Я не гей

      Я нашел Британи на большой перемене и предложил ей сидеть рядом со мной. Дженсен прогулял химию, и я не знал, вернется ли он вообще. Телефон не отвечал, но я и не надеялся, что он возьмет трубку. И решил не писать сообщения. Я должен дать ему время.       На уроке было холодно и пусто. Моя девушка что-то почувствовала и стиснула мое колено под партой. Стало ещё хуже. Её жалость мне не нужна, и поддержка тоже. Я вообще уже не понимал, что мне делать дальше. Если заглушить голос сердца, то логичнее было бы отпустить Дженсена. Он ведь не совсем ТО чувствовал ко мне — это не правильно. Очевидно, что мы уже не те друзья, что раньше. Определенно, мы похерили что-то очень ценное из-за секса на вечеринке.       Гнусный голос внутри меня сообщил, что после вечеринки мы были очень счастливы.       — Мистер Падалеки, вы будете отвечать на поставленный вопрос? — миссис Бинтон поправила дужку квадратных очков, не переставая сверлить взглядом.       — Камедь, — ш`потом подсказала Британи.       — Это камедь, — мои честные глаза сейчас должны были выражать крайнюю степень заинтересованности её предметом.       — Хорошо, — она повернулась спиной, демонстрируя толстый зад, затянутый вишневыми брюками. — Я напоминаю Вам и всем остальным присутствующим, что крайне важно сейчас ваше внимание к предмету. Впереди экзамены, и я уверена…       Дальше я не слушал. Внутри закипало ледяное отчаяние. Нет, я не смогу без Дженсена. Пусть он гей, но это не сможет разрушить ничего между нами. Это было всю жизнь, годами, и не может исчезнуть бесследно в один день. Я не дам ему уйти.       Я был уверен в себе ровно до следующего урока. Когда Дженсен неожиданно зашел в класс. Он был не один. Они сели рядом — Дженсен и Алекс. Тот, что-то шептал ему на ухо, а Дженсен улыбался. И ни разу не взглянул в мою сторону.       Весь урок я сверлил глазами их профили. Нечто темное, страшное поднималось из самых глубин моего существа. В моих фантазиях я поднимался с места, подходил к сидящей на соседнем ряду парочке и встряхивал Боуна за воротник, а потом бил его лбом о стену. Ещё и ещё. И снова.        «Не трогать его! Это моё! МОЁ!»        «Ты не имеешь на него никакого права! Ты не знаешь его душу, и моя принадлежит только ему! Мы выросли вместе, мы проросли друг в друга. А ты чужак. ЧУЖАК!!!»       После уроков я подстерёг их на выходе.       — Надо поговорить.       — О чём? — Дженсен прямо и очень спокойно посмотрел на меня. И я тут же потерялся, тут же почувствовал себя идиотом.       — Давай где-нибудь в другом месте? И без него, — я кивнул на Боуна, который стоял слишком близко к Дженсену и смотрел на меня с вызовом.       Господи, они вместе прогуляли урок? Они обсуждали наши отношения? Нашу ссору? Что Дженсен рассказал ему? Кто для него этот Алекс? Что Дженсен значит для него?       — Джей, ну что за трагедия? — я не верил ни на грамм его натянутой улыбке. — Мы сейчас с Алексом едем по делам, а вечером я тебе позвоню, окей?       Это не мой Дженсен. Это кто угодно, но не он! Подменили, отняли…       — Что ещё у вас за ДЕЛА? Раньше ведь не было никаких дел! Что это за спектакль, Джен?!       На нас оборачивались ученики, кто-то откровенно пялился, но мне было совершенно всё равно.       — Что за истерики, Джаред? — ледяной голос, чужой. — Когда будешь во вменяемом состоянии, тогда и поговорим.       Он отодвинул меня своей сумкой, избегая прямого тактильного контакта, и мне пришлось посторониться, чтобы пропустить их. В глазах Боуна плескалось самодовольство, и его уничижительный взгляд на прощание я воспринял как личное оскорбление.       Я не знал, что за дела у них были после школы, но увидел, как парочка садится на автобус в сторону дома Эклзов.       Звонков перед сном больше не было. Я, видимо, сглазил сам себя — никак не мог уснуть и долго ворочался. Сон пропал, и аппетит тоже. В моей жизни осталась только Брит, которая всё видела и молчаливо поддерживала меня. Я был благодарен ей, что не лезла в душу и не просила подробностей.       Через пару дней я увидел Анжелу, в обнимку с капитаном бейсбольной команды. Я потребовал у неё объяснений. На что она с раздражением ответила, что с «Эклзом у нас не срослось», и по всему выходило, что он просто послал её. Гордая обиженная девушка очень быстро нашла ему достойную замену.       Поэтому я был вдвойне рад, что Британи осталась со мной. В следующие выходные мы с ней немного напились, и я снова трахнул её.       Что я чувствовал тогда? Скорее всего, горечь. Ощущение, что живу в мире, где больше нет красок — чёрно-белое кино без смешного сюжета, со скучными актерами. Я сам себе стал противен. Больше не интересно было использовать все виды презервативов и открыть новый флакон со смазкой. Будто бы мой выбор был чем-то навязанным, не моим.       Однажды ночью я проснулся, вспомнив, что услышал имена будущих девушек из разговора. Выходит, это они выбрали меня и Дженсена, а не мы их. Они просто взяли то, что им было доступно. Точнее я позволил. А потом взял и своими руками подсунул девушек между собой и лучшим другом.       Бред какой-то! Разве такое может разлучить друзей? Нет. Друзей – нет. Это может разлучить влюбленных.       На следующий день я застал Дженсена на школьном стадионе за трибунами. Они с Алексом целовались.       Мой мир рухнул.       Физическая боль притупляла душевную. Я ненавидел боль, но зачем-то наказывал себя. Чтобы на моей руке не оставалось шрамов от глубоких порезов тупым ножом, я решил нанести сверху татуировку. Никогда бы не подумал, что это такая адская боль. Особенно, если наносить поверх заживающей раны. Я терпел и не давал слезам воли. Ни тогда, ни сейчас. Слушая трещащий зуд машинки с краской, я с упоением настраивался на ощущения острой иглы, терзающей мою кожу.       Плевать, что скажет мать. Плевать, если ещё больше опухнет — так даже лучше.       — Парень, держи руку ровнее, — хриплый голос толстого татуировщика, смахивающего больше на байкера, заставил меня вздрогнуть. Из-за недосыпа нервы ни к чёрту…       Фигурные буквы на латыни «Tertium non datur» — третьего не дано; третьего нет. И плевать, что эта надпись трактуется, как закон о диаметрально противоположных суждениях. У меня была своя трактовка.       И пусть сейчас я один. В моем мире больше не будет никого, кроме Дженсена. Я или с ним, или один. Третьего не дано.       Третьего с нами нет.       Я носил в школе бинты, чтобы не привлекать лишнего внимания к наколке. Скоро экзамены, а потом все разъедутся на лето. Осталось терпеть совсем недолго.       На одной из перемен, стоя в коридоре у своего шкафчика, я поймал тревожный взгляд Дженсена. Он смотрел издалека на мои бинты и хмурился. Но как из-под земли вырос Боун и увёл его. Я остался тупо смотреть им вслед. Закипая, сгорая от злости и ревности.       Не сейчас. Не у всех на виду…       Я нашёл их вечером в парке на скамейке. Алекс обнимал Дженсена, как будто тот замёрз. Его руки плотно прижимали, а подбородок он положил ему на плечо. Это было то самое местечко, куда я любил класть свою ладонь.       Больно царапнуло по сердцу.       — Убери свои лапы, — я подошёл сзади и бесцеремонно скинул чужую руку с Дженсена. Оба вскинулись и тревожно обернулись. Лицо Алекса тут же приняло хмурый вид.       — Чё надо? Охуел совсем, руки свои распускать?       — Зачем же хамить? Я ведь могу обидеться и посчитать твои зубы о бордюр!       Я не думал, что так скоро дойдёт до драки — сходу. Будто в одну колбу влили два взрывоопасных вещества.       — Дже-ей, — услышал я предостерегающее.       Дженсен. Как же давно он не произносил моего имени. Сердце сжалось.       — Ты ещё и угрожаешь мне? Да кто ты такой? Ты теперь никто! Забудь! Дженсен теперь со мной…       — Заткнись… — прошипел я, надвигаясь.       — …иди к своей девушке и не мешай нам! Понял? — Алекс был на взводе.       — Кто ты такой, чтобы прогонять меня? Я вырос рядом с ним, мы вместе азбуку учили! Мы каждую свободную минуту вместе проводили! А ты… ты…       — …А я его парень, что не ясно-то?! Мальчик вырос! Ты не захотел его, и нечего теперь к нам цепляться! Всё, что у вас было — это прошлое.       Такие простые слова, но такие важные значения. У моего Дженсена есть парень… не цепляйся К НАМ…       Я молчал какое-то время, и даже боевой пыл немного утих. На меня смотрели озадаченно. Дженсен не вмешивался, и это было самое ужасное.       — Ты любишь его? — теперь я смотрел прямо в его распахнутые зеленые глаза. Никто не ожидал такого вопроса, даже я сам.       — Джаред, тебе лучше уйти.       — Ты что не слышал, что тебе сказали? — Алекс сжимал кулаки.       — Просто ответь, Джен! — кажется, на меня накатывала истерика.       — Я ничего не должен тебе отвечать. Мы вообще ничего друг другу не должны.       — Значит, вся наша жизнь бок о бок ничего не значит для тебя? — как же больно. Только бы не заплакать.       — Дже-ей…       — Отвечай, блядь!       Дженсен уже открыл рот, чтобы что-то мне ответить, когда я почувствовал удар. Сильный, ослепляющий. Он в мгновение ока вышиб из меня дух. Солнечное сплетение разорвала тупая боль. Ноги подкосились, и я рухнул, ошеломлённый.       Через секунду я почувствовал ещё один удар по голове и чуть не отключился. Надо было срочно вставать и постоять за себя. Если я сейчас смогу подняться, этому козлу очень не поздоровится. Я не успокоюсь, пока он не начнёт выплёвывать свои кишки.       Как сквозь толщу воды я услышал крик Дженсена. Сначала все слова сливались, но потом я услышал…       — …ты идиот! И если ещё раз поднимешь на него руку, я сам тебя уделаю, понял?       — Ха! Джен, ты ещё защищаешь его!       — Джаред ничего плохого мне не сделал! Он не заслужил этого! Если не можешь унять свою буйную ревность, то ты явно ошибся, когда выбрал меня! Ясно?       — Я понял, понял… Остынь, Джен. Прости.       — Это не у меня ты должен прощения просить, придурок!       Я ощутил, как мои рёбра бережно ощупывают чьи-то пальцы. Наконец получилось разлепить глаза. Голова гудела. Сразу подумалось, что все голливудские фильмы с их постановочными драками просто фуфло. Главный герой, которого знаменательно раз за разом прикладывают о стены и припечатывают кулаком, просто «отряхнулся» и пошёл лупить дальше. В жизни почему-то так не выходит.       — Джей, ты как? — в глазах Эклза застыл ужас и тревога. Я невольно залюбовался им. Какой же он на самом деле красивый. Замечательный. Самый лучший. Мой. Несмотря ни на что, всё равно мой. Каждая черточка, каждая веснушинка были опознаны мной тут же. Каждый миллиметр этого человека, его запах и тепло были такими родными. Как же я скучаю. Как мне тебя не хватает, Дженсен. Господибоже… Как же тяжело без тебя.       — Я в порядке… — выдавил я, пытаясь встать. Зубы целы, а значит, ничего страшного не произошло.       Наконец я поднялся на ноги. Злость и ревность давали силы. И даже откуда-то появлялась нездоровая радость оттого, что мне есть на ком выместить боль и страдания.       Первый удар по лицу Боун пропустил. Голова мотнулась в сторону, а костяшки на моей правой руке заалели. Кажется, удар пришелся по губам. Жаль, не слишком сильно — судя по его оскалу, все зубы были на месте. Очень жаль.       — А ты, Падалеки, я смотрю, не понимаешь по-хорошему.       Мы сцепились как два боевых пса в жёсткий захват и повалились на землю. К счастью, я упал на противника, смягчив себе тем самым удар о землю. Мы могли лишь пинаться ногами и пытаться друг друга придушить.       Да, именно так и выглядят уличные драки — нелицеприятно и некрасиво. Совсем не так, как в крутых боевиках.       Нас разнял Дженсен как раз тогда, когда мои руки добрались до горла, а зубы Алекса впились мне в плечо. Боль делала нас только злее.       В итоге Дженсен чуть было не попал под горячую руку, но мы вовремя остановились.       — Блядь, идиоты! Прекратите сейчас же!       Алекс сплюнул кровью. Он смотрел на меня с ненавистью. Я понимал его чувства, как ни странно. Меня вдруг осенило. Этот ублюдок давно ждал своего часа, лелеял надежду быть с Дженсеном.       И сейчас он борется за него изо всех сил. Он знает, что я много значу для Дженсена, он видел, как мы были близки совсем недавно.       — Пошли отсюда, Джен. Пожалуйста, — попросил он, умоляюще глядя на возлюбленного.       — Ты иди, я догоню. Мне надо сказать Джареду пару слов.       Он подозрительно покосился на нас, но кивнул. Развернулся и зашагал прочь, бросив через плечо:       — Жду у ворот на выходе.       Я не видел больше ничего, кроме лица Дженсена в этот момент. Мы сели на скамейку, не так близко, как мне хотелось бы.       Он молчал какое-то время, а я не давил. Просто чувствовал, что сейчас надо быть особенно осторожным, что любое мое неверное слово или действие может окончательно всё разрушить.       — Джей, ты ведь понимаешь, что мы не можем дружить? Всё не может стать как раньше?       Я кивнул и отвернулся. Слишком больно было слышать это и, как ни странно, даже неожиданно.       — Я понимаю, как тебе тяжело. И мне тяжело, поверь. Но так будет лучше. Чем скорее мы начнем жить собственными жизнями, тем легче будет потом.       Его дрожащая ладошка легла на мою щеку. Большим пальцем он что-то вытер на моей скуле. Скорее всего, кровь. Очень аккуратно, бережно.       Я не выдержал — накрыл его своей ладонью, поднёс к губам и поцеловал прохладные пальцы.       Теперь я снова смотрел в его родные глаза. Там застыли слёзы и горечь.       — Я люблю тебя, Дженсен, — вырвался горячий шёпот.       Дженсен тут же отдёрнул руку. На его лице было столько боли, будто бы эти слова ударили его.       — Это не то, Джаред. Ты натурал. И я понимаю, что таким образом ты пытаешься вернуть нашу дружбу. Я знаю, что ты любишь меня. Но мне нужна другая любовь. Я не могу быть рядом и не обнимать тебя, не целовать тебя. Ты слишком желанный — ты бы видел себя со стороны — и это мука. Я так хочу заняться с тобой сексом — каждый грёбанный раз, когда вижу, — что это становится невыносимым! Не могу больше. Слишком сильно… Слишком близко…       Моё шокированное лицо лишь подтвердило все его мысли на мой счёт. Он кивнул сам себе, утвердившись в своём заблуждении. От его признания в моей груди затрепетало что-то горячее, живое. Я обрёл призрачную надежду.       Но при этом боялся признаться сам себе. Или уже не боялся?       Джаред Падалеки, прекрати уже бегать от себя. Ты ведь тоже хочешь его. Ты бредишь им. Ты хочешь обладать его душой и телом полностью — ласкать, трогать, целовать, оберегать, любить…       — Дженсен… — выстонал я, не зная, как сказать ему всё это. И собственный шок от маленького открытия – да, я всё-таки гей — не давал мне найти нужных слов.       — Не надо, Джаред. Мне нахрен не нужна твоя жалость. Иди к своей Британи и забудь обо мне, — он встал так быстро, что я не успел отреагировать.       — Не ходи за мной! Оставь меня!       Я стоял столбом и смотрел на его уходящую спину, на напряжённые плечи, на сжатые кулаки.       Он не станет меня сейчас слушать. Но сдаваться я не намерен. Всё ясно: Дженсен убеждён, что он не нужен мне, что я не захочу его. Ему так плохо и одиноко, что Алекс стал той самой жилеткой. Ведь он такой же «неправильный».       Я встал и медленно направился домой. Надо многое обдумать, примириться с той мыслью, что мне плевать на собственную ориентацию. Я слишком долго боялся этого, как приговора.       Гей. Педик. Пидорас…       Только вот в сочетании с Дженсеном это не было отвратительным и грязным.       Когда я думал о своих чувствах к Дженсену, это казалось самым прекрасным и светлым на свете. Это не может быть неправильным или извращённым!       Я всем сердцем ощущал, что это самое нужное мне, именно то, что осчастливит нас обоих.       Этой ночью, под одеялом, я трогал себя. Ощущал болезненное возбуждение от мысли, что Дженсен и я — голубые. Мы оба такие, мы хотим друг друга. И мы уже делали это! И плевать, что по пьяни…       Начиная надрачивать свой член, я вспоминал нашу ночь в спальне дома Келли. Каким невероятно желанным тогда был Дженсен. Я сейчас хотел его так же, даже ещё сильнее. В моей голове был его образ, сочетавший в себе все запахи и вкусы. Я ни на секунду не забывал.       И Дженсен должен узнать об этом. Как же заставить этого упрямца поверить мне?       Так хотелось засосать его губы, вовлечь во влажный глубокий поцелуй. Позволять ему трогать себя, гладить везде, даже там — между ягодиц. И самому ласкать его чувствительные сосочки, бархатистую кожу и сжимать подтянутые половинки.       Ссадины на теле и на лице уже не болели, замотанное запястье тоже не беспокоило. Эндорфины, как обезболивающее, позволили мне утонуть в сладкой дрожи оргазма.       Я выдохнул имя любимого. И сразу пришло осознание, что теперь будет только так.