Не оставляй меня.

Просидев дома долгие две недели и мучая Никиту требованиями рассказать, как проходят весёлые школьные деньки, черепашьим шагом, пошатываясь после долгого лежания в постели, под испепеляющим взглядом друга я таки добралась до обители знаний. Школы, то есть. Школа встретила меня громким воплем, от которого закладывало уши. "Экзамены!" – вопили выпускники девятых классов. Одиннадцатиклассники молчали в тряпочку, боясь сглазить. После жуткого разноса по поводу успеваемости, который я вовремя пропустила, из школы чуть не отчислили половину моего класса. Забыв о правилах этикета, нравственности и прочих правилах поведения, мы сидели на ступеньках и горевали. Не то чтобы это было впервые, да и все-таки не настолько сильно, чтобы убиваться из-за этого, но почему-то последние несколько месяцев школьной учебы хотелось провести в спокойной обстановке, не обращая внимания даже на предстоящие экзамены. Школу любили. Более того, школу любили все. Для кого-то это место стало любимым благодаря регулярным встречам с друзьями, кто-то даже мог бы похвастаться приобретёнными знаниями, которыми можно блеснуть в умном разговоре. Лично я в школу ходила не с огромным удовольствием, но, во всяком случае, здесь меня воспитывали, направляли мои знания в правильное русло и поддерживали. А теперь... что будет? И я ужаснулась. Никогда ещё я не задавала себе такие вопросы. Ни разу. Но, видимо, думать об этом я буду позже, потому что с диким визгом на мне повисла Леська, которая тайно таскала все две недели заначки в виде шоколадок и прочих радостей жизни. Никита сам во время болезни придерживался более строгих правил питания, пытаясь приучить и меня, но уже после первого триумфального выхода на улицу закупался всем самым вкусным. На мой вопрос "Зачем ты меня мучаешь?" он ответил коротко и по делу: "Вот откинешь коньки, а мне тебя прикрывать!" – Сантушка, как же я соску-училась, – рыжая бестия раскачивала меня из стороны в сторону, как будто я большая тряпичная кукла. – Н-да-а, – протянул Никита, – две недели не виделись, а уже готовы друг друга поубивать от любви. Мы с Леськой хихикнули, вспомнив, как буквально три дня назад я прятала подругу за шторкой, пока Никита пытался померить температуру и напоить какой-то гадостью. – Ты не представляешь, какая у меня новость! Так-с, это надолго. Утянув меня за собой на последний этаж, Леська плюхнулась на мягкие диванчики и приготовилась рассказывать. - Помнишь, я тебе говорила о нашем с Глебом почти-походе в музей? История о том, как отличник Глеб пригласил "пытающуюся подготовиться к экзаменам" Леську погулять, вызывала во мне мало эмоций, но настороженность, которая присутствовала с первых же восторженных вздохов подруги о Глебе, стала проявляться сильнее. Дело обстояло очень просто: не так давно Леська общалась с Глебом. Рассказывала вешала лапшу на уши, как сильно любит творчество импрессионистов, конкретно художников. Подруга, открыв все книги с одним только упоминанием имён импрессионистов, взахлёб читала целые абзацы, написанные сугубо художественным языком. Тут Глеб предложил сходить в ближайшее время на выставку картин импрессионистов, и подруга, пытаясь не сорваться на восхищенный писк, с радостью согласилась. Оставалось только подробнейшим образом изучить импрессионизм, запомнить хотя бы десяток фамилий людей, так или иначе связанных с этим художественным течением, и научиться говорить красивым языком без использования подручной литературы и интернета. Всего-то. Но планы барышни очень быстро изменились. Вместо того, чтобы ходить с красивым одноклассником по не менее красивому музею, пытаться вникнуть хоть в одно слово, которое он говорит, Леська свалилась с высокой температурой, проклиная меня всеми известными и неизвестными словами. Оказалось, подруга не подхватила у меня никакой болезни, а просто просидела всю ночь за изучением импрессионизма на сквозняке и простудилась. Но простудилась сильно. – ... ну так вот, я иду с ним завтра на пруд, посмотрим на лебедей, которых завезли к нам из Чехии. Я, наверное, слишком глупо на неё посмотрела, поэтому меня сразу вычислили: – Опять прослушала? Я согласно кивнула, обещая, что прослушаю эту историю заново во всех подробностях, но позже. – В общем, так. А-а-а, ещё одна новость. Наш математик встречаться начал. Пришла вчера какая-то девушка, кажется, они с Темой ещё вместе из школы выходили... И больше я не слышала ничего. Ничего-ничего. Как будто вакуум. Он. С другой. А как же... мы? Ох... Развернувшись на пятках, игнорируя вопрос подруги "Куда уходишь?", я четким шагом спустилась, дошла до кабинета математики, без стука открыла дверь и, подойдя вплотную к математику, который в шоке сидел за столом, не здороваясь, сказала: – Здравствуйте, Артём Петрович. Отпустите меня, пожалуйста, домой, мне нехорошо. Математик попытался что-то сказать, но даже не стал спорить, молча написал на листочке просьбу отпустить с оставшихся уроков и отпустил. Я так же молча, не прощаясь, покинула кабинет математики. Главное, дойти... главное, дойти до дома...

***

Первым, что я увидела, открыв глаза, был потолок. Обычный голый белый потолок. Все тело ныло, глаза болели. Кажется, я плакала. Потихонечку все встало на свои места. Воспоминания вернулись, а вместе с ними и душащее чувство. Я оказалась в комнате Никиты. Самого хозяина комнаты не было, но, судя по ярко-оранжево-розовому небу, было примерно пять-шесть часов. Наверное, сидит где-нибудь внизу. Вставать не хотелось. Уютная Никитина кровать буквально засасывала человека в себя. Пустота. Я никогда не чувствовала себя такой опустошённой. Тишина, которая окружала меня, не приносила удовольствия, но была сейчас жизненно важна. Я задыхалась. Тихие шаги по направлению к комнате помогли мне очнуться. Дверь открылась, на пороге появился Никита. Растрёпанный, в домашнем халате, с чашкой в руках. – Я тебе чай принёс, попей. Я повернула голову, посмотрела на него и перевернулась на другой бок. Не могу пить. – Спасибо, я попозже выпью. Никита простоял ещё секунд пять, поставил кружку на стол, подошёл к кровати, лёг и обнял меня. Такой тёплый... уютный... – Сантушка, ты самый солнечный человечек, которого я знаю. Все у тебя будет хорошо. И я заплакала. Все будет хорошо, но... но... не сейчас. Никита накрыл нас одеялом и начал гладить по волосам, напевая какую-то колыбельную, чтобы успокоить. Это действовало, но не спасало от внутренней борьбы с собой. – Сант, не плачь. Я с тобой. Успокоилась я не скоро, но, повернувшись к Никите, встретилась с его шоколадными глазами. Постаралась изобразить улыбку на лице, чтобы он не беспокоился, Никита улыбнулся в ответ. Последнее, что помню перед глубоким сном, это тёплые объятия и еле-еле уловимое прикосновение к губам...

***

Хорошее утро начинается не в двенадцать, а с хорошего настроения. Проснувшись, я в первую очередь посмотрела в зеркало, ужаснувшись внешнему виду. Опухшие глаза, нос, растрепанные волосы, след от подушки на всю щеку — одним словом, красавица. Спускаясь на первый этаж, столкнулась с Никитой, который, между прочим, выглядел не лучше. – Доброе, – сонно улыбнулась я. – И тебе того же, - ответил Никита, который, судя по испуганным глазам, что-то натворил, но не хочет признаваться, что именно. Со страшным подозрением я обшарила все уголки дома, проверила целостность съедобных заначек, но ничего не нашла. Свалив все на развившуюся из-за неправильного образа жизни паранойю, пошла есть. Воскресенье. Хороший день. Надо что-нибудь запланировать для поднятия духа. Выползая из ванны, заметила вибрирующий мобильник на столе, подошла и сдулась. Звонил Артём Петрович. Подождала, когда он перестанет звонить, и отложила мобильник. Совесть, вечно не дремлющая женщина, подкинула идею — а вдруг он звонит по делу, по школьному делу. "Он же все-таки твой учитель!" - начала давить бесстыжая совесть. Решила написать сообщение от греха подальше. "Здравствуйте, Артём Петрович! Извините, пожалуйста, не могу сейчас говорить." Ответ пришёл следом за отправленным письмом. "Никитина, нам надо поговорить." "Срочно?" "Срочно. Можешь подойти в парк через полчаса?" "Да." "Тогда до встречи." Он мой учитель, он просто хочет обсудить какие-нибудь школьные моменты. А как может быть по-другому? Успокаивала я себя долго. Успокаивала ещё тогда, когда он уже подходил к парку. – Здравствуйте, Артём Петро... – Ты какого черта не брала вчера телефон? Так-с, что-то новенькое. – А такого черта, Артём Петрович, что вчера я плохо себя чувствовала и физически не могла подойти к... – Не вешай мне лапшу на уши, – он был жестким. – Кто бы говорил. Сам встречается и лезет целоваться к малолеткам. Видеть тебя не хочу. Резко развернувшись, я уже собралась покинуть парк и отправиться в магазин за мороженым, а потом домой, проводить время с другом, но была утянута в какой-то узкий двор, в котором с трудом помещалось как раз два человека. – Кто тебе сказал эту ерунду? – Артём Петрович говорил очень чётко и смотрел мне в глаза. – Какая разница? – А такая, Никитина, что я хочу знать имя человека, который сказал тебе эту дребедень. – Нет. Его губы буквально впились в мои, а руки, до этого опираясь на стену дома над головой, сжали мои руки. Но в этот раз я не чувствовала ничего, кроме отвращения. Залепив с размаха пощёчину, я юркнула в проем между ним и домом, бросив напоследок: – Да пошёл ты нахер! И убежала. Никита, встретив меня в своей комнате, куда я ворвалась, вопросительно поднял бровь, обратив внимание на размазанную помаду, которой я воспользовалась впервые, и для того, чтобы взрослее выглядишь не только для окружающих, но и для себя. - Куда ты ходила? Ещё один допрос. Я не выдержу. – Никит, мне надо было встретиться с одним человеком. – С каким человеком? – Ну-у... это уже неважно, наверное. Никита, который до этого сидел на краюшке кровати, бросил взгляд на мою развалившуюся тушку и прилег рядом. – Слушай, ты можешь не рассказывать, если тебя это беспокоит... – он заметно напрягся. – Ну что ты, я расскажу, но позже, ладно? – задумчивый Никита - не самое лучшее зрелище. Как же с ним спокойно... обнимает... Я прикрыла глаза, получая удовольствие от того, как Никита гладит по волосам.

***

В полудреме я плохо различала слова, которые мне шептал мой друг, по многим причинам. Одна из которых - тот поцелуй в узком дворике. А точнее, я пыталась вспомнить, почему же я так быстро убежала, почему я с ним не поговорила нормально, что-то меня оттолкнуло. А потом я поняла. Артём Петрович... его запаха жасмина не было.