаде и разгоняющим облака летательным аппаратам стало в два раза больше, но повод поменялся. После первых лютых морозов люди разделились строго на две группы: те, кто пытались не околеть на улицах Москвы и при виде очереди на улице, состоящей больше, чем из четырёх человек, за горячим чаем падали в обморок, и те, кто ходил в тонких капроновых колготках, кедах и без шапок. Их объединяла одна общая проблема – мёрзли действительно все. Даже те, кто специально ходил в капроновых колготках. Люди старшего поколения сидели дома и, вздыхая, вспоминали тридцатиградусные морозы, бушующие в далёкое советское время, и рассказывали своим внукам:"Вот когда я была маленькая...". Да, сейчас было именно то подходящее время, когда можно было сесть около кресла с замотанной в пледы бабушкой и слушать её рассказы о "далеком советском времени", но школы, видимо, так не считали. Да и вообще, мне кажется, так считали очень немногие. Потому что просыпались все рано, пошатываясь и утирая рукавом свитера слюни на всю щеку, шли завтракать, с таким же видом умирающего разлагающегося вепря плелись чистить зубы и одеваться, а потом в темпе медленной улитки под чудесные звуки оперы "Утренняя Москва" разъезжались и разбредались по местам работы. Я относилась к группе людей, стоящих по всей России околевшими статуями. Несмотря на майку, кофту, свитер, тёплые колготки, легинсы, джинсы, теплейшую зимнюю куртку, в которой мог бы выжить небольшой мамонт, две пары шерстяных носков и зимние сапоги на два размера больше, я замерзала ещё до того, как переходила дорогу. Перекрытое на два рабочих дня метро только удваивало мои шансы стоять в музее ледяных скульптур и как минимум утраивало желание убивать все, что движется. Даже шутить про то, что не двигалось, то я двигала и убивала, мне было холодно. Никита же, засранец, был холодолюбивым, сволочь. Он, скотина вечно холодная, вот уже неделю как подходил, чтоб его, ко мне сзади и прижимался своими верхними ледяными, жутко ледяными конечностями к моей шее. Вопль, который я поднимала, был слышен в далеких жарких Гаграх и воспринимался, как голодный рёв гиен в горах. Этот коварный малый никогда не мёрз. Ни-ког-да. Я могла отморозить себе все тело, гуляя минут двадцать, а он преспокойненько надевал майку, свитер, куртку, одну (!) пару носков, рваные (!!) джинсы и кроссовки (!!!). И он, чтоб его две тыщи раз, не замерзал. Ему, видите ли, было тепло. Поэтому, гуляя по центру Москвы, мы вызывали у прохожих смешанные чувства. – Никитина, не висни, выходи на связь, – Артём Петрович постучал костяшками пальцев по моей парте, – опять заледенела девочка. Одноклассники хихикнули и успокоились. Всех больше беспокоил хороший настрой математика. После конца первого урока нас выпустили в коридор погреться. Но у меня были дела поважнее. После долгого отсутствия вернулась Леська. Она похудела, немножко побледнела, но в целом была более-менее презентабельной. Поэтому, увидев её довольный вид, я быстренько выдернула её из общества нашего отличника Глеба, утащила в дальний конец коридора и потребовала рецепт диеты, на которой она сидела. – Слезы, сопли, температура под сорок, львиная доза нурофена... – начала перечислять Леська, явно описывая свой грипп вперемешку с аллергией. – Ладно, рассказывай, почему ты пропала надолго, что там у тебя произошло. – Ну, я же говорю, сопли, нурофен... Хитрые глаза говорили сами за себя. – Кто он? – я еле удержалась от шутки про повторение. – Догадайся, – глаза Соколовой задорно блеснули, заставляя меня всерьёз задумываться о её некогда большой тяге к токсичным веществам, в основном, к мышьяку. Я думала секунд десять, пока меня не осенило. – Глеб, что ли? Соколова кивнула, явно дожидаясь реакции. Нет, ничего против Глеба я не имела. Порядочный человек, не курит, не пьёт, из хорошей семьи, отличник, спортсмен, староста нашей буйной компании, любимец учителей. К тому же, первый красавец на селе, за котором ухлёстывала женская половина школы. Но не слишком ли он хорош для Соколовой? Её "Андрюша" был похож на Глеба. Высокий, накаченный, очень тихий, спокойный, даже скромный, но он был просто другим. Совершенно другим человеком, который с пятого класса был с Соколовой. То, что он переспал с Принцесской, честно говоря, было мало похоже на правду, это я поняла, когда прошла волна недоумения. "Андрюша" всегда был постоянным. И как теперь ей все этом сказать? Но Соколова, видя моё замешательство, решила взять ситуацию под свой контроль и, проглатывая буквы, слоги и даже целые слова, стала рассказывать, как Глеб первый раз написал ей, спросил о самочувствии и о причине отсутствия в школе, как они долго болтали о фильмах, книгах, путешествиях, как он даже один раз пригласил её погулять... И я, с трудом успевая переваривать всю свалившуюся информацию, понимала, что моя лучшая подруга Соколова начинает очень быстро влюбляться в человека, который не будет её любить так, как "Андрюша". На самом пике яркого монолога Соколовой, когда она уже начала описывать внутреннюю организацию Глеба, Артём Петрович позвал нас в класс. За последние пять минут, когда мы не виделись, он успел измениться. Волосы взъерошены, губы сжаты, вид растерянный – если бы не эта растерянность, я бы, несмотря на жуткое смущение, совершенно серьёзно заявила, что выглядит он очень сексуально, но природная чувствительность к плохим ситуациям подсказала, что произошло что-то очень нехорошее. – Значит так, к вам сейчас придёт Ольга Борисовна, мне надо срочно уйти. Дома повторите дискриминанты, дам контрольную на следующем уроке. Тут же поднялся шум на тему "Какие такие дискриминанты? Мы ничего такого не проходили!". Но я уже не участвовала в общем обсуждении домашнего задания. Меня не затрагивала ни заигрывающая Соколова, ни открытая улыбка отличника, отданная моей подруге, ни прожигающий спину взгляд Макса, ни такой же прожигающий взгляд "Андрюши". Артём Петрович, которого по времени я знала меньше, чем окружающих меня людей, на данный момент единственный, кто был мне интересен. Он посмотрел на меня, еле видно кивнул головой и под дружное "До завтра, Артём Петрович!" скрылся за дверью. Подождав полминуты, я рванула вслед за ним, никто на меня даже не обратил внимание. Артём Петрович был уже на первом этаже, надевал пальто и вот-вот собирался уйти. Поэтому, не задумываясь, я задала вопрос в лоб: – Что произошло? Он, видимо, знал, что я это у него спрошу, поэтому сразу подготовлено ответил: – Никитина, срочные дела, надо ехать. Я не решилась что-то ещё спрашивать, не хотелось навязываться, но поняла, что произошло что-то действительно очень нехорошее. Пожелав ему удачи, я скрепя сердце вернулась в класс, где все обсуждали последние новости нашей школы: ремонт второго этажа затянулся из-за рухнувшей стенки, первоклашка Саша вдобавок к расческе потеряла мобильник, информатик, сваливший три месяца назад в отпуск, женился... Впервые за долгое время мне было очень тяжело сидеть в обществе одноклассников. Бесило все: и Принцесска со свитой, и Макс, и воркующие Соколова с Глебом, и прочие формы жизни. И, главное, не поймёшь, то ли месячные скоро начнутся, то ли побочный эффект суровой зимы... Приехав домой с паршивым настроением после двух пересадок в метро и толкотни в автобусе с кучей школьников, я первым делом отправилась в душ, чтобы смыть с себя все это недовольство и некую злобу, а потом, чистенькая и повеселевшая, отправилась к Никите в комнату с банкой нутеллы и печеньем. – Никит, – я поскреблась в дверь комнаты, – к тебе можно? Сразу послышались шаги, и дверь открыл такой же чистенький, с мокрыми волосами и в очках Никита. – Проходи, водяной, – улыбнулся друг. Оба в халатах, мокрые, казалось бы, могло напрягать, но такое типичное для нас поведение напрягало не нас, а остальных. Некоторые принимали нас за пару, некоторые – за брата с сестрой, один раз даже за папу и дочь, но то, что мы просто друзья, не укладывалось в голове ни у одного человека. Я плюхнулась к нему на кровать и взяла с полки книжку. Никита сел за компьютер и начал что-то печатать с бешеной скоростью. Опять рефераты свои готовит, собирается в какую-то школу крутую поступать. Пока я проглатывала очередной приключенческий роман, Никита успел сходить на кухню и принести нам по кружке кофе. Потом также плюхнулся рядом со мной и стал есть печенье, обмакивая его в нутеллу. Из нас двоих он единственный, кто её любит. Мы, наверное, пролежали так минуты две, пока Никита не вздохнул, отложив упаковку с печеньем, бесцеремонно взял мою книгу, привлекая моё внимание, и положил её рядом с собой. Это могло означать только одно – предстоит серьёзный разговор. – Сант, послушай, ты знакома с тем человеком, который мимо того кафе проходил, в который мы с тобой сидели? Кипяток ничто по сравнению с этими словами. Так неуютно мне не было давно. – Допустим, – я постаралась произнести это так, чтобы Никита не услышал, как трясётся у меня голос. – Ты знакома с ним близко? А, нет, этот вопрос был ещё более "лобовым". – Допустим. – Насколько близко? Я с непониманием посмотрела на Никиту. Неужели он подумал, что я и Артём Петрович... Возмущаться было глупо, да и на меня не похоже. – Он мой учитель. Я обожала Никиту за способность разруливать любую ситуацию, но, все больше убеждаясь на личном опыте, я также знала, что если ему нужна информация, он её получит. И никакие преграды в виде дружеских, любовных или плотских отношений его не волнуют. По подозрительному хмыканью я поняла, что он что-то задумал. Что-то, что я вряд ли оценю по достоинству. Но, понимая, что сейчас он как раз скажет, что задумал, я все равно взяла кружку с кофе и сделала глоток. – Я в вашу школу перехожу. В твой класс, точнее. В следующее мгновение весь кофе, который был у меня во рту, оказался на моем синем халате и синем халате друга. Тот понимающе кивнул. – Да, именно так. Я зашлась в сильном приступе кашля, не веря своим ушам. Эта дылда будет учиться в моей школе. В моем классе. И, возможно, даже сидеть рядом будет. Твою ж... – Очнись, чучело, я ещё не закончил. Я истерично рассмеялась. – Ой, не-е, не-е-е, спасибо, достаточно уже. – Я буду твоим личным телохранителем. – О, Боже. – Буду за тобой следить постоянно. – Маньяк фигов. – Буду следить за твоими друзьями. – Друзей побереги, хотя бы. – Я буду знать о тебе все! – Ой, все! Идеальное завершение серьёзного разговора. Мы оба рассмеялись. Но на самом деле мне было не до шуток. Никита слишком хорошо знал меня, видел практически насквозь и легко мог понять, что у меня дружба с учителем. Неформальная дружба. Он, конечно же, сразу скажет мне, что все видит, но это будет нашей тайной. Он не выдаст меня... да и кому выдавать-то? Ну, дружу и дружу, что тут такого?.. ой, кого я обманываю. – Не висни, давай смотреть сериальчики. Почему у меня нет такой же суперспособности, как и у Никиты? Я бы сама в себе там все разруливала... А поздним вечером произошло неожиданное. Мне позвонил бывший парень Соколовой. Я даже растерялась, мой номер у него был давно, но звонил он мне только один раз, когда мы все трое разбрелись по выставке и надо было друг друг найти. Поэтому, с огромным любопытством, я ответила на звонок. – При... – Что происходит с Лесей? Вот так сразу прямо. Не ожидала от скромного "Андрюши". Хватит уж с меня на сегодня этих прямых вопросов. – Да ничего, живёт себе спокойненько, – я постаралась как можно нейтральнее ответить, чтобы потянуть время, хотя понимала, к чему он клонит. Потянуть время мне не дали. Второй вопрос прилетел мне точно в лоб. – Что у неё с этим упырем? Я решила для порядка обидеться за отличника-Глеба, который все-таки не раз защищал меня перед разозлённой географичкой. – Он не упырь, а Глеб, а вот... – Меня не интересует его имя, – нагло прервали меня, – что у них происходит? – Да ничего у них не происходит. – Санта, я же вижу все. Почему она так себя ведёт? Ну, тут я уже не могла припираться. – Ты переспал с её злейшим врагом. Подумай сам. На другом конце провода было тихо. И я уже даже пожалела, что так сразу сама в лоб сказала, как Андрей, который всегда был для меня приятным человеком, идеалом молодого человека Леськи и вообще близким человеком, что уж говорить, который в какой-то момент изменил моей подруге с некрасивой, даже уродливой бабой с замазанным целиком тональным кремом лицом, которая уже явно думала о силиконе, очень тихо сказал: – Я не спал ни с кем.