Не оставляй меня.

Только я шагнула в класс, как меня резко прижали к стене. Я рвано выдохнула. Артем Петрович смотрел на меня немигающим взглядом, разрушающим все надежды на спокойный разговор по делу, потому что вряд ли нормальные беседы начинаются с подобной сцены: лично я об этом ничего не знаю, только предполагаю. Его синие глаза гипнотизировали меня своим магическим цветом, а почти неслышное дыхание, касаясь кожи, заставляло меня замирать. Я была зажата между стенкой и учителем, лицо которого находилось непозволительно близко. И мне было по-настоящему страшно. – Никитина, – он тихо произнес, не отводя взгляд, – ты дура или притворяешься? Я сглотнула. – Ты понимаешь, чем может закончится эта история, если до директора дойдет, что будущая медалистка матерится? И ладно, до директора, что родители твои скажут, Никитина? Ну почему он такой правильный? Такой прям идеальный. Не кричит, спокойно разговаривает, только вот к стенке прижимает, но даже этот странный непристойный жест меня уже не удивляет, мне уже практически удобно. – А вы им не говорите, Артем Петрович, - уж не знаю, откуда у меня такая наглость появилась, но учитель улыбнулся. – Не скажу, Никитина, но буду следить за тобой. Чтобы ты еще чего-нибудь не натворила. – Да пожалуйста, – я фыркнула, - делайте, что хотите, Артем Петрович. Учитель продолжал смотреть на меня и еле-еле видно улыбаться, я же смотрела под ноги, не могла встречаться с ним взглядами. Молчание затянулось. Я уже собиралась попросить, чтобы он отпустил меня, а то мало ли зайдет кто-нибудь, а мы тут... кхем... Но он меня опередил. – Знаешь, Никитина, странная ты. Никогда не встречал подобных девушек. Я фыркнула еще раз и попыталась освободиться из плена учительских рук. – Ну простите, что такая ненормальная... – Да я не это имел ввиду, – перебил он меня, – то ты разговорчивая, не заткнешь, то молчишь, сидишь одна, в окно смотришь... или скромная ходишь, посмотрит кто-нибудь на тебя – ты глаза в пол, а потом посылаешь всех направо и налево... не пойму я тебя никак. Я прекратила свои попытки выбраться и отвернулась. А ведь он прав. Сколько раз за день у меня меняется настроение? Не сосчитать... – Ну простите, что у меня психика неустойч... – Никитина, – тонкими пальцами он аккуратно взял мой подбородок и повернул лицо к себе, заставляя посмотреть на него, я снова почувствовала себя совсем неуютно, словно на осмотре у врача, – перестань нести ересь, – меня мгновенно заколотило, и я не смогла сдержаться, я посмотрела ему в глаза. Именно в этот самый момент, когда главные герои замирают в неудобных и непристойных позах, они или целуются, или в помещение заходит посторонний, а дальше гениальный сюжет с убийством одного из главных героев, завершением любовных треугольников и прочей ереси. И я до последнего молилась о том, чтобы сюда кто-нибудь зашел, чтобы вся эта нелепая история закончилась побыстрее, чтобы из шкафа выскочила девушка с хлопушкой из кино и сказала бы "Снято!", включился бы свет, из громкоговорителя донесся бы голос режиссера, поздравляющего всех с отличным дублем... я была готова ко всему! – Никитина, я не знаю, чувствуешь ли ты это... – я как будто слышала его голос там, у себя внутри... – Не надо, – я прохрипела, еле-еле держась, чтобы не упасть, медленно закрыла глаза. В то же мгновение я почувствовала, что меня отпустили, ощущение свободного пространства немного отрезвило меня, но открывать глаза я не решалась. – Уходи. Не говоря ни слова, я подняла брошенную ранее сумку с пола, вышла из класса и тихо прикрыла за собой дверь. Мне надо было уйти. Я поступила правильно. Но… Уходи. Эта настолько знакомая интонация, настолько болезненная и отстраненная, вызвала во мне непрошеные воспоминания, от которых я пыталась избавиться на протяжении долгих восьми лет. Уходи. Сердце сжалось, и, стоя у стены, я чувствовала, что у человека за дверью точно такие же ощущения. Санта, уходи. Мне надо уйти, срочно. За дверью что-то упало. Уходи! Я медлила ровно две секунды, а потом поняла, что я просто не могу сейчас исчезнуть. Не сейчас. Я знаю, что он чувствовал. Мне знакомы эти чувства. Если я не смогла уберечь себя от этого, я не могу бросить человека, который чувствует то же самое. Это... невозможно. Собрав последние силы, я резко распахнула дверь и увидела, как Артем Петрович сидит на корточках и собирает с пола учебники. Его взгляд был пропитан болью, прежняя радость и какое-то спокойствие... они исчезли. – Никитина, уходи. Его голос, красивый глубокий голос, сейчас был хриплым, как будто он говорил через силу. Костяшки пальцев побелели. Синяя венка на шее пульсировала. Губы плотно сжаты. Нет, я не знала его. Вся эта некогда глупая детская игра оказалась жизнью. За эти недолгие несколько дней я все время представляла себе Артема Петровича, я постоянно думала о нем. Всего за несколько дней он занял все мысли в моей голове. Всего за несколько дней он изменил мое мировоззрение. Я не знала, каким образом я видела его так хорошо с моим ужасным зрением. Я видела его насквозь, я чувствовала его. Но я его не знала. И почему-то даже это не остановило меня. Эта жесткая реальность. Я сделала первый шаг к нему. Артем Петрович напрягся еще сильнее. – Никитина, уходи, я серьезно. Сердце пропустило удар. Меня тянуло к нему и отталкивало в той же мере. Я шагнула еще раз. – Никитина, не будь дурой. Уходи. Меня всю трясло. Я не хотела этого делать. Но почему я не могла остановиться? Еще один шаг. Я стояла практически вплотную к нему. Он молчал. Я не смотрела на Артема Петровича, мое внимание привлек дуб, стоящий во дворе школы. Красивый и могучий зеленый дуб. Я никогда не обращала внимание, насколько он высок. Длинные раскидистые ветки, как руки, вызывали чувство наполненности и восхищения. Еще зеленые листья еле заметно колыхались на ветру, а солнечные лучи так падали на дерево, что казалось, что это дуб светится, а листья купаются в золотых лучах. Кора дуба глубокого темно-коричневого цвета, уже начинавшая приобретать серебристый оттенок, покрылась зеленым мхом, в котором иногда копошились мелкие насекомые. Мне сразу показалось, что мы, как эти маленькие насекомые, копошимся, суетимся и не замечаем, как пролетает вся жизнь, а дуб – это наш дом, который всегда стоит спокойный и... – Никитина... Я посмотрела на Артема Петровича. Он уже поднялся и стоял практически вплотную. А меня уже не трясло. Кажется, я начинала понимать, что я тут делаю. – Никитина, если ты не хочешь, чтобы я сделал тебе больно – уйди. Я не знала Артема Петровича. Он не знал меня. Но я почему-то стояла, прижатая к стене, и смотрела ему в глаза. В любом другом случае, если бы я это вспомнила, то постучала бы себе сковородкой по голове или хорошенько бы врезала себе в живот, чтобы прийти в себя, но именно сейчас это выглядело так, как надо было - правильно. – Никитина, я последний раз прошу тебя – уходи. Его хриплый голос звенел у меня в ушах, я чувствовала, что начинаю терять сознание, начинаю падать, а сильные руки меня держат, не давая поцеловаться с полом. Я оказалась беспомощной, загнанной собой в свою же ловушку. Я и правда боялась всей этой мути, происходившей со мной и учителем уже несколько дней. Я не понимала ничего, что происходило в последнее время, и продолжала играть в "настоящую жизнь". А сейчас я и вправду с ней столкнулась и испугалась. Не знаю, было ли правильным мое решение, хорошенько обдуманное за несколько мгновений, но ровно через пару секунд я покинула аудиторию, оставив Артема Петровича одного.