Не оставляй меня.

– Санта, спускайся вниз, посмотри, кто приехал! Именно с этой фразы начался мой день. На пороге дома стоял высокий брюнет с шоколадными глазами и, по совместительству, мой лучший друг Никита, прилетевший несколько часов назад из Америки. Мама поспешила уйти на кухню. – Никитулечка! Я с визгом бросилась на друга, который не успел вовремя увернуться и теперь лежал на полу, хохоча. – Сантушка, убери с меня свою тушку, неловко же. – Ой, да ну, как будто кого-то это смущает. И мы уже засмеялись вместе. С Никитой мы познакомились через родителей еще на том приеме, когда оба прятались под столом и щипали подходящих за шампанским людей за ноги. Тогда еще нам сильно влетело от родителей, и мы подружились навсегда. Позже, когда мы немного подросли, родители Никиты решили переехать в Америку и взять с собой самого Никиту, но тот категорически отказывался и, в результате, сбежал прямо из аэропорта к нам. Так он у нас и остался жить на два года, пока его не заставили силой поехать учиться в Америку. Проучившись несколько лет в самой элитной школе Калифорнии, Никита благополучно свалил обратно домой. И вот, он лежит подо мной и пытается всеми силами не краснеть. Уж очень он стеснительный. Вдруг он резко перевернул меня на спину, подомнул под себя и навис, загадочно улыбаясь. Был стеснительным, точнее. Я немножко опешила от такого поворота событий и недоуменно подняла бровь. – Не, ну а что? Тебе можно, а мне нельзя? – он еще сильнее расплылся в довольной улыбке. – Мелкий извращенец, – захихикала я. – Ха, ты меня не знаешь, – в его глазах появились бесенята. Мы бы так и пялились друг на друга, если бы не голос мамы, готовой застать нас врасплох. – Санта, Никита, идите завтракать! Потом будете беситься. Мы опять захихикали, как психи, и поспешили на кухню к маминому фирменному вишневому пирогу. Уж что, а готовить мама не доверяла никому. – А ты до сих пор взрываешь плиты и опрокидываешь на себя кастрюли? Мелкий засранец. Помнит же, как я пыталась приготовить макароны, а потом отмывала полдома. – Кто бы говорил. – Ну я то мужик, – он улыбнулся. – Санта, переодевайся и через десять минут будь внизу, вы с Никитой идете в библиотеку, – мамин тон, как всегда, был непререкаемым авторитетом, поэтому я поспешила быстрее смыться в комнату, поймав на себе смеющийся и что-то задумавший взгляд Никиты. Ровно через десять минут я уже топталась внизу рядом с Никитой, который выслушивал наставления от мамы, что можно делать, а что нельзя. Возмущенный возглас "Но я же уже взрослый!" был пропущен мимо ушей. – И запомните оба, – мама встала в позу воительницы, – чтобы к четырем вы были дома. Санта, не забудь, у тебя дополнительные с Артемом Петровичем. И именно в этот момент, когда я была практически довольна жизнью, мне вдруг напомнили о самой большой проблеме за последние несколько месяцев. После инцидента в классе Артем Петрович со мной не разговаривал, на уроке поднятую мною руку не замечал, собственно, игнорировал мое существование в принципе. На все тревожные звонки мамы о дополнительных, которые так ни раз и не состоялись, он отвечал простым: "Простите, слишком много дел, нет времени". Факт остается фактом – он меня игнорировал. Значит, мой практически отказ задел его. Значит, он что-то чувствует ко мне, как бы мне не были страшны эти слова. Что-то изменилось, раз он вчера сам позвонил и предложил встретиться у него на квартире и порешать олимпиадные задания, которые мне впихнула "добрая" завуч с просьбой участвовать в олимпиаде, дабы отстоять честь школы. Что же именно заставило его собраться и позвонить? Что изменилось? Все эти вопросы казались сильным препятствием против веселья, которое меня ждало. – Мы же не пойдем в библиотеку, правда? – смотреть на довольного Никиту было страшно. А на очень довольного... – Нет, конечно, я разве похож на студента, сидящего за учебниками в местной библиотеке через дорогу? – он искренне возмутился. – Ну и куда же мы пойдем? – В кафешку, поедим мороженое, побеседуем, ты мне расскажешь о своих ухажерах, – Никита заговорщики подмигнул. – Ой, окстись, нет у меня никого, – я фыркнула, пытаясь подавить в себе приступ смеха. – Да-да, конечно. Мелкий засранец.

***

– Ну, рассказывай, кто он? – Никита развалился на мягком диванчике, с удовольствием маньяка-садиста попивая кофе. – Он... – я выдержала драматическую паузу, – гавнюк, скотина, имбецил, пустоголовый бабник с раздувшимся эго, ... – Да я не про Макса, ты мне это уже рассказывала. – А про кого же? – Ну... – он отхлебнул кофе, закатывая от блаженства глаза. – Ты в своей Америке совсем кофе не пил? – я с сочувствием посмотрела на друга – тот бился в конвульсиях от счастья. – Я пил кофе, настоящий кофе, колумбийский, молотый, – он сделал последний глоток и с чувством собственного достоинства с громким стуком поставил стаканчик на стол, – ты не представляешь, как я соскучился по кофейному порошку с красителями и добавками. Я понимающе кивнула. – Ну, так у тебя кто-нибудь появился? – он еще раз недоверчиво посмотрел на меня. – Нет, нет, успокойся, – я закатила глаза, всеми силами показывая свое недовольство, а потом сразу перевела тему, – давай лучше о тебе поговорим. Кто та таинственная Вики в кожаных штанах? – я захихикала. – Ой, не спрашивай, оказалась очередной шлюшкой. Мы с ней пару раз пересеклись в общежитии, – я сразу поняла, что значит "пересеклись", – и все, закончилась наша "любовь до гроба". Я уже хотела сказать что-то про его "умение" разговаривать с девушками, чтобы привлечь их внимание, как вдруг увидела до боли знакомую фигуру в черном пальто и растрепанными белокурыми волосами. Артем Петрович шел по другой стороне улицы. Он шел с девушкой. И они смеялись. В груди что-то сильно сжалось, выпуская на волю что-то противное, болезненное, заставляющее сильно-сильно сжать зубы и, быстро заморгав, заставить непрошеные слезы исчезнуть... ревность? Быть не может. Может быть, я так напряглась из-за напряженного взгляда Никиты, наверное, пытающегося связать мою реакцию со странным прохожим в черном пальто и девушкой в ярко-красном. Или вспомнила ту сцену в классе, когда меня пронизывали незнакомые чувства. Нет. Меня заставила вздрогнуть улыбка. Улыбка Артема Петровича. Настолько простая и искренняя, что при любых других обстоятельствах я бы расцвела под ее чарами, но сейчас мне было больно. Потому что он улыбался не со мной. – Санта, – хриплый голос Никиты вывел меня из коматозного состояния, заставляя обратить на себя внимание, – даже не думай. Я шмыгнула носом, закутываясь в шарф, чтобы он не увидел соленую каплю, скатывающуюся по щеке. Хуже правды из уст друга детства нет ничего. – Я и не думала.

***

Без пяти пять я стояла у квартиры Артема Петровича. Ноги предательски подкашивались, ощущение, что что-то произойдет и необязательно хорошее, не оставляло меня на протяжении всей поездки домой к учителю. Немного осмелев, я все-таки решилась нажать на кнопку звонка. За дверью залаял пес, кто-то что-то уронил на пол с диким грохотом, последовала длинная цензурная тирада о навесных шкафчиках, хруст разбитого стекла на полу, еще одна тирада про порезанный палец (все равно цензурная)... наконец слышится звук ключа в замочной скважине, и дверь распахивается, открывая мне обзор на бардак в коридоре. На стенке, где предположительно находились два навесных шкафчика, теперь одиноко торчали железные гвозди, на полу валялись два деревянных ящичка (бывшие шкафчики), а вокруг них действительно было разбросано разбитое стекло. Ровненькая кровавая дорожка шла от двери до середины бардака, где стоял хозяин квартиры, смущенно улыбаясь. – Здрасте, Артем Петрович, – только и смогла сказать я. – И тебе не хворать, Никитина. Я еще раз оценила взглядом масштабы катастрофы и прикинула приблизительное время уборки. Поняв, что Артем Петрович сам справится совсем не скоро, я ляпнула то, что и должна была. – Хотите, я Вам помогу? Он хмыкнул, с таким же оценивающим взглядом прошелся по мне. – Только пальто сними, испачкаешь. Да, в белом пальто он меня точно никуда не пустит. – Ну и где у Вас тут веник?

***

За каких-то десять минут мы все убрали, вымыли и вычистили. Оставалось самое сложное. Раненая нога. Дело в том, что я не особо любитель открытых ран, из которых течет алая жидкость. Более того, я еле-еле удержалась на ногах при виде окровавленного коридора. Поэтому я, для начала заставив промыть рану водой, потребовала у незадачливого хозяина аптечку. Тот, попрыгав на одной ноге до холодильника, на котором стоял белый чемоданчик с красным крестом, умудрился поскользнуться на маленькой лужице, образовавшейся при Великой уборке. На лбу сразу появился большой-большой синяк, и Артем Петрович стал Единорогом Петровичем. Под мои хихиканья он подставил сначала лоб с синяком, а потом уже показал свой порезанный палец. Вот тут-то и началось веселье. – Эй, Никитина, ты куда падаешь? Ты почему бледнеешь? Ну и что, что кровь течет? Ты что, крови боишься? Эй, Никитина, ты мне еще нужна, не умирай. Пока я, меняя цвет лица на сине-зеленый, сползала со стула, Артем Петрович стал искать нашатырный спирт в аптечке, чтобы вернуть меня к жизни. – Никитина, только попробуй мне тут в обморок грохнуться, я тебя заставлю доказывать десятью способами теорему Пифагора. Я сразу повеселела, порозовела, перестала бледнеть-зеленеть-синеть и просипела: – Не надо. – Ну что не надо то сразу? Это тебе полезно будет. Думать, может быть, будешь, как в обмороки падать. – Я же не виновата. – Но испугался же я больше твоего, это мне нужен нашатырный спирт, а не тебе. Придя к общему согласию, мы решили, что нашатырный спирт никому не нужен, а вот ромашковый чай не помешает. И вот, мы уже сидим на кухне, пьем из красивых глиняных кружек чай, заедая его печеньем. Почему-то все напряжение, тяготившее меня с самого утра, куда-то испарилось, на смену ему пришло практически такое же настроение, как и в предыдущий поход к учителю в гости. Но вот осадок, оставшийся спустя несколько месяцев, до сих пор заставлял меня хмуриться и напрягаться по поводу преподавателя. Что-то в нем изменилось. Мы не находились так близко друг к другу с того разговора в классе. Он стал более задумчивым. Спокойным. Еще более загадочным, чем был. И совершенно не улыбался. Та полуулыбка, которой он меня одаривал через раз, не могла даже близко сравниться с той лучезарной и искренней. Он постоянно смотрел мне в глаза, как будто пытаясь в них что-то прочитать. Внимательно вслушивался в каждое мое слово, впитывая всю информацию, как губка. А мне было, что рассказать. В основном, о Никите, конечно же. Я рассказывала о нашей долгой дружбе, о пакостях, которые мы творили все детство, об испорченных нервах родителей, когда они видели испачканных в муке детей, и меняющихся каждые две недели нянечках, не выдерживающих детские шалости. Наконец, не выдержав взгляда в упор и молчания, я спросила то, что меня беспокоило все последнее время. – Скажите, почему Вы хотели, чтобы я ушла из класса тогда? Артем Петрович заметно изменился в лице и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но промолчал, опустив взгляд на собаку под столом. Он погладил пса по золотистой макушке и тяжело вздохнул, заставляя меня самопроизвольно дернуться. – Никитина, ты слишком маленькая еще, чтобы понять это. Я недовольно фыркнула. – Ничего подобного! – Никитина, – он резко перебил меня,– ты должна понять одну вещь. Ты уже девушка, но маленькая. Некоторые вопросы тебя не должны тревожить, это удел взрослых, не забивай себе голову этими... – Подождите. Я просто хотел спросить у Вас про тот день... – Скажи, что ты тогда поняла? Что ты почувствовала? – он быстро встал и подошел ко мне, поставив руки на стол, тем самым вжав меня в угол. Он буквально навис надо мной во всех смыслах. Я начала дрожать. Вся та наигранная уверенность куда-то испарилась. – Никитина, ответь мне, – он явно ждал и не хотел уступать, – чего ты ждала от меня? Я молчала. Даже, если бы я сказала ему правду, это бы не изменило ничего... да? Вдруг он резко поднял меня на руки и пошел в комнату, где практически бросил на кровать и навис надо мной, блокируя меня, не давая сбежать. И ждал. Молча ждал. Прошло, наверное, всего секунд двадцать, когда он немного отодвинулся, но продолжал смотреть мне в глаза, но они показались мне вечностью. Я никогда не видела его лицо настолько близко. Его глаза оказались куда больше и выразительнее, чем казались до этого, а мятное дыхание было до ужаса обжигающим. – Хорошо... Он пробормотал это еле-еле слышно и уже собрался вставать с кровати... Тут уже я поняла: будь, что будет. Я скажу ему, и пусть он выгонит меня. Я нуждалась в его общении уже несколько месяцев, мне нужно прервать это ожидание. Да, я поступаю глупо, необдуманно, совершенно по-детски... но... – Я хотела, чтобы ты поцеловал меня. И зажмурилась. Не хотела видеть его пронзительных глаз, хмурящихся черных бровей, слышать гулко стучащее сердце... Мне хотелось исчезнуть, переиграть с самого начала этот момент. Я уже успела пожалеть о том, что сказала, наверное, раз тридцать. И все-таки я ждала. Ждала каких-то действий, слов со стороны Артема Петровича. Но он молчал. Так же молча встал с кровати. Подошел к двери. И остановился. – Я тоже этого хотел. Я широко распахнула глаза. – Никитина, я тоже хотел тебя поцеловать. Но ты ребенок. Поэтому уйди. Именно сейчас, пока я не сделал того, о чем пожалею. Дрожь сковала все тело, не давая двигаться. – Никитина, уходи. Быстро. Я не могу. Я не могу уйти. И тут он замолчал. А я смогла пошевелиться. Я встала, аккуратно подошла к нему сзади... Он резко прижал меня к стенке. Настолько быстро, что я всерьез задумалась, а не вампир ли он – до ужаса красивый и молниеносно быстрый. – Никитина, если ты сейчас не остановишь меня, я сочту твое повиновение за согласие. Я смотрела ему прямо в глаза, попав под их магические чары. Он как будто заколдовал меня...

***

В какой-то момент ты перестаешь сопротивляться, начинаешь прислушиваться к себе, к своему разуму и сердцу. Что они тебе скажут, то ты и делаешь. Тут самое опасное – запутаться в себе, позже. К чему же я это? Тик-так. Часы мерно отбивали свой железный ритм, заставляя подстраиваться под него любой живой организм. Только это был не тот случай. Их сердца бились в унисон, совершенно не совпадая с темпом часов, а губы были всего в миллиметре друг от друга...

***

– Никитина, так будем заниматься олимпиадой или ты тут так и будешь стоять? – Артем Петрович хмурился. Наверное, я опять замечталась. Я стояла у входа в квартиру, никаких намеков на разбитые шкафчики и не было. – Ну, Никитина? – он выжидающе смотрел на меня. – Да, конечно, – я улыбнулась, входя в квартиру. Всё так и должно быть. Никакой романтики.