Не оставляй меня.

– Са-антушка, пожа-алуйста! Соколова, кажется, была готова встать на колени. Слащаво извращая моё имя, подруга была в нескольких шагах от, предположительно, долгой и мучительной смерти. – Я прошу тебя! Терпение уже было на грани. – Я правда-правда буду очень аккуратной! И, в конце концов, это же Глеб! Аргумент "это же Глеб" сработал, как Соколова и хотела. Вдобавок ко всему, на меня умоляюще уставились два больших миндальных глаза. Все же не так плохо, да? – Ладно. Рыжее чудо радостно взвизгнуло и повисло на мне. Подруга всегда умело удивляла меня. Люди тянулись к Соколовой, излучающей море позитива. Невероятная чуткость помогала ей в самых сложных ситуациях. Леська была тем самым человеком, который жертвовал собой ради других. Душа компании – она возилось с забитой, уставшей мной. Почему? Сложно сказать. Соколова, лёжа на кровати, с нездоровым воодушевлением рассматривала записку, полученную от Глеба. Он предлагал встретиться ночью, чтобы посмотреть на метеорит, который пролетает над Землёй раз в тысячу лет. Для того, чтобы попасть в центр города на высотку, Леське нужно было придумать хорошее оправдание, почему у себя дома она ночевать не будет. Ну, а дальше Соколову, наверное, ударили по голове чем-то тяжёлым. Железобетонной трубой, к примеру. Идея была довольно проста: Соколова отпрашивается у родителей ко мне на ночёвку, а сама идёт смотреть на летящий в вакууме кусок планеты. Пока меня уговаривали стать соучастником операции, в руке сами по себе успели сломаться четыре карандаша. Не только потому, что эта затея мне категорически не нравилась. Ко всем прочим неприятностям прибавился дополнительный по математике в тот же день, что и Леськино свидание под звёздами. Хорошо ещё, что мама уезжала в Милан на неделю. Никита уже с блеском в глазах придумывал план отдыха на ближайшие семь дней. Соколова встала с кровати и на цыпочках подошла к окну, чуть-чуть отдернув шторы и сев на подоконник, разглядывая открывавшиеся виды с последнего этажа новой квартиры. Уехать из старого дома оказалось проще, чем я думала. В какой-то момент пришло осознание, которого я ждала большую часть жизни: нужно оставить прошлое. Мне было необходимо двигаться дальше, как это было необходимо и маме, и Никите. И теперь, вдыхая новую жизнь, радуясь своей, такой важной, победе, я могла позволить себе хоть немного расслабиться. Присев на подоконник рядом с Соколовой, я, наверное, впервые обрела настоящее счастье за долгое-долгое время. Москва встречала рассвет. Чистое синее небо заставляло сердце биться чаще, упиваться его красотой. Середина мая выдалась тёплой. Утренние лучи солнца приятно щекотали кожу, заставляя улыбаться. Приятно, спокойно... Настенные часы, недовольно крякнув, пробили пять раз. И с каких пор я стала рано вставать? Леська к концу года стала часто ностальгировать и теперь оставалась у меня на ночь чуть ли не каждый день. Возможно, вот разгадка моих ранних подъемов. Соколова прикрыла глаза и еле заметно улыбнулась. Знает, когда я думаю о ней. Ранее утро и поздний вечер - два самых ценных момента в сутках, когда время как будто останавливается. Это два разных мира, два разных ритма жизни, которые в одном абсолютно похожи – свобода от времени. – С днем Рождения, Сан Саныч.

***

К концу школы не одна только Леська начала чересчур уж ностальгировать. – Сант, а ты помнишь, как мы с тобой оставались после уроков лепить снеговиков, чтобы они охраняли школу как солдаты? – двухметровый Коля из параллельного класса, с которым мы неплохо общались в начальной школе, вдруг поймал меня в коридоре во время перемены, вытащил из толпы пятиклассников, с которыми я удачно слилась, и, улыбаясь во все тридцать два зуба, громко смеялся на весь этаж, вспоминая наши детские развлечения. Учителя, стоявшие неподалёку, улыбались, завидев, наверное, самого громкого и весёлого ученика школы. Но один учитель не улыбался, наоборот, казалось, что он готов открутить голову держащему меня за руки Коле. Артем Петрович, как всегда хорошо одетый, привлекающий внимание почти каждого из присутствующих на этаже, сейчас закипал на глазах. Стоит сказать, что его выдержка поражала: едва заметно нахмуренные брови, сложенные руки выдавали его раздражение. Возможно, это видела только я. Возможно, он этого и добивался. Но, когда он вытащил мобильник из кармана брюк, я поняла, что нужно срочно бежать в класс. Попрощавшись с Колей, который на прощанье обнял меня, оторвав от пола сантиметров на тридцать, я рванула по лестнице вверх, добегая до нужного кабинета и хватая свой телефон, который брякнул уже в руках. "Никитина, здравствуй, приходи сегодня на дополнительные после уроков ко мне домой. А." Что могло быть хуже? Да ничего. После злосчастного урока двухнедельной давности внутри осталась пустота. Взамен бурным чувствам пришло равнодушие. Все должно было закончиться, даже не начавшись, и Артем Петрович, видимо, поддерживая мою точку зрения, позвонил в тот же вечер маме и сказал, что две недели не сможет заниматься со мной дополнительно. Но потом же экзамены, так что я решила, что все. Это было неожиданной концовкой этой истории, поэтому я, как полагается "удачливому" человеку, ждала непредвиденной ситуации. Вот и наступила она. В мой день Рождения. – Санта, я уже придумал план на вечер, пиши этому, своему, что не сможешь приехать, – Никита недовольно шипел мне на ухо на уроке физики, жертвуя не только свой успеваемостью, но и жизнью. – Ты с ума сошёл, это же учитель! – Ты не так давно говорила, что послала все дополнительные к чертям собачьим. – Нет, давно это было. Никита определенно не успевал придумывать ответ и записывать под диктовку конспекты по физике одновременно, поэтому шепнул, что скажет мне все дома, а сам, матерясь, принялся срисовывать круги с доски, которые выходили один другого кривее. Проклятье. Даже физика не может отвлечь.

***

Погода определенно зависела от моего настроения. Утренняя погода, сравнимая с лёгким бризом, переросла в штормик. Небольшой, но штормик. Стоя перед домом учителя, в совершенно мокрой джинсовке, в платье, в хлюпающих кроссовках, с потёкшее тушью, я проклинала этот день и все думала, бежать домой, сваливая все на испортившуюся вмиг погоду или все-таки войти? Но, как говорится, судьба отвернулась от меня окончательно и бесповоротно. Учитель, который внезапно появился из-за угла дома, только умножил желание убежать как можно дальше, но было уже поздно. – Никитина, живо в подъезд. Главное, просто дожить до конца дня. Всего-то. Забежав в подъезд, я убедилась, что учитель выглядел, ну, если не хуже меня, то уж точно не лучше. Закон подлости работает и на зонтиках. Как только на небе солнышко - все зонтики лежат в сумках, а как только идёт дождь - остаются дома. Артем Петрович вызвал лифт, который практически сразу приехал. Неловкость возрастала с каждой долей секунды. Остаться наедине с ним в лифте оказалось куда менее комфортно, чем в одной квартире. Кроссовки в полной тишине захлюпали. Учитель недовольно поморщился: – Ты их сушить будешь вечность. Проигнорировав едкий комментарий, я спокойно продолжила стоять как ни в чем не бывало. Артем Петрович, не дождавшись ответа, отвернулся. Молчание выглядело игрой, что невероятно бесило. Я хотела избавиться от этого человека, а он все продолжает преследовать меня. Оттаяла я только тогда, когда Стефан поставил мне передние лапы на плечи, чуть не опрокинув при этом, и радостно завилял хвостом. – Иди-иди, сейчас я тебя покормлю, – Артем Петрович сам улыбнулся, когда увидел своего друга. – Никитина, подожди секундочку, я принесу тебе одежду и полотенце, сходишь в душ. Видимо у меня все было написано на лице, потому что Артем Петрович рассмеялся. – Да расслабься ты. С последнего раза тут ничего не изменилось. Конечно, и чему я удивляюсь? – Ну, тут... футболка и штаны, только, боюсь, они тебе немножко велики будут, – Артем Петрович быстро вернулся и, смущённо улыбаясь, отдал аккуратно сложённую стопочку вещей. Слова "немножко" оказалось недостаточно. Футболка болталась на мне, как флаг на ветру, а штаны совсем спадали. Оставшись одна, я повернулась к зеркалу и немножко растерялась: синяки под глазами стали заметнее, взгляд убитый, да и чёрные разводы от туши только добавляли усталости. И как со мной люди разговаривали? Да, мне было очень тяжело тогда, ещё две недели назад, но все уже позади... да? После душа, взяв в руки футболку учителя, опешила. Та самая. В которой он меня целовал. Уставившись на футболку, я не сразу поняла, что так обжигает щеку. Обида захлестнула с головой. Как он вообще смеет напоминать об этом? Растирая слезы по всему лицу, я пыталась успокоиться. Какого черта он делает это?! Решили поиграть, Артем Петрович? Только без меня. Нацепив дрожащими пальцами футболку, я попыталась как-то завязать штаны, чтобы они не упали. Стыд, злость и обида выжигали в сердце дыру. – Никитина, все хорошо? Его голос выбил все желание держать видимость спокойствия весь вечер. – Да как ты смеешь спрашивать?! Я распахнула дверь, чуть не задев учителя, который вовремя отшатнулся к стене. Футболка висела колом, штаны валялись в дальнем углу ванной. Мы молчали. Артем Петрович ошарашенно смотрел в глаза, не смея опустить взгляд ниже. По его виду я понимала, что не просто застала его врасплох хотя бы тем, что была наполовину голая, но и он не ожидал от меня подобной выходки. Странно. Где моя хваленная сдержанность, когда она так нужна? Да пошло оно все к чертям собачьим. – Я повторю: как ты смеешь спрашивать меня о том, все ли в порядке? Как ты вообще смеешь считать, что можешь вот так в любой момент вернуться и думать, что я прибегу к тебе? Как ты смеешь говорить, что у тебя никого нет, а потом тебя видят с девушкой? Объясни, черт возьми, что ты хочешь от меня? Прекрати считать, что тебе все позволено! Прекрати! Теперь я чувствовала слезы не только физически. Они скатывались по щекам, оставляя кровавые следы на сердце. Дыхание сбилось, я чувствовала, как в глазах начинало двоиться от возрастающего напряжения, но меня уже было не остановить: – Почему ты преследуешь меня? Зачем используешь? Я тебе доверяла, я могла рассказать тебе все! Зачем ты... ты... Дрожащие колени все-таки подкосились. Сидя на полу, пытаясь сдержать накатившую истерику, пугаясь самой себя, я смотрела чётко перед собой. Не было никаких моральный сил, чтобы посмотреть этому человеку в глаза. Хваленое равнодушие. И не такое оно и непробиваемое. Стефан, прибежав с кухни, растерялся, увидев меня, развалившуюся на полу. Вильнув пару раз хвостом, он с ожиданием посмотрел на хозяина. Тот, в свою очередь, смотрел на меня, а потом медленно съехал по стене вниз. – Что же я натворил... Я подняла глаза. Артем Петрович сидел на полу, уткнувшись носом в колени. Эта поза была так неестественна для него, что высокий учитель теперь выглядел, как угловатый, съежившийся подросток. Или на самом деле так и есть? Он взъерошил волосы, приподнял голову так, что я видела только его глаза. Все те же синие глаза. Но что-то в них было не то, что-то изменилось. Появилась... грусть? Именно такая грусть, которая заставляет людей нервно сглатывать, теряться от неожиданности и пытаться исчезнуть от пронзительного взгляда. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Стало совсем неуютно, на момент стало понятно, что на самом деле учитель очень одинок. Это видно и по квартире, и по образу жизни, и по глазам, в которых в очередной раз я увидела боль. Практически ничего не знала о семье Артёма Петровича, но его самостоятельность указывала на то, что он мало от кого зависел. Артем Петрович встал, пошел на кухню. В полной тишине я смотрела ему вслед, не смея даже пошевельнуться. Что я чувствовала в тот момент? Страх. Неловкость. Я и не хотела, чтобы мы сейчас разговаривали. Но, пересиливая себя, почему-то встала и пошла за учителем. Чайник уже давно свистел, только сейчас его стало слышно, как будто я очнулась от какого-то сна. Очень неприятного, болезненного сна. Артем Петрович не спешил снимать чайник. Он остановился, все так же стоя ко мне спиной, но через несколько секунд встряхнул головой, избавляясь от остаточного забвения, и повернулся к плите. Оказывается, дымящийся ромашковый чай, разлитый по кружкам, может внушать и ужас, сковывая все тело. Как интересно, когда умиротворяющая вещь показывается в несколько другом обличии... или все-таки самовнушение? Я все так же стояла в дверном проеме, не в силах сделать хоть шаг. А вот Артем Петрович подошёл к окну, вытаскивая из заднего кармана джинсов пачку сигарет. Стоп. С каких пор он курит? На часах большая стрелка еле заметно приближалась к двенадцати, а маленькая - к пяти. Внутренний голосок, о котором я уже давно забыла, опять начал настойчиво твердить, что пора убираться отсюда, да и вообще, возвращаться в эту квартиру было глупым решением. Но у меня же не было выбора... да? Или он был. Точно. Выбор есть всегда. И как бы наши странные отношения в школе и в повседневной жизни — на сцене и за ней — не переплетались между собой до такой степени, что уже давно превратились в самый запутанный клубок, вариант был не один, я могла бы давным-давно покончить со всем этим сама. Но не стала. Сама себе устроила ловушку. Сама себя завела в неё. И не хотела ничего менять, потому что мне это нравилось. Как бы я себя не обманывала, что все это глупости, ошибка, мне нужно было его присутствие. Он мне нужен. Сейчас. Уже очень давно я перестала контролировать свои мысли и желания. Затуманенный разум давно запутался в том, чего хотел. Только прикоснувшись щекой к твёрдой спине Артёма Петровича, я осознала, что все это время мне хотелось всего-то почувствовать его тепло. В этот момент показалось, что я совсем маленькая, ещё меньше, чем есть на самом деле. Его дыхание на мгновение замерло. Это мгновение показалось вечностью. Прекрасно понимая, что это соприкосновение было нужно скорее мне, чем ему. И ему делала больно, а не себе, потому что как бы я не твердила, что хочу избавиться от навязчивого призрака минувших дней в лице своего учителя, мне было одиноко. Леся, моя замечательная Леся, была поддержкой в трудные моменты, но, как бы я её не любила, какие-то вещи все-таки не рассказала. Это моё одиночество являлось отражением одиночества Артёма Петровича, мне так казалось, поэтому-то я и не могла его оставить. Я почувствовала, что учитель снова начала дышать только тогда, когда сама вздохнула. Он взял меня за руку. Закрыв глаза, я начала смаковать новое чувство, которое пришло внезапно. Что-то знакомое... Нежность. Нежность была шёлковой, струилась по каждой клеточке тела и, казалось, очень приятно пахла. Жасмином. Учитель повернулся. – Никитина, у тебя телефон звонит, – его губ коснулась улыбка. Неужели я до сих пор не вышла из девичьего возраста, когда от одной только улыбки в животе активизируются бабочки? Подавляя неприлично яркий румянец на щеках и дрожь в конечностях, я побежала к сумке. Слишком неловко. – Алло? – Санта... помоги мне. Леська. Безумно напуганная Леська успела только произнести эти три слова и продиктовать адрес до того момента, как отключилась. Артём Петрович уже стоял передо мной. – Что случилось? – он стоял, облокотившись на шкаф, равнодушный, но в его глазах промелькнуло беспокойство. – Леська... она в беде, – я пыталась не показывать волнение, но с головой себя выдала, когда начала заикаться. Я уже натягивала кроссовки, как меня схватили за руку. – Успокойся, я поеду с тобой. – Не надо, я сама... – Никитина, сейчас мне наплевать на твои чувства, я еду с тобой. Он был совершенно серьёзен, и я не смела ему перечить. Пока мы ехали в машине, никто не произнёс ни слова, а когда подъехали к ночному клубу, я поняла, что романтическое свидание закончилось вовсе не на крыше высотки. Клуб представлял собой двухэтажный дом со светящейся вывеской "Платина". Около него стояла толпа людей, от которых веяло жеманностью и желанием. Два бугая при входе в клуб зорко следили за порядком (если в ночном клубе вообще возможен порядок). Из здания выходили неприлично громко смеющиеся девицы с бутылками в руках, выползали вдрызг пьяные парни, которые опустошали содержимое желудков в ближайших кустах. Стоящей рядом толпе становилось пусть и немного жутко, но это, видимо, не отменяло желания присоединиться к компании пьяных ребят. Это определенно не то место, где нам всем стоило бы находится. И уж тем более Леське. Я поспешно набрала ее номер. – Ты где? – Во второй кабинке. Здесь Глеб, он пытается ко мне забраться, – Леська уже ревела от страха. Пробормотав, что уже иду, я фальшиво-решительным шагом направилась ко входу в клуб, но меня задержали. – Куда собралась? Я сам ее вытащу оттуда. – Но... – Никитина, у тебя есть мозг? – Артём Петрович держал мое лицо, заглядывая в глаза, словно пытаясь что-то в них прочитать... или разглядеть отсутствующие извилины. – Ну... – Вот и я так думаю. Ты будешь сидеть в машине и ждать нас. Понятно? – Нет. Артём Петрович хмыкнул, видимо, совсем во мне разочаровавшись, но ничего не сказал, только взял меня за руку. – Ни с кем не разговаривать, ни у кого ничего не брать, ни к чему и ни к кому не прикасаться... – сыпал он направо и налево указаниями, пока предъявлял документы охранникам-бугаям. Уловив их неодобрительный взгляд на меня, он недовольно сказал: – Она со мной. Нам нужна ваша помощь. Внутри клуб был ещё омерзительнее, чем снаружи. Нет, там, конечно, была дорогая мебель, громкая музыка, огромное количество людей, которые веселились, но все это было фальшивым, деспотичным. Мы с Артёмом Петровичем почти ворвались в женский туалет. Совершенно пьяный Глеб стоял на шатающихся ногах с бутылкой в руках и глупо улыбался, стучась в дверь туалетной кабинки. – Открыва-ай! Это точно место не для нас. Где-то со стороны кабинок послышался сдавленный писк. – А-а-а, а вот и вы! – Глеб зашатался, допил содержимое бутылки, при этом половину пролив на себя, а потом кинул бутылку в дверь: – А мы тут общаемся. Артём Петрович, не долго думая, скрутил Глеба, при этом получив по лицу и по ноге. Обозлённый Глеб не захотел проигрывать, заехал учителю лбом в нос и вывернулся. – Открывай, дур-ра! – он ударил ногой в дверь, при этом почти упав от количества выпитого. Дверь крякнула и развалилась. Я увидела Соколову, которая пряталась в дальнем уголке кабинки. – Помогите! – я заорала во всю мощь своих лёгких, вцепившись в Глеба и не давая ему подойти к ревущей Леське. – Слезь с меня! – разозленный донельзя, он схватил с пола кусок разбитой бутылки и уже занёс руку для того, чтобы воткнуть мне его в спину, но его остановили. Артём Петрович вместе с бугаем повторно скрутили парня. Я сразу спрыгнула с Глеба и подбежала к Соколовой. Она была в ужасающем состоянии. Платье порвано в нескольких местах, тушь размазана по щекам, слезы льются рекой из глаз. Соколова стыдливо прикрывала обнаженные ноги оторванным куском подола от платья. Артём Петрович отдал мне ключи от машины и шепнул, чтобы мы его ждали там. Игнорируя любопытные взгляды, мы с горем пополам добрались до машины. Артём Петрович пришёл через десять минут и почти свалился в кресло, устало вздохнув. – Мы сейчас едем ко мне. Естественно, никто не сопротивлялся, его дом находился ближе всех. В полуобморочном состоянии мы добрались до квартиры. Стефан встретил нас с недоумением, но приставать не стал. Артём Петрович сразу выдал нам сменную одежду и отправил в ванную. В ванной Леська окончательно разревелась. – Я же доверяла ему! Он... он пригласил меня сначала смотреть на звёзды... а... а потом, когда мы встретились, он... он сказал, что пойдёт только в клуб... он же бы... был таким хорошим... – Леся, успокойся, завтра ты проснёшься и станет легче. – Я не хочу просыпаться! Я вообще ничего не хочу! Леська забивалась все дальше в угол, трясясь от ужаса. В этот момент в ванную зашёл хозяин квартиры. Молча взял полотенце у меня из рук, промочил его тёплой водой и аккуратно протер личико Соколовой. Она сразу посмотрела на него своими огромными глазами с удивлением и так же молча уткнулась мне в плечо. Только через полчаса мы совместными усилиями уложили ее спать на диван. – У вас... кровь. У учителя шла кровь из носа и была разбита скула. Огромный синяк уже расплылся на полщеки. Артём Петрович определенно страдал, но делал это молча. – Если ты позволишь мне показать свои слабости, я буду трактовать это не так, как тебе хочется, – он слегка улыбнулся, поморщившись от резкой боли. Я, припоминая, где у него лежит аптечка, принесла ее. – Никитина, пожалуйста, только не реви и не падай в обморок, ладно? Мне самому будет трудно обрабатывать себе боевые ранения, а потом ещё и откачивать тебя. Ватка, пропитанная перекисью водорода, дотронулась до скулы. Артём Петрович прошипел и открыл глаза. Самой моей большой ошибкой в этот вечер было посмотреть ему в эти глаза. Привычные ощущения: меня затягивало в них, засасывало. Я не испытывала больше каких-то особых чувств, особого трепета - так считала до того момента, как он улыбнулся. Сердце пропустило удар, щеки мгновенно залились алым румянцем, и мне казалось, что сейчас я действительно напоминаю самый спелый помидор, который буквально трескается на солнце. – Никитина, ты действительно очень красивая.

***

Бывают фразы, после который хочется просто спрятаться, чтобы никто не видел твоё смущение. Артём Петрович, видимо, думал так же. Нежно обнимая, он уткнулся носом мне в плечо. Рукой он гладил по спине, вроде как успокаивая меня, но я чувствовала, что он сам нервничает. А я расслаблялась, растворялась в объятиях и забывала обо всем. Он дернулся, когда я провела рукой по светлым волосам, и сильнее прижал меня к себе. Кажется, я не могу без него жить.