Пропасть под нами не пропасть III

— Частичная потеря памяти. — Насколько частичная? — Пока неизвестно, — больше всего врач через очки смотрел на девушку, которая пока что не издала ни одного звука, стоя почти дальше всех, перекрестив лодыжки и руки на груди. Ее взгляд был отсутствующим и почти всегда занятым: то она с интересом наблюдала за проходившей мимо медсестрой, то упорно сверлила взглядом затылок стоящего рядом широкоплечего и невероятно красивого парня, который, кажется, по поводу и без улыбался своей настолько сладкой улыбкой, что казалось, будто у него вот-вот потечет сироп изо рта. Затем она с нетерпением смотрела на палату, возле которой они стояли, и вроде бы даже не слушала то, что объяснял врач и что интересовало других. Она была в какой-то полной прострации, и он подумал, что она слишком переживала за этого парня, к которому они пришли и возле чьей палаты они стояли. Если честно, он даже не ожидал, что придет так много людей. Ему рассказывали, что этот парень был очень замкнутым и тихим и у него никогда не было много друзей. Но людей к нему в первый же день приема пришло достаточно, чтобы врач смог судить о том, что у этого парня было гораздо больше тех, кто за него волновался, чем он сам думал. Врач снова через свои прямоугольные очки осмотрел всех пришедших подростков. По правую руку от рыжеволосой стоял худощавый белесый парень, у которого, видимо, по жизни были такие большие глаза, не смотрящие надменно и высокомерно. Они были голубыми, глубокими и напряженными, и они неотрывно смотрели на врача, который упорно этого взгляда избегал. Рядом с ним, прислонившись к больнично-белой стене, стоял, видимо, самый старший по возрасту парень, который был похож на статую. Его лицо не выражало никаких эмоций, а глаза были такими меланхоличными, что создавалось впечатление, будто он всегда скучал. И врач заметил, что он очень часто переводил свои глаза с двери больничной палаты на этого болезненно-худого парня, который практически касался плечом рыжеволосой. В числе тех, кто так и не проронил ни слова, были и двое совершенно разных на вид, но почему-то весьма похожих по атмосфере парня. Они стояли вместе дальше всех, и рыжеволосая иногда оборачивалась, когда один из них обращался к ней. Этот парень был выше второго, одетый во все черное, и больше всего врача привлек его большой свитер, который не был теплым или душным, сквозь большую вязку можно было увидеть тело, но не руки, которые этот парень тщательно прятал то за спиной, то складывая их на груди, то оттягивая рукава так, что они доходили ему до середины пальцев. Врач не видел, какого цвета были у него глаза, но они казались темными, в частности из-за карандаша, которым он эти глаза подводил. Несмотря на весь его странный вид, больше внимание врача привлекал, конечно, второй парень, волосам которого позавидовала бы любая девушка, потому что они были черными, сильными и блестящими. Видимо, этот парень и сам знал цену своим волосам, потому они и были распущены и свисали к его груди черным водопадом. Надменность во взгляде мешалась с каким-то недовольством и усталостью, врач просто не знал, что Джинкса сюда, вообще-то, затащили чуть ли не силком, потому что в друзья Бриса он не записывался, да и ему было как-то неловко после всего, что было между ними, просто так приходить проведать его в больнице. Нет, возможно, где-то в глубине души он и волновался за него, когда увидел во время пожара, как его увозили на каталке к машине скорой помощи, но это беспокойство прошло сразу же, как только им сказали, что он пришел в себя и его состояние было стабильным. И идти он сюда не хотел. Он сделал это только из-за Эшли, который всегда был очень вежливым и приличным и не мог отказать Паркер, которая попросила их пойти вместе со всеми. Джинкс честно очень-очень хотел как-нибудь отмазаться и остаться досыпать и досматривать свой сон, но Эшли пообещал ему прекрасную ночь, отказавшись от предложения Вилли пойти выпить. Он недавно купил Лори безумно красивый перстень, и Хэйл, который вообще-то не любит дорогие украшения, подарку Вилли все же обрадовался, да так, что не выпускал его из своей постели чуть ли не сутки, поэтому Кравитц на радостях решил закатить очередную вечеринку. Эти двое парней, которые стояли во всем черном и от которых веяло какой-то неподдельной мрачностью, вгоняли врача в депрессию, поэтому он быстро перевел взгляд на аристократично-бледного и утонченного Хэйла, чьего имени он, разумеется, не знал. Его волосы были заплетены в слабую косу, а рубашка застегнута наглухо. От него так и веяло консерватизмом и стариной, поэтому врачу даже показалось, что этот парень должен был родиться в другом веке, более подходящем ему. Все эти подростки молчали, иногда переговариваясь только между собой, не обращая внимания на врача. Говорили же с ним по большей части трое других парней, которые стояли ближе всех к нему, немного будто отдельно от всех остальных. Один из них, парень с холодно-белыми волосами, выглядящими как снег, имел какие-то просто потрясающие глаза платинового оттенка, и они всегда смотрели на доктора, почти не моргая. Он представился Каем Абелем, а темноволосый парень с хитрым взглядом и сережкой в губе, недавно держащий его за руку, а сейчас просто не отходивший от него, Грантом Фостейном, и врач, даже не задумавшись, тут же узнал наследников этих двух знаменитых в их кругах домов. Удивился, но не придал этому значения, списав все на то, что молодость — пора смелых экспериментов. Еще рядом с ними стоял Нилан, просто Нилан, как он сказал, напоминавший своей внешностью Джеймса Дина в его лучшие годы. Парень с ссадиной на щеке, то ли поставленной в драке, то ли оставленной в ходе пожара, врач не решился спросить, кто из них на момент несчастного случая находился в здании. Врач даже не мог сказать, что думал, глядя сейчас на них. Они все, безусловно, были типичными учениками Раундвью, которых жители Йорка видели в городе в их типичных голубых пиджаках с красивыми эмблемами. Врач, проработавший в элитной клинике больше двадцати лет, не раз уже видел учеников этой академии, и все они были разными, но все-таки очень похожими своими взглядами и замашками. Признаться, он упорно думал, что чего-то типа дружбы в Раундвью было не найти, ее там просто не существовало. Но сейчас к Уэлстрику пришло так много людей, что он даже начал сомневаться, а не поменялось ли там что-нибудь с тех пор, как он приехал в этот город и впервые увидел „этих“ учеников. — Пока неизвестно, — повторил врач, сцепив руки в замок за спиной, — мы проверили основные факты из его жизни, и он все помнит, за исключением нескольких деталей, в том числе, что произошло с ним в здании на момент пожара. Этот эпизод просто вылетел у него из головы. Конечно, есть еще одна нестыковка, которая меня беспокоит, но вам лучше самим с ней познакомиться, может, кто-то из вас сможет мне объяснить. — О чем вы? — Эта нестыковка не помешает ему вернуться в школу? — одновременно с Каем вдруг подавал голос рыжеволосая, и врач сначала пробежался глазами по всем, чтобы понять, что этот низкий голос все-таки принадлежал девушке. — Нет, я так не думаю, все довольно безобидно. Вы сами все узнаете. Может, увидев всех вас, это само у него пропадет. Я попросил прийти вас, его друзей, для того чтобы вы в ходе общения с ним выяснили, какие еще пробелы в памяти у него могут быть, — врач сделал большой шаг в строну, указывая рукой на дверь в палату, будто приглашая их зайти.- И большая просьба: не задерживайтесь надолго, иначе утомите его. Он все еще слаб и быстро устает, как бы он ни отмахивался и ни говорил, что он в порядке. Они все зашли в палату как-то напряженно после этого разговора с доктором. Им до сих пор не верилось, что кто-то из них мог так серьезно пострадать, поэтому вся эта ситуация с Брисом напоминала какую-то ошибку, которую выдавал мозг. Да, большинство из них еще полгода назад считали Бриса ненормальным, полной шизой, с которой никто не хотел общаться, а даже если и хотел, то у них это не получалось в силу характера и поведения Уэлстрика. Но сейчас в больницу пришли они все, потому что чувствовали, что он был одним из них, что его нельзя было бросать, да и переживать за себя Брис тоже заставил, особенно Ноа, кажется, самого близкого Брису после Дэклана человека в Раундвью. В палате Бриса было светло и просторно. Все палаты этой клиники были большими, но Брису досталась палата в солнечной стороне здания, поэтому в комнату пробивалось солнце и освещало как раз его кровать, стоящую прямо напротив двери. На тумбе в вазе стояли цветы, даже много цветов, одни из которых сюда послал Дэклан Флаймер, правда, анонимно, чтобы ничем не выдать их отношения. Окно было чуть приоткрыто, поэтому, когда дверь в палату открылась, по полу прошелся сквозняк, раздувая прозрачную с персиковым оттенком штору. Брис лежал на своей кровати, точнее, даже сидел, опираясь спиной о большие подушки, чуть утопая в них, и читал книгу, поставленную на согнутые в коленях ноги. Когда дверь открылась и в палату зашло так много его однокурсников, его глаза округлились, а губы приоткрылись, их уголки даже поползли вверх, что придало его бледному лицу оживленности. — Вау, — протянул он, опуская руками книгу себе на живот и выпрямляясь, подтаскивая к себе ноги. — Какие люди, Уэлстрик, — со смешком и очень бодро отозвался Кравитц, подходя первым к его кровати и бесцеремонно на нее падая, растянув свою сладкую улыбочку просто до ушей, — не загнулся еще здесь со скуки, м? — Привет, Вилли. Еще немного, и загнулся бы, — закатив глаза, сказал Брис, переводя взгляд со старосты с его фирменной сладкой улыбочкой на остальных, которые хором сказали что-то смешенное „приветдоброеутроздравствуй“ и все-таки уверенно прошли к его кровати, хотя сначала некоторые замялись, переглядываясь друг с другом. — Мы принесли тебе фруктов, — сказала Паркер, которая прошла к тумбе и поставила на нее пакет, принявшись доставать из него кульки с фруктами.- Но на самом деле это лишь для виду. Мы спрятали ими печенье „Oreo“, которое ты так любишь. Мы слышали, что тебя тут посадили на диету из здоровой пищи и все такое из-за обострения проблем с желудком вдобавок к сотрясению. Но Ноа сказал, что без них ты загнешься быстрее, — с ухмылкой произнесла Паркер, кивая на пачки печенья „Oreo“, что держала в своей руке. Глаза Бриса даже оживились. — Черт, я вас обожаю. Спасибо! — негромким голосом, но эмоционально произнес Брис, раскрыв объятия, когда Паркер наклонилась, чтобы приобнять его.- Ноа, ты мой спаситель, — он нашел глазами Ноа, который присел на кровать рядом с Вилли, положив руку на согнутую ногу Бриса, и улыбнулся ему, заправив прядь своих каштановых волос за ухо. Абель даже подумал, что никогда не видел его таким улыбчивым, как сегодня, и он не понимал, с чем такое было связано: с тем, что он чуть не умер недавно, или он действительно так по всем соскучился, как это выглядело. — Я знаю, что ты все равно бы попросил его тебе принести, — пожав плечами, сказал Ноа с улыбкой, — поэтому решили принести заранее. Только мне все равно кажется, что та медсестра что-то заподозрила… — Неважно, Кравитц все равно ее заболтал комплиментами, ей было плевать, что там у нас с пакетах, — Нилан оперся руками о железными поручни на кровати Бриса и ухмыльнулся Кравитцу, который обернулся, подмигнув ему. Лори тоже ухмыльнулся. По правде, он ненавидел, когда Вилли так себя вел, но наблюдать за тем, как он отвешивал комплименты и сладко улыбался пятидесятилетней медсестре, было весьма забавно. — Мы очень волновались за тебя. Все волновались, не только те, кто пришел сейчас, — Абель взглянул оживленному Брису в глаза, и тот так выразительно усмехнулся, что Паркер и Грант переглянулись, как и Лори с Ноа и даже Вилли, потому что таких смешков у Уэлстрика они никогда еще не слышали. — Мне даже приятно… хотя, честно, зря, потому что ничего катастрофичного со мной не произошло. Ну, в смысле, я очнулся быстро и не остался больным на голову, а это уже причина быть спокойным, да? — глаза Бриса по очереди всех оглядели, да так внимательно, что они этот взгляд буквально кожей почувствовали. Все однокурсники Уэлстрика как-то компактно облепили его кровать: Паркер села на нее по другую сторону от Вилли и Ноа, закинув одну ногу на ногу и поправив узкую черную юбку. Грант и Абель встали возле тумбочки прямо рядом с Брисом, и он предложил им жестом сесть, но они отказались. Зато в кресле рядом развалился Нилан, а на подлокотник присел Лори, тоже закинув ногу на ногу. Эшли и Джинкс стояли у подножия кровати, по сути дальше всех, но и их присутствие четко ощущалось Брисом, потому что Эшли постоянно на него смотрел, легко улыбнувшись ему один раз, а Джинкс постоянно косился, но молчал. Стаффорд же стоял около Паркер, сложив руки на груди и согнув одну ногу в колене, осматривая его палату.- Тем более, я не помню ничего, связанного с пожаром, и что со мной вообще случилось. Поэтому кошмары мне сниться не будут. Этого будто не было. — Совсем ничего не помнишь? — Грант выразительно выгнул бровь, поймав глазами глаза Уэлстрика. — Совсем, — Брис качнул головой, но сразу же его лицо перекосилось от боли, а рука поднялась вверх, прислонившись к виску.- Черт, забыл… вот только это меня сейчас и бесит. Она ужасно болит, я даже в телефоне или ноутбуке не могу сидеть, представляете, глаза тут же начинают болеть, а виски пульсировать. Даже книги запрещают читать, но я не могу просто лежать и пялиться в потолок, честно, — голова Бриса упала на подушки, снова утопая в них. Он тяжело вздохнул, на мгновение прикрыв глаза. — Эта боль хоть пройдет? А то я слышал, что иногда они остаются на всю жизнь, — сожалеюще поморщившись, спросил Лори. — Да, и я слышал. Но врачи сказали родителям, что она должна пройти. Все не так серьезно, как кажется, — чуть улыбнувшись, произнес Брис. „Ну да. Не считая того, что у тебя частичные провалы в памяти, и мы даже не улавливаем, ч.т.о. именно ты можешь не помнить“, — подумал про себя Грант, отведя от Уэлстрика глаза. — Я немного удивлен, что вас так много, если честно. В первые дни ко мне никого не пускали, я был в полной изоляции, а тут, — Брис задержался глазами на Эшли, а потом перевел глаза на Джермана, который смотрел в окно, медленно кусая губы.- Даже ты, Джинкс, пришел. А мы ведь даже ни разу и не общались за все эти годы. Вилли издал глухой смешок, который в этом давящем молчании показался слишком громким. Паркер чуть-чуть округлила глаза и обернулась, как и все остальные, на Джинкса, который замер вдруг, отпустил зубами губу и медленно так перевел глаза на Бриса, будто проверяя, издевался ли тот или говорил серьезно. „Или улавливаем…“, — подумал Грант, тоже в каком-то удивлении глянув на Джинкса, которого даже передернуло от всех этих взглядов. Они все молчали, будто предоставив Джерману решать, рассказывать ли Брису о том, что между ними было все эти полгода — начиная от симпатии и заканчивая ненавистью. И на самом деле никто рта и не раскрыл, потому что все считали это шансом. Шансом, что теперь Джермана сможет оставить всю эту псевдовражду, которой он прикрывал ту неловкость, что была между ними из-за их прошлых „отношений“. При всем этом Джерман тоже, видимо, уловил всеобщее настроение, и если сначала заторможенно просто смотрел на Бриса, будто выпытывая глазами, реально ли он забыл все то, что было, хотя не было по сути ничего, то когда на него перевел глаза уже Эшли, его вдруг осенило. — Не общались, — подтвердил Джинкс после этой долгой паузы, во время которой на лице Бриса читалось какое-то недоумение, — но… мы ведь столько лет учимся вместе уже. Нужно же было убедиться, что ты точно в порядке, — кажется, в эту секунду все выдохнули, а Паркер даже прикрыла облегченно глаза, прежде чем повернуться к Брису с ухмылкой. Эшли же тоже чуть растянул уголки губ в улыбке, довольный тем, что Джерман не стал язвить или, что хуже, хамить. — Как мило, Джерман, — совсем без издевки проговорил Брис, переведя глаза на Кая с Грантом.- Я пропустил что-нибудь интересное, пока торчу здесь? — О да, — отозвался Грант, потому что смотрел Уэлстрик именно на него, — ты пропустил потрясающую сцену, когда брат Паркер обругал весь персонал академии, и Кравских весь день носилась за ним, пытаясь умерить его пыл. Свидетелем этого, казалось, что стал каждый, просто в разное время. — А зачем приезжал твой брат? — не понял Брис, вопросительно глянув на Паркер. Та даже не отводила от него взгляд, внимательно разглядывая ссадины на его правой скуле и подбородке, а еще и большую царапину на ключице, которая была открыта больничным халатом. — Он ведь один из спонсоров, поэтому его вызвали, что было большой ошибкой с их стороны, потому что другие спонсоры, например, семья Стаффорда, намного лояльней и… спокойней хотя бы, — Паркер в каком-то одобрительном жесте переглянулась с Сэмом, который слабо ей улыбнулся. — Я думаю, Мишеля бы это не остановило… — Да я тоже, если честно, — рыжеволосая староста закатила глаза, снова посмотрев на Бриса, который прекрасно замечал, что Паркер была не в духе, но тщательно это скрывала. И Брис знал, в чем было дело, но решил не спрашивать и не упоминать это. — Еще Нилан и Мэриел теперь пара. Официально. Поэтому Мэриел больше не впадает в депрессии, — со смешком выдал Лори, когда в палате повисла короткая пауза. Нилан тут же пихнул сидящего рядом Лори в бок, отчего тот протянул какое-то возмущенное „ау“, потерев больное место. — Да вы серьезно? Я думал, он тебе не нравится, — подозрительно сощурив глаза, уточнил Брис у Нилана, который снова почувствовал себя неловко, ведь подобное он слышал сейчас почти на каждом углу. Как тот факт, что Нилан сначала отшил Стэйси, не дошел еще до брата Мэриел, Стормак даже не представлял. — Я тоже так думал, — кивнул Нилан, — точнее, хотел думать. Мне нужно было время, чтобы понять и свыкнуться с тем, что нравиться мне могут не только девушки… — И чтобы он это поскорее понял, Мэриел нужно было чуть не умереть во время пожара, — с каким-то потаенным упреком заметил Вилли, чувствуя, как друг убил его взглядом. — Мэриел сильно пострадал? — Если бы провел еще немного времени в здании, то да, пострадал бы он очень сильно, — ответил на вопрос Бриса Кай, который наконец поддался руке Гранта, что упорно пыталась приобнять его за плечи.- Но Нилан кинулся за ним в горящее здание и привел туда пожарных, поэтому сейчас он наш местный герой, журналисты так и охотятся за ним. Пока сюда ехали, его успели заметить пять раз. У Бриса приоткрылись губы, и он с каким-то вселенским удивлением посмотрел на Нилана, который на самом деле не любил поднимать эту тему и вечно чувствовал себя неловко. — Поверить не могу, что ты это сделал… — Не делайте из меня тирана, я всего лишь однажды ему отказал по глупости, — устало протянул Стормак, и все они коротко посмеялись над ним, даже Брис насмешливо улыбнулся, потому что его сверхудивленная реакция была просто шуткой. — Брис…, а тебя не тянет рисовать? — спросил Ноа, разглядывая несколько книг, которые лежали у Бриса на тумбочке, думая, что ему здесь действительно может быть очень скучно, а его обычного набора для рисования по близости он не видел. Брис в каком-то непонимании несколько секунд смотрел на Ноа, немного приподняв одну бровь. — Тянет, конечно же, в этом же моя жизнь. Но мне нельзя, я быстро устаю, и становится больно. Бесит это все, но рисовать я правда пока что не могу, придется потерпеть, — смиренно пожав плечами, ответил он, встречаясь с прозрачно-голубыми глазами Ноа, — не удивлюсь, если они запрут меня здесь вплоть до выпускного, не разрешив на нем появиться. — Мда… Бриса надо спать, парни. Придется выкрасть его отсюда в ночь перед балом, — своим сладким голосом проговорил Вилли, переглянувшись с „парнями“, будто получая одобрение, а на лице Бриса снова появилось то странное выражение, с каким он только что смотрел на Ноа. И пока все переговаривались между собой, „разрабатывая план“ похищения Уэлстрика из больницы (а никто и не сомневался, что Вилли мог это сделать и организовать, пускай все говорилось и в шутку), сам Уэлстрик молчал, медленно переводя глаза с одного своего одногруппника на другого. — Ребят, подождите…- наконец выдал он, подняв одну руку вверх и неловко улыбнувшись, — подождите, это как-то странно, но… почему вы называете меня Брисом? Мое имя ведь Мэд, — таким очевидным тоном голоса проговори Уэлстрик, будто дураку здесь было понятно, что они явно перепутали имя, а звали его совсем по-другому. Реакции, которой ожидал „Мэд“, не последовало, потому что его одногруппники повели себя очень странно: они быстро прекратили все свои разговоры, прервали смех и опустили все свои эмоции, медленно переведя свои взгляды на однокурсника, которого пришли проведать. Причем это все случилось так быстро, что Уэлстрик почувствовал себя странно, тоже замолчав и не отрывая своего взгляда почему-то именно от Ноа, замершего с каким-то легким шоком на лице. — Мэд? — непонятно, то ли вопросительно, то ли утвердительно проговорила Паркер, сжав руки в замок и стараясь подавить возмущение и удивление, потому что еще не понимала, можно ли было так реагировать и что вообще с этим было делать, потому что… так это про эту нестыковочку говорил врач? Он имел в виду то, что Брис представляется другим именем, отрицая свое? И ладно бы только это… врач же совершенно не знал, ч.ь.и.м. именем представлялся Брис и почему это имя сейчас так всех напрягло. — Ну да, Мэд… ребят, ну вы чего, в самом деле? — со смешком спросил Мэд, оставив губы в этой забавной улыбке, переводя взгляд с Паркер на Кая, который все еще старался бороться с эмоциями и выражением своего лица. — Он сейчас просто представился его именем, оставаясь собой, или …- тихо уточнил Грант у Абеля, повернув голову в сторону и незаметно шепнув это ему в ухо. Тот качнул головой, тоже медленно повернувшись к Гранту. — Нет, это ведь Брис… значит, он просто забыл свое имя, почему-то помня, что имя Мэд принадлежало именно ему, — предположил Кай, задумчиво тронув пальцами цепочку на своей шее. — Нет, все в порядке, я просто не расслышала, — отмахнулась Паркер, сразу же почувствовав тычок в свою спину от Джинкса, который наконец отошел от подножия кровати и подошел ближе, возмутившись, что староста предпочла сделать вид, что все было так, как надо, и они собираются закрыть на это глаза. Но Паркер только подтвердила это, выразительно на сплетника посмотрев и кивнув, чтобы он точно понял, что переубеждать Бриса и рассказывать ему правду не стоит, потому что это предстояло сделать либо его родителям (которые, по видимости, этого не сделали, ведь они были здесь совсем недавно), либо Дэклану Флаймеру, его психологу и любимому человеку, который еще не был в курсе это нестыковочки. — Слушай, а тебе имя Брис совсем не знакомо? — решил невзначай расслабленным тоном, будто ни на что не намекая, спросить Стаффорд, на которого Мэд сразу же перевел свои искренне ничего не понимающие глаза. — Брис? М-м-м, нет, что-то не припомню… я что, забыл кого-то с таким именем? — Да нет, с чего ты взял, — также спокойно хотел произнести Нилан, но получилось как-то нервно и странно. — А вот Флаймера ждет сюрприз, когда он сюда придет, — усмехнулся в сторону Эшли, говоря это так, чтобы услышал только Джинкс, но и Мэд расслышал эти слова, не придав значения всей фразе, а зацепившись только за одно слово. — Мистер Флаймер? Он собирается прийти ко мне? — после этой фразы у Бриса, кажется, случилось какое-то дежавю, потому что на него снова посмотрели теми самыми взглядами, только реакция была намного эмоциональней: каждый из них будто попытался быстро Мэду что-то сказать, но слова путались между собой, поэтому по палате так и не пронеслось ни звука, кроме задушенных вздохов. — Конечно, — сказал Абель, который не увидел в вопросе Мэда ничего плохого, —, а ты что, разве не хочешь его увидеть? — Не знаю…- признался он таким голосом, будто не понимая, почему Кай спросил его об этом и причем тут вообще его мнение.- Просто удивлен, — пояснил Мэд, пожав плечами и усугубляя всю эту повисшую в кабинете тишину. Ее прервал только многозначительный смешок Вилли, который расслабленно сделал несколько шагов к койке новоиспеченного Мэда, видимо, чтобы лучше увидеть его лицо или глаза, потому что сам Кравитц был близорук. — Слушай, Мэд…- особо выделив его имя, проговорил Вилли, и внимание всех обратилось к нему, как и широко распахнутые и какие-то даже наивные глаза Мэда, —, а что ты вообще помнишь о Дэклане Флаймере? Я думаю, так будет разумней, — добавил он в сторону, будто поясняя остальным свой вопрос. — О нашем психологе? — переспросил Мэд, глубоко задумавшись, что было видно по его лицу.- Помню, что несколько раз был у него на сеансах и мы… говорили о чем-то важном, а потом я перестал ходить, хотя он настаивал. — Подожди, это понятно, — решил прервать его бессмысленные воспоминания Вилли, — еще что? Кажется, сердце в эту минуту у Паркер сжалось. Точнее его сжал кулак из слов Мэда, которые вылетали из его рта, как ножи, разрезая все на своем пути, в том числе и расслабленное хорошее настроение, с которым все зашли в эту палату. Староста напряглась, медленно переведя глаза с Кравитца, который вмиг убрал всю свою сладость и излишнюю обаятельность и стал каким-то серьезным, на Бриса, который представился не своим именем, а сейчас напрягал всех своими „воспоминаниями“ о Дэклане. О его Дэклане. По словам самого же Бриса, самом любимом им человеке в его жизни, самом потрясающем для него и идеальном, который заставлял его лицо приобретать на мгновение то самое странное и такое непривычное для чужих глаз благоговейное выражение, когда он видел его в коридоре или же в столовой. О Дэклане, который смог сделать Бриса счастливым вопреки убеждениям самого Уэлстрика о том, что он не может быть счастливым, когда внутри него есть кто-то, кто мешает ему жить. С ним он не замечал этого „кого-то“. Он л.ю.б.и.л. его. И Паркер это точно знала, потому что та любовь, которая была в Дэклане, не мог быть невзаимной. Поэтому ее сердце сжалось и прекратило биться на эти мгновения, она будто мысленно на Мэда давила, пытаясь заставить его говорить то, что ей и всем остальным так хотелось услышать. — Да… в общем-то, ничего, — с легкой усмешкой ответил Мэд, складывая руки на груди и немного удивляясь тому, как переглянулись между собой Эшли и Джинкс и Кай с Грантом. И как Паркер прикрыла мученически глаза, даже не представляя, как на это можно было адекватно реагировать. На нее посмотрел Вилли, которому так и не удалось столкнуться с ней глазами, поэтому он обернулся назад, встречаясь с большими и каким-то страшными глазами Лори, который медленно качнул головой, и, казалось, Вилли даже видел, как тяжело он дышит. Значит, не у него одного все-таки было ощущение, что что-то явно пошло не так, и все было совершенно неправильно. Ноа же сжал руку в кулак, дыша так же тяжело, как и Лори, но на его лице отражался не только шок, но и великое возмущение, потому что он не знал, чего ему хотелось больше: пожалеть „Мэда“ или все-таки ударить его за то, что его память посмела з.а.б.ы.т.ь. такое. — Да ты ведь любишь его больше всего на свете, — выдал он с какой-то детской злостью, как обычно дети ругаются на своих родителей, если они называют их „слишком маленькими“. Паркер замерла, открыв глаза и не успев среагировать, да она и не считала нужным, если честно, пусть смысл и подсказывал ей оставить эту ситуацию, как есть, потому что это было не ее дело и… „Что за глупости? ..- прервала она саму себя, нервно дернув уголком своих темно-алых губ.- Это мое дело. Наше дело, потому что мы все в курсе и не просто так. Нам не плевать, вот почему это н.а.ш.е. дело. Как же так, Уэлстрик? Неважно, как там тебя зовут и как ты это видишь…, но как ты мог забыть то, что вызывало у тебя самые сильные эмоции? Как это вообще возможно?“ — Лю… блю? — с выразительной запинкой пробормотал Мэд, пару раз моргнув и растерянно посмотрев Ноа в суженные и на что-то явно обиженные глаза.- Ноа, про какую любовь ты говоришь? Паркер медленно перевела взгляд на Ноа, чье лицо было скрыто для нее его же волосами, потому что он сидел в профиль от нее. Но она могла поклясться, что выражение его лица впервые, наверное, выражало что-то, кроме хороших или больных эмоций. Ноа, который совсем не умел злиться, впервые, кажется, познакомился с этой эмоцией. — Ты забыл…- возмущенно и будто не веря в это бросил Ноа скорее в сторону, чем конкретно Мэду и, быстро поднявшись, так быстро вышел из палаты, что это скорее попадало под определение „выбежал“. Он даже случайно задел Вилли плечом, отчего тот дернулся, проводив его взглядом, как и Мэд, только их взгляды слишком отличались друг от друга, и если Вилли посмотрел на закрывшуюся за Ноа дверь с неким пониманием, то Мэд просто замер, как-то очень растерянно уставившись на эту самую дверь, сдвинув брови на переносице. — Ноа! — попытался его позвать Мэд, все не отрывая взгляда от двери.- Что я сделал? Они не знали, что ответить на его вопросительные глаза и искреннее непонимание того, „что он сделал“. В кабинете повисло давящее молчание. О.п.я.т.ь. В который раз. Разговор давался им все труднее, потому что те „незначительные пробелы“, про которые говорил врач, превращались в настоящую катастрофу. — Это не ты, — подал голос Стаффорд, отчего Паркер мысленно выдохнула, уставившись убийственным взглядом на одеяло, что накрывало ноги Мэда, мысленно поблагодарив Сэма за то, что он собирался хоть что-то сказать. Неважно, что именно.- Ноа с утра сам не свой. Он по-прежнему на эмоциях из-за пожара, ты ведь знаешь Ноа, — так легко проговорил школьный принц, что Мэд даже кивнул, а у других сложилось впечатление, будто никакой проблемы вообще не было.- Частые перепады настроения, с которыми мне пока что удается бороться. Поэтому я пойду к нему, пожалуй, не хочу оставлять его одного. Поправляйся, Мэд, — Сэм как-то галантно кивнул Мэду на прощание и медленно развернулся, спокойным шагом выйдя из палаты. — Повезло Ларсену с ним. Я даже рад, — проговорил Мэд, что в который раз убедился, каким же все-таки Сэм был джентльменом, будто сошедшим со страниц сказки. И пусть Ноа не тянул на принцессу, зато сам Стаффорд превращал все вокруг себя в прекрасную сказку наяву. „Тебе тоже повезло. Ты даже не представляешь сейчас как“, — с горечью подумал Абель, которого не то чтобы настолько восхищал сам Дэклан, сколько их отношения с Брисом, которые никогда не выносились за пределы их комнат, но которые все равно он прекрасно замечал во взглядах и случайных касаниях в коридоре. Он забыл Дэклана. Настолько, насколько вообще было возможно. И непонятно было, что нужно сделать для того, чтобы он его вспомнил. Чтобы Дэклану не пришлось рассказывать ему обо всем, что между ними было. Чтобы Мэду не пришлось заново в него влюбляться. Паркер первая вышла из палаты, поэтому первая заметила стоящих возле окна Ноа и Сэма, которые переговаривались, видимо, о том, что узнали. Причем говорил практически только Ноа, а Сэм слушал, иногда кивая, положив свои большие руки ему на плечи, смотря на него снизу вверх. — А теперь начистоту. Мы серьезно собираемся называть его Мэд? — решил уточнить Нилан, закрыв за собой дверь в палату Уэлстрика и отойдя от нее на несколько шагов. — Собираемся, — подтвердила Паркер, двинувшись в сторону Ноа и Сэма, которые их заметили, прекратив свой разговор и повернувшись к ним лицами. — Он убежден, что его зовут Мэд. Он не ассоциирует это имя со своей второй личностью, он считает, что это имя е.г.о, — проговорил Грант, который прекрасно понял позицию Паркер.- А что, если эта часть про того самого Мэда просто вылетела у него из головы? Что, если он про это просто забыл? Если мы расскажем ему о его имени, то у него появятся вопросы насчет того имени, которое он считает своим. И вдруг, если мы намекнем, он что-то вспомнит, ведь так память и возвращается к человеку, мы можем только напомнить ему о ом, что с ним было, а он не казался нам офигенно счастливым с раздвоением личности, знаешь ли… — Да, Грант правильно говорит, — щелкнув пальцами, заметил Лори, — нельзя напоминать ему о том „Мэде“, если он действительно ушел, как побочный эффект, из его жизни. — Да разве это важно? Он ведь Флаймера, черт возьми, не помнит. Точнее, все то, что у них было. Дэклана, блин! — возмущенно прервал этот разговор об именах Вилли, засунув руки в карманы и дернув головой, отчего его прическа немного взъерошилась. — До меня дошло, — вдруг воскликнула Паркер, останавливаясь как вкопанная, отчего Кай врезался ей в спину, охнув.- Он может вспомнить его, как только увидит. Может, ему действительно для этого нужно просто увидеть его, и все потерянные фрагменты сами вернутся в его голову. — Точно. Меня ведь когда те отморозки по голове арматурой огрели, я вспомнил, что случилось, как только увидел смс Гранта об этом, — вспомнил Кай, оборачиваясь на Фостейна.- Это действительно может сработать. — Давайте понадеемся, потому что иначе это все немного печально, — наконец подал голос Эшли, который вообще впервые заговорил за все это время, обгоняя их и подходя к Ноа и Стаффорду, пересказывая им то, о чем они говорили в их отсутствие, рассказав и про предположение Паркер. Мэд отстранился от двери палаты головой, перестав подслушивать, как только они все отошли на достаточное расстояние, чтобы невозможно было расслышать, что именно они говорили. Кусая губы, он медленно развернулся и прислонился к двери своей спиной, посмотрев в окно тяжелым, но каким-то потерянным взглядом. Теперь, снова оставшись наедине, он больше мог не притворяться, что ему было весело. Паркер не вспоминала и не загонялась по тому, что узнала о Брисе, которого уже звали вовсе не Брис, целый день, пока вечером один из завучей не попросил ее отнести кое-что Дэклану Флаймеру, как и еще некоторым учителям, чьи кабинеты были на втором этаже. Паркер обошла сначала всех этих учителей, будто оттягивая время, специально передвигаясь по этажу как можно медленнее. К ней в голову постоянно лез их разговор с врачом после того, как они посетили Уэлстрика. Она вспоминала, как они уверенно соврали, что больших отклонений в памяти Бриса не заметили, рассказали, что он лишь частично забыл свои отношения с Джерманом, а то, что он представляется другим именем, возможно, какая-то ошибка, хотя происхождение этого имени в голове Уэлстрика объяснялось тем, что так звали его любимого персонажа из книги. Что за книга, они, разумеется, не уточнили, да и вообще отмахнулись, отшутившись, что, даже ударившись головой, Брис не перестал чудить. Ничего про отношения Уэлстрика с их психологом в академии они, конечно, не сказали. Возможно, это было бы очень ценной информацией для лечащего врача, но подставлять психолога им всем не слишком-то и хотелось. К тому же они думали, что Мэд все прекрасно вспомнит, стоит ему только поговорить с предметом своей любви наедине. Мастерски соврав врачу, они решили сделать все, чтобы Дэклан и Мэд поскорее увиделись, ведь они знали, что была явно какая-то проблема, раз Дэклан не пришел к нему в первый же день приема, а просто попросил их сказать ему, что обязательно скоро придет. Рассказывать Дэклану обо всем в планы Паркер явно не входило просто потому, что она не знала, как это сделать, ей было неловко говорить о подобном другому человеку. Как бы это выглядело? „Извините, мистер Флаймер, тут такое дело, Уэлстрик вас забыл, представляете?“. Глупее было бы только добавить к этому: „Вы только не расстраивайтесь…“. Паркер была старостой, и не особо приятные вещи ей приходилось говорить и не раз, а через лето ей вообще придется говорить это слишком часто, если она собиралась стать старостой школы. Пора было бы уже привыкнуть, но о чем было говорить, если она до сих пор не могла собраться с мыслями насчет Лейтона и найти способ поговорить хотя бы с ним. Она не знала, что сказать ему, поэтому это объясняло ее неловкость в разговорах с другими на какие-то личные темы. Не то чтобы она собиралась избегать Дэклана все это время, нет. Но она явно не ожидала, что ее попросят встретиться с ним в этот же день, потому что она и так была свободна от каких-то занятий, ведь подготовка к выпускному подходила к концу. Паркер скосила глаза на документ, на котором было имя Дэклана Флаймера, и, глубоко вздохнув, посмотрела на дверь его кабинета, за которой горел свет. Заставить ее нажать на ручку и открыть эту дверь смогли шаги, доносившиеся со стороны лестницы. Она не хотела, чтобы кто-то увидел, как она стоит напротив кабинета психолога и мученически смотрит на дверь, сжимая в руках листок. Поэтому она быстро зашла в кабинет, а Дэклан, стоящий у открытого шкафа и раскладывающий новые книги, даже удивился, потому что не слышал, как староста подошла к его двери, прежде чем ее открыть. — Добрый вечер, — поздоровался он с Паркер, когда она прошла в его кабинет на своих привычных каблуках. — И вам, — мрачная староста выглядела сегодня такой же мрачной, как и обычно, но Дэклан все равно мог заметить на ее лице это странное выражение некой задумчивости и сначала подумал, что это связано с Лейтоном, ведь…о чем еще могла думать староста в последние дни, как не о нем? — Это ведомость о зарплате и премии, мистер Флаймер. Попросили подписать и сдать до завтрашнего обеда. Поздравляю, — все-таки выдавив из себя подобие улыбки, произнесла Паркер, поздравив Дэклана с высокой премией, которой добивался не каждый преподаватель в своей первый год в этой академии. Она положила документ на его стол и сложила руки на груди, повернувшись лицом к Дэклану. — Спасибо, Паркер. А я думал директриса говорила о премии только в качестве мотивации, — усмехнулся он, вставая на цыпочки и засовывая какую-то тонкую книгу между двумя толстыми на последней полке.- Вы ведь сегодня были у Бриса… Как он? Расскажи мне. — Ну…- Паркер замялась в первую секунду, сделав несколько шагов по кабинет Флаймера и подходя к картине, которая висела в этом кабинете уже не первый год, — у него ничего не болит. Только голова, но это нормально, учитывая то, как он ударился… — И как? Сильные боли? — Временами, когда он устает или поздно ложится спать. Врачи сказали, что это должно пройти со временем, так всегда бывает поначалу. И вообще, ему повезло, что он отделался ушибами и частичной потерей памяти, а не полной, — Паркер перевела взгляд на Дэклана, который стоял к ней спиной, посмотрев на его волосы, которые были собраны в хвост, лежащим между его заметно выпирающих в этой черной узкой рубашке лопаток. — Мне не терпится его увидеть, — со вздохом выдал Флаймер, поворачиваясь к Паркер и беря со стола еще одну стопку книг, одарив старосту быстрым взглядом, — Кравских сделала все, чтобы у меня не было времени на больницу. Она по-прежнему не доверяет мне и подозревает в чем-то. И все же я не считаю правильным ограждать меня от ученика, с которым я работаю. — Почему же вы не обратитесь к директрисе? — выгнув бровь, спросила Паркер, которая не ожидала подобного от Кравских, ведь она всегда производила впечатление человека, которого не особо волнуют чужие дела, а любые проблемы она предоставляла Гордону. Почему она так прицепилась именно к Дэклану, было непонятно. Хотя… быть может молодой психолог ей нравился? Поэтому она замечала его связь с Уэлстриком, которую не замечали все остальные, кто не приглядывался? — О нет, — со смешком протянул психолог, — это только моя война с Кравских. Тем более что больше она меня не остановит. Год подошел к концу, у меня практически нет работы, а сверх своих обязанностей я выполнять не собираюсь. Я навещу Бриса в ближайшее время, возможно, даже завтра… — Мэда, — будто невзначай прервала его Паркер, отведя взгляд в сторону. Психолог не расслышал. — Что? — Он просит называть себя Мэд, — пояснила с каким-то смешком Паркер, не сумев сдержать свои нервные эмоции. Дэклан обернулся, так и замерев, подняв одну руку с книгой, а еще две прижав другой рукой к груди. Его брови взметнулись вверх, а взгляд выражал вселенское недоверие к старосте.- Он забыл, что его зовут Брис. Мы пытались ему напомнить, но он упорно игнорировал это имя, поясняя нам, что, вообще-то, его зовут Мэд. — А что же тогда он говорил о Мэде? — аккуратно задал вопрос Дэклан, опуская руку и оставляя книги в покое, предоставив все свое внимание рыжеволосой старосте. — Ничего. Он будто вообще его не помнит. Ни слова о нем, только имя, которое он почему-то считает своим. Но мы подумали, что раз уж это все равно Брис, какая разница, как его зовут, верно? В любом случае, мы решили предоставить эту проблему вам и его родителям, потому что… вы несете какую-то ответственность за него, может, вам и стоит напомнить ему о его настоящем имени, — Паркер пожала плечами, запустив руку в свои распущенные волосы, проведя ею по всей их длине, будто расчесывая. На самом деле, она просто не знала, чем занять себя, чтобы не выглядеть слишком напряженной. — Это так странно… Хотя это имя играло в его жизни не последнюю роль, поэтому мне понятно, почему, ударившись головой, некоторые факты его жизни перемешались, и он теперь считает, что это именно его имя, а не его второй личности. — Дэклан, проблема даже не в этом, если честно. Я просто не знаю, как вам это сказать, — Паркер снова нервно улыбнулась, заметив на лице Дэклана еще более настороженное выражение. Она сглотнула, еще секунду поколебавшись, а потом сделала несколько шагов к Дэклану, положив руки на его стол и глядя в его глаза, которые находились сейчас в полуметре от нее.- Я не знаю, как это возможно, но он не помнит ничего, связанного с вами… — О чем ты? ..- слишком быстро среагировал Дэклан, так быстро, что слова Паркер еще не успели достигнуть его мозга и обработаться, выдавая правильную информацию. Ее слова показались сущим бредом, который даже слушать нормально невозможно было. — Он помнит нас. Помнит, кто мы, хотя он тоже мог много чего забыть о нас, мы просто не проверяли. Например, он забыл о своих отношениях с Джерманом и о том, что они не слишком-то и ладят. Но о вас он помнит какой-то минимум, понимаете? Знает, что вы психолог, что он был на паре ваших сеансов, и все, — Паркер качнула головой, не отрывая глаз от глаз Дэклана, веки которого медленно опускались, как и его взгляд, растерянно глядя на стол и его руки.- Это все, Дэклан. Память будто откинула его на полгода назад… — Может, и нет, — прервал он старосту, качнув отрицательно головой. Паркер замерла, прикрыв губы и решив послушать Дэклана.- Я не думаю, что он мог забыть меня и то, что у нас есть. Я подумал, что он скорее мог забыть то, что вы знаете об этом, поэтому он просто притворился, что у нас ничего не было и нет, чтобы не подставить меня, — он снова посмотрел в глаза старосте, которая быстро захлопала ресницами, чуть приподнимая брови. — Почему я об этом не подумала? ..- задала она вопрос сама себе, даже усмехнувшись. Ее, кажется, немного отпустило, потому что-то, что сказал психолог, казалось, действительно, самым разумным вариантом.- Никто из нас про это не подумал, если честно. И это глупо, ведь Брис всегда хитрил, лишь бы скрыть ваши отношения, с чего мы только взяли, что этого не происходит сейчас? Дэклан, вы обязаны ему напомнить, что мы в курсе… — Конечно, — проговорил Флаймер, который, пусть и выглядел сейчас спокойным, все равно разрывался от щемящего интереса к тому, было ли это правдой, а если нет, то что же на самом деле случилось, ведь он ни за что бы не поверил, что его Брис мог т.а.к.о.е. забыть. Что угодно, но только не и.х. Желание увидеть его возросло до небес, потому что все эти дни он только и делал, что мучился от какого-то одиночества в этой огромной академии, что было странным, ведь он никогда не чувствовал себя одиноко. Уэлстрик не только украл его внимание, но еще и жизнь, которой попросту не было, если он был не рядом. *** Когда Ноа проснулся на следующий день, Стаффорда в своей комнате уже не было. „Занимается“, — подумал тогда Ноа, прекрасно помня о его экзамене по истории искусств, который должен был начаться в шесть часов вечера. В этот день проходило целых два экзамена, и первый занимал всю первую половину дня, и в ней участвовала половина выпускников, поэтому второй экзамен, не менее важный, пришлось перенести на вечер. Сэм в первом экзамене не участвовал, поэтому Ноа не стал его искать и отвлекать, с. н.о.в.а. отвлекать от повторения материала. Пускай он и считал, что эти повторения были вовсе ни к чему для всё всегда знающего Сэма, который уже был уверен в результатах своих прошлых экзаменов, но сейчас Ноа решил отступить, прекрасно понимая, что Стаффорду не легко давалась история искусств, к которой он просто не чувствовал влечения и интереса. Но этот экзамен ему был необходим для поступления, поэтому он всегда был не уверен в сдаче именно его. И Ноа, который безумно волновался, не мог найти себе место целый день, сначала планируя весь день пролежать в комнате и почитать или посидеть в ноутбуке, но потом он понял, что идея была провальной. Погулять пойти он тоже не мог, потому что не только погода не позволяла понаслаждаться солнцем и теплом, но и боли в ноге, которая должна была находиться в полом покое все эти дни, но Ларсен, как обычно, никого не слушал, уверяя, что с ним все в порядке. Сэм даже настаивал, чтобы он остался вчера в академии и не ходил к Брису в больницу, но Ноа не послушал даже его, болезненно прихрамывая, но улыбаясь. Сейчас же так много ходить он не собирался, но и сидеть в пустой комнате ему надоело: без Бриса там было совсем скучно и тоскливо. Сначала он попытался провести время с Абелем, который только проснулся и приводил себя в порядок, но потом в комнату пришел Грант, который завалился к нему на кровать, тоже не отводя взгляда со своей „снежной королевы“. И пусть Фостейн вовсе не прогонял Ноа, тому все равно пришлось уйти, потому что он буквально кожей чувствовал, что мешал им вести себя так, как им очень хотелось бы. По крайней мере, Ларсен точно знал, что Кай при постороннем человеке Гранту ничего лишнего не позволит, даже если ему тоже очень хотелось сделать то самое „лишнее“ с Фостейном. Затем Ноа нашел Паркер случайно в гостиной на втором этаже. Она разговаривала о своем брате, Мишеле, с Джерманом, который не был знаком с семьей Гонсалез, поэтому ему стало очень интересно, кем был тот рыжий парень, который издалека напоминал брата-близнеца Паркер, и почему он так ругал управление академии. Ноа послушал их разговор некоторое время, пару раз в него даже вступив, но потом и от них ему пришлось уйти, потому что эта тема быстро ему наскучила. Потом в голову Ноа пришла гениальная, казалось бы, идея — пойти и проведать Мэриел Стэйси, который проводил свои последние дни в медицинском пункте, ведь ему разрешили в скором времени перебраться обратно к себе в комнату, и Ларсен так подозревал, что, когда это случится, он Мэриел не увидит целую последующую неделю, потому что, судя по тому, что Ноа увидел, зайдя в медпункт, Нилан и Стэйси успели друг по другу изголодаться, и из комнаты они не выйдут до самого выпускного. Серьезно, Нилан просто не отлипал от него, устроившись на койке между его ног и упирая руки в кровать по бокам от головы модели, целуя его так страстно, что сбившиеся дыхания Ноа слышал аж отсюда. В общем, мешать им он тоже не особо захотел, впервые почувствовав себя таким одиноким во всей академии. Он даже успел пожалеть, что не пошел помешать Сэму с занятиями, потому что у него, вообще-то, была отличная возможность заняться с ним сексом и не совсем, хотя бы не чувствовать себя так одиноко. А потом его пронзило этой безумно тоскливой мыслью о том, что же буде весь следующий год, когда Стаффорда в академии вообще не будет. Ему даже стало обидно, что никто из знакомых не встречался с кем-то на год старше себя, ну, не считая Лори и Джинкса, чьи половинки были уже совершеннолетними, но они хотя бы были на одном курсе. Это несправедливо даже, потому что страдать Ларсену придется в одиночестве, но он был хотя бы в себе уверен. Да, он был уверен в том, что ни за что не сорвется и не изменит Сэму, потому что больше его никто и никак не привлекает с тех самых пор, как они начали встречаться. И он даже мысли об измене не допускал, потому что был слишком уверен в Сэме и в своих чувствах к нему, поэтому в противном случае он чувствовал бы себя полнейшим предателем, и хуже было бы только ему, не говоря уже о том, как обидно и больно будет Сэму. Он продержится как-нибудь без его объятий и поцелуев, без прекрасных ночей, его галантности, красивых слов и внимания. Он продержится, а потом поступит в Гарвард, как и он, и они будут всегда вместе, прямо как в сказках для детей. Его прекрасные, пусть и мазохистские мысли о следующем годе в академии прервались, как только он ближе к вечеру встретил Теренса в столовой. Он только этим утром сдал свой последний экзамен и был по этому поводу весьма счастлив, улыбаясь не так, как обычно, язвительно и противно, а вполне себе искренне, рассказывая о своих вопросах на экзамене однокурсникам. Ноа пару минут наблюдал за тем, как он выходит из столовой вместе с Дитом, только оборачиваясь на поздравления и кивки своих сомнительных друзей, а потом, когда они проходили мимо его стола, решил скромно его поздравить со сдачей экзаменов, он и сам не понимал почему. Он будто действительно хотел отпустить Теренсу все то, что он с ним сделал, если уже даже Заттер нашел в себе остатки совести, чтобы простить Ларсену измену своего бывшего и свою собственную ненависть к нему. И Теренс даже остановился, крупно удивившись словам Ноа, а Дит только рассмеялся, собираясь сказать, видимо, что-то супер обидное, что Ноа даже приготовился услышать. Но слов так и не последовало, поэтому выражение на лице Ноа не дрогнуло, ведь Теренс выразительным жестом прервал Дита, будто приказав ему молчать. Друг такой подставы не ожидал и действительно заткнулся, подавившись воздухом и сузив свои и до того узкие из-за национальности (а он был чистокровным японцем) глаза. Ноа, кажется, готов был ожидать что угодно, поэтому любая реакция Теренса не была бы для него большим сюрпризом как-то, что он вытащил его тогда из здания, даже закрыв от огня и дыма. Теренс же, который, видимо, до сих пор чувствовал себя нелепо, когда о нем и его поступке говорили с благодарностью и восхищением (просто не привыкший, на самом деле, к похвале), на момент даже замялся, но потом выдавил из себя это вымученное „спасибо“ и ухмыльнулся Ларсену, будто подтверждая, что он не пожалел о своем поступке пару дней назад. „Теперь совсем не страшно“, — подумал Ноа, с каким-то стыдом все-таки признавая, что какая-то доля страха к этому человеку в нем осталась даже после того, как рядом с ним постоянно стал находиться Сэм Стаффорд. День, кажется, немного даже удался, не считая того, что Ноа провел целых три часа, просто сидя в библиотеке и наблюдая за людьми, чуть не заснув. Библиотекарша же, не слишком польщенная таким отношением к источникам „гранита науки“, попросила его удалиться, если же он не собирается хотя бы для приличия взять себе книгу. И Ноа вышел, только закатив глаза и недовольно вздохнув перед этим. Когда же он возвращался из библиотеки в свою комнату, на часах только пробило семь, поэтому Ноа даже остановился, глубоко удивившись, когда увидел идущего ему навстречу Сэма Стаффорда, который явно поднялся по главной лестнице и теперь направлялся в общежития. — Сэм? — позвал Ноа, привлекая внимания Стаффорда, который до этого лишь задумчиво смотрел себе под ноги. Когда же он увидел Ларсена, то красиво ему улыбнулся, засунув одну руку в карман узких джинсов и ускорив шаг. — Здравствуй, ты опять не бережешь ногу? А нам ведь еще танцевать, — с упреком сказал Сэм, чуть сощурив глаза и подходя к замершему Ноа, обнимая его одной рукой за плечи. Но Ларсен, кажется, был слишком удивлен, робко глянув на часы на своем запястье, чтобы убедиться, что… — Почему ты здесь? — М? — У тебя экзамен заканчивается только полчаса, как ты успел выполнить все только за это время? — Ноа выгнул бровь и извернулся, чтобы посмотреть на Стаффорда, который тоже немного удивился, сначала не улавливая вопроса Ларсена. — Я не был на экзамене, — легко сказал Сэм, сдвигаясь с места и потянув за собой Ноа, который в некой прострации пошел за ним, поддавшись его руке на своих плечах. — То есть, как не был? — Вот так. Я вообще там не появлялся, отказавшись сдавать. — Сэм, ты чего?! — Ноа резко затормозил, внезапно заволновавшись. Его буквально за секунду охватила паника, и он будто за Сэма начал думать, что делать и к кому нужно было идти, чтобы Сэму разрешили пересдать экзамен.- Почему ты не сдал этот экзамен? — Потому что нет необходимости тратить на него время, Ноа, — ласково произнес Сэм с легкой улыбкой, не разделяя паники и встревоженности Ларсена. — Как нет? Тебе же нужна история искусств, чтобы поступить в Гарвард… — Да, а в Кембридж не нужна. Ноа замер, пару раз очень выразительно моргнув, будто Сэм сейчас над ним издевался. — Какой Кембридж? .. — Тот, который к северу от Лондона, — с забавной улыбкой выдал Сэм, наблюдая за реакцией Ноа.- Ноа, не смотри на меня так… — Сэм, почему ты говоришь о Кембридже, если ты планировал поступать в Гарвард? Ты ведь так хотел в Гарвард… я не понимаю. — Хотел, но перехотел, — усмехнулся Сэм, повернув к себе опешившего Ноа и запустив руку в его пушистые волосы.- Я решил поступать в Кембридж, чтобы остаться в Англии. В этом случае мы сможем видеться намного чаще… — Видеться? — в каком-то шоке произнес Ларсен, все шире и шире округляя глаза. Сквозь всю эту прострацию и шок он вдруг почувствовал, как что-то нечто теплое разливается по его телу и греет прямо изнутри, хотя жарко ему стало снаружи.- Ты хочешь отказаться от Гарварда, чтобы видеться со мной? — Да, хочу. Я смогу приезжать к тебе, ты сможешь приезжать ко мне, только на каникулах. Йорк от Кембриджа недалеко, поэтому я бы даже мог приезжать каждую неделю на выходных, если загрузки будут не слишком утомляющими, — с улыбкой произнес Сэм, встретив глазами Кравитца, который спустился по лестнице, тоже увидел школьного принца с Ноа, и, помахав им, довольный побежал вниз. Сэм подумал, что Вилли снова что-то затеял с Лори. В последнее время он что-то сильно часто баловал его сюрпризами.- Ты разве не рад? — Рад, конечно, — убедил его Ноа, тоже красиво улыбнувшись и сжав рукой его длинную и сильную руку, которая лежала на его плече.- Рад, потому что не представляю, как я вообще тут без тебя буду. Но, Сэм, мне не хочется думать, что ты отказываешь от чего-то ради меня. Я ведь наоборот хочу, чтобы ты делал то, что тебе хочется, а я тебя всегда поддержу… — Тогда поддержи меня, потому что сейчас я делаю то, что мне хочется. Да, Гарвард — отличная идея, которая мне нравилась, тем более что оба моих родителя закончили его. Но знаешь, особых различий в программе по моей специальности я не заметил между этими двумя университетами. Я ничего не потеряю, а только приобрету, если выберу Кембридж. Мне важно видеться с тобой, тем более я знаю, как этого хочешь ты. Я решил, что остаюсь в Англии. Ноа хотелось закричать о том, как он сейчас рад. Несмотря на то что все это время Ноа ждал с нетерпением, когда Стаффорд, один из немногих студентов Раундвью, поступит в Гарвард, его новость о Кембридже обрадовала намного больше, отчего он просто желал сейчас накинуться на Сэма с объятиями, но не посреди коридора, когда все пялятся, в самом-то деле. Он подождал, пока они дойдут до лестницы, и уже там, оставшись наедине, обнял его крепко, обвив руками его шею, а Сэм, довольно улыбающийся, прижав к себе его худое тело, убеждаясь, что выбор в пользу Кембриджа стоил того, чтобы его вот так вот обнимали намного чаще, чем два раза в год. Как только Сэм и Ноа вышли на лестничную площадку, из-за поворота, что был рядом с ней на втором этаже, выглянул Эшли, который спрятался в него, как только увидел этих двоих на своем пути. Выглянул он с опаской и аккуратно, проводив своим тяжелым взглядом счастливую на вид парочку, чьи голоса доносились еще долго на лестничной клетке. Эшли терпеливо вздохнул, прислонив затылок обратно к стене, и выждал, пока коридор окончательно опустеет, чтобы наверняка ни с кем не столкнуться. Своих друзей он тоже решил избегать неспроста, потому что-то, каким был никогда не привлекающий внимания Эшли сейчас, вызвало бы у них кучу вопросов, в тому же, ему просто необходимо было, чтобы его никто не видел этим вечером, ведь в этом случае никто и ничего не сможет никому сказать. Джинкс — единственный, кто мог заметить его долгое отсутствие в этот вечер — был со своими друзьями в гостиной. Он приглашал пойти и Эшли, но тот, пожаловавшись на усталость, отправился якобы к себе в комнату. Капюшон от черной толстовки на голове Эшли сполз, поэтому он поправил его, натянув чуть ли не на лицо, наконец выйдя из-за поворота и быстрым шагом направившись на первый этаж, чтобы выйти не через главный вход, а около Большой башни, чтобы выбраться в город, пройдя через лес. Мало кто стал бы делать именно так, когда на улице хлестал дождь, если бы ему срочно не надо было выйти из академии, оставшись незамеченным, нарушив парочку правил. Причины у Эшли были. Комендантский час из-за инцидента с пожаром снова ввели с семи часов вечера в будние дни, а все опоздавшие даже сейчас, в конце года, когда занятий уже даже почти не было, строго наказывались в зависимости от времени их задержки. Привлекать к себе внимания Эшли не хотел. Он не любил внимание, которое просто притягивал к себе из-за своих попыток убиться по-тихому, которые превратились чуть ли не в самые громкие события года, он не любил, когда кто-то помимо Джинкса и друзей замечал его существование и назойливо ему об этом сообщал или как-то показывал. Он был таким по природе. Он не любил быть душой компании, хотя его все любили, и особо наблюдательные в мрачном и тихом Эшли с не особо приятной улыбкой замечали очень веселого человека, способного развеселить кого угодно. Мюррей ненавидел это в себе иногда. Ненавидел, когда к нему привязывались и когда любили его, потому что он не хотел нести ответственность за чувства людей по поводу него. Он ненавидел также, когда его наказывали. Ненавидел, когда отчитывали, рассказывали про его права и обязанности и назначали наказание, которого Эшли всегда пытался всяческими способами избежать. А еще он не любил, когда его планы портили. В данном случае ненависть к наказаниям плавно пересекалась с его ненавистью к срывам планов, потому что, если его поймают, о его планах станет известно, а он понятия не имел, что это за собой вообще может повлечь. Доверять он не собирался даже друзьям, поэтому так избегал встречи с однокурсниками. На улице быстро стемнело из-за грозовых туч и дождя, пролившегося на город и не ставшим большим сюрпризом в июне. Эшли промок, когда только еще пробирался через лес, постоянно оборачиваясь из-за паранойи, что кто-то за ним все-таки мог следить. Сквозь ветки деревьев и большие мощные стволы, а еще и стены мрачного дождя проглядывался теплый свет в коридорах академии, и каждый раз, когда Эшли оборачивался, этот свет становился все дальше и дальше. Когда он перелез за забор, отделяющий академию от черты города, он оказался у подножия холма, и там, поправив капюшон и засунув руки в карманы своей промокшей толстовки, пошел вдоль черты города, будто собирался обогнуть его. Он знал, что не опаздывает, потому что они с Адамом Картером договорились встретиться к девяти вечера у старого склада, что был на окраине города, на четверть шестого от академии. Эшли бы в любом случае успел, но идти ему отчего-то хотелось быстрее. Его будто подгоняла сама жизнь, напоминая, что он должен беречь каждую минуту. Изо дня в день из головы Эшли не выходили мысли о том, что сказал ему Джинкс какое-то время назад. Он не мог перестать думать, что согласился совершить суицид вместе с ним. Точнее, что разрешил ему сделать это вместе с собой. Конечно, кому как не Эшли было вообще знать, что за человека никто не имеет права решать, что ему делать, но все-таки тут было кое-что, с чем можно было поспорить и что нужно было принять во внимание. Человек не имеет права мешать другому человеку что-то делать, если этот другой человек точно знает, что делает. Если он уверен, что хочет это сделать, на все сто процентов. Если это так, то ты как бы обязан пожертвовать своими чувствами в пользу этого человека, который от всего сердца желает что-то сделать. В ситуации же с Джинксом Эшли казалось, что он имел право решать за него, потому что Джинкс, во-первых, не знал, что делал, а во-вторых, он этого не хотел. „Если я не умру с тобой, то это будет значить, что я вообще не жил“, — как-то очень красиво сказал ему Джинкс, еще раз продемонстрировав свою готовность уйти с ним из жизни. И Эшли колебался, потому что, имея право ему помешать, как он считал, он делать этого все же не станет, потому что Джерман просто выходил из себя на любую попытку Эшли еще раз с ним серьезно поговорить. Мюррей поначалу не знал, как всю ситуацию видел Джерман. Кто-то мог сказать, что это юношеский максимализм, и Эшли мог бы с этим согласиться, если бы точно не знал, что Джинкс не страдал этим максимализмом. Он верил ему, всем его словам о том, что тот его любил. И иногда то, что предложил и на что подписался Джинкс, казалось Эшли полностью его виной и самым разумным в случае Джинкса вариантом, потому что в том случае Джинкс не сможет сказать, что не пытался Эшли помочь. Нет, он пытался. Он пытался выловить тонущего Эшли на поверхность, как он говорил сам, но также он добавлял и про свое поражение и самоуверенность. „Ты тонешь, Эшли. И если я не могу спасти тебя, я позволю тебе сделать то, что ты хочешь. Но с одним большим условием…“ „И ты не придумал ничего получше, чем умереть вместе со мной? Серьезно, Джерман?“ „Капитаны не покидают тонущих кораблей“. „Так ты, значит, капитан моего корабля?“ „Я вообще-то всегда им был. Еще с детства. Помнишь нашу любимую игру? Мы ведь обожали играть в пиратов. Ты всегда находил нам корабль, но капитаном становился я. Я уже тогда нес ответственность за нас“. Джерман был непоколебим в своем решении. И пусть Эшли прекрасно видел, как он волнуется каждый раз, когда поднимается тема, как он нервно улыбается, но какой грустью наполняются его глаза, Джинкс ни разу не сказал об этом Эшли, даже не намекнув ему. Он всегда говорил о своей уверенности и уже давно будто смирился, выполняя пункт за пунктом в этом глупом списке Эшли того, что они должны сделать до „их“ смерти. Вот так долгожданная смерть Эшли стала их общей смертью. И Мюррей не мог поверить, что тащит его за собой, что погубит его, вот так просто послушав его просьбу. Джерман не особо спрашивал, на самом деле. Он будто приказал это Эшли, а уговоры на него не действовали. Мюррею было страшно думать, что тот, кого он любит и всегда любил больше всего, умрет. Он понимал, что вообще-то умрет и сам, и вряд ли его это будет заботить после смерти. Но разве мог он сейчас углубиться в свой эгоизм и забыть про то, что Джерман когда-то все равно существовал? Разве он имел право думать, что после смерти ему будет плевать, жив ли Джинкс? Н.е.т. Джерман будет заботить Эшли, даже когда он умрет и от него ничего не останется, кроме надгробного камня и фотографий. Его всегда будет заботить Джинкс Джерман. Есть люди, которые убеждены в своей правоте настолько, что забывают про существование здравого смысла. Таким человеком был и Джинкс. Человеком порыва и эмоций, который никогда не думает, а просто делает. Отговорить его — все равно что даже не пытаться. Поэтому у Эшли опустились руки где-то еще три недели назад, в день их последней ссоры на эту тему. Он перестал резаться с тех пор, чтобы Джинксу не было больно и неприятно смотреть на его шрамы. Он сделал так, как он его просил. Только вот Джерман не передумал. И Эшли знал, что не передумает, потому что он слишком хорошо его выучил за эти годы. И Эшли снова чувствовал себя не достойным его, потому что не чувствовал, что может прожить всю свою жизнь, в то время как Джинкс готов был и умереть вместе с ним. Лишь бы с ним. Почему-то Джерман его не винил. Не задавал эти вопросы о том, почему Эшли не готов был остаться жить ради него, почему не мог пожертвовать всем ради него, ведь у них л.ю.б.о.в.ь, на которую Мюррей все равно не смог бы ответить. Джинкс не задавал вопросов, будто понимая его, не желая выставлять его виноватым в своих же решениях. К тому же он уже свыкся с мыслью о смерти, и она его больше не пугала. Не пугала, только если Эшли будет рядом, потому что Джинкс больше всего, кажется, боялся умереть в одиночестве. Мюррей достал завибрировавший от смс телефон и заодно посмотрел время, переминаясь с ноги на ногу от ощутимого вечернего холода. 21:17, но Адама еще не было. Эшли нетерпеливо закатил глаза, собираясь убрать телефон, а потом вспомнил про смс, снова разблокировав телефон и увидев, что это от Джинкса. «Я уже иду в комнату „спать“. Придешь ко мне? Соседа нет, он сегодня последний экзамен сдал, если ты понимаешь, о чем я;) ». Мюррей медленно растянул губы в улыбке, выставив вторую руку ребром к телефону, заслоняя его от капель дождя. Оглянувшись по сторонам, не увидев ничего нового: все тот же старый заброшенный склад, рядом с которым он стоял, и разбитый, давно не работающий фонарь, что был вдалеке; он быстро набрал Джинксу ответную смс. „Буду после одиннадцати и захвачу резинки, у тебя уже нет, я проверял. Не виделись с утра, хочу тебя *г*“. Мюррей убрал телефон в карман джинсов, как только услышал быстрые шаги позади себя. Он обернулся, встречая взглядом приближающегося к нему Адама, который был одет в легкую куртку, скрывающую его тело и голову от дождя. Куртки тоже были не редкостью в Англии в июне. — Ты опоздал, — бросил не особо приветливо ему Эшли, как только Адам подошел к нему достаточно близко, чуть подавшись корпусом тела вперед и пытаясь отдышаться. Мюррей не хотел, но все-таки посмотрел на его маленькое лицо: он выглядел уставшим и не особо довольным такой встречей черт знает где, пара прядей прилипла к его мокрому от дождя лбу, а глаза поднялись на семикурсника, столкнувшись с его взглядом. — Прости, не думал, что буду так долго… — Ты достал? — прервал его Эшли, которому было не особо интересно, почему Адам опоздал на двадцать минут. Вместо ответа Картер только засунул руку в карман свой куртки, порывшись в нем и извлекая два небольших стеклянных пузырька, тщательно закрытых пробками. Он протянул их Эшли, с некой опасной снова на него посмотрев и не отрывая этого взгляда до тех пор, пока влажные руки Эшли не коснулись его рук, одновременно захватив оба пузырька. Мюррей поднес их к своему лицу, внимательно разглядывая их и прозрачную жидкость, что была в них, а Адам, который все еще тяжело и громко переводил дыхание, сдвинул брови, беспокойно за ним наблюдая. — Эшли… зачем тебе это? — все-таки решился спросить он, а Мюррей лишь дернул губы, мельком на шестикурсника посмотрев. — Это не очень-то и твое дело, если серьезно…- Эшли засунул пузырьки в свой карман и сжал их там руками, повернувшись к Адаму спиной. — Я просто… я не очень хочу участвовать в чем-то плохом, — отчаянно пояснил Адам, ступив за Эшли, который сделал пару шагов на выход из этого лабиринта старых зданий. Мюррею пришлось снова остановиться, устало закатив глаза.- Ты ведь знаешь, что это за вещество… и я не знаю, зачем он еще тебе нужен, если только не навредить им кому-то или себе. Эшли, я не хочу знать, что помог случиться чему-то хреновому снова. — Ты помог мне, Картер. Считай, что именно так ты смог загладить свою вину передо мной за то, что скрывал в тайне реальные обстоятельства смерти м.о.е.г.о. друга и покрывал его убийцу, — бросил ему Эшли через плечо, немного сузив глаза. Адам поджал губы, выглядя сейчас немного жалко. Мюррей внимательно оглядел его, затем полностью к нему повернувшись.- Ты ведь хочешь, чтобы я простил тебя? — Ты же знаешь, что хочу… — Ну вот, теперь я тебя простил. Забыли все то, что было. Это касается и Тима, и того, что мы делали здесь сегодня. Ты ничего не делал. Я сам этого хотел, понятно? — уточнил Эшли, немного выгнув свою бровь. Где-то далеко сверкнула молния и грянул гром, прежде чем Адам собрался, чтобы ответить. — Понятно. — Отлично, — на выдохе произнес Эшли, снова отвернувшись и сильнее сжав в руке пузырьки с ядом, который помог достать ему именно Адам. Самому в это лезть было рискованно, но он знал, что Нейтан общался с какими-то дилерами и не только, раз смог добыть яд, которым он отравил Лейтона. И пусть Адам с ними не особо контактировал, а теперь вообще не имел ничего общего с ними, пытаясь очиститься от всего того дерьма, что сам же на себя свалил, ему снова пришлось отрыть эти контакты и встретиться с кем-то для того, чтобы достать „кое-что“ для Эшли. Адама это не радовало, но Мюррей пообещал ему, что простит за все, что он сделал, зная, что Картер именно этого и хотел, уставший от этого груза вины и перед Эшли тоже, который вообще не разбегался его прощать, демонстративно игнорируя. И он сдержал слово, действительно больше не держа на него зла, потому что… да потому что не было смысла на кого-то обижаться, зная, что и его скоро не станет. Пусть хотя бы Адаму станет хоть немного легче.- Нужно идти в Раундвью, — сообщил Эшли, снова двинувшись вперед и кивнув за собой Адаму, — разделимся у леса на всякий случай.