Пропасть под нами не пропасть III

Паркер была не права в определении того, что только у нее дела сейчас идут не круто. С ней явно не мог согласиться Брис Уэлстрик, который после того стресса, что пережил днем, в комнату больше не возвращался, решив придти поздно ночью, когда Ноа уже будет спать. Он был прав в своих догадках, потому что руку Дэниелсу он реально сломал, слухи быстро пошли по школе. За свою безопасность он не волновался, Джуд вряд ли скажет, что руку ему сломал такой хрупкий семикурсник, как Брис Уэлстрик, для него же это будет полным позором. И даже если вдруг и скажет, кто вообще сможет в это поверить? Ведь Джуд был в два раза больше Бриса, а тем более там еще был и Теренс, в любом случае Уэлстрик сможет отделаться самозащитой или вообще наврать, что подобного никогда не было. Ноа бы смог ему в этом помочь, ведь он выгнал их из комнаты, это уже располагало его к себе. В общем, о проблемах которые могли возникнуть, он не волновался, его сейчас беспокоило совсем другое. Он смог сегодня справиться Мэдом сам, хотя мог пойти к Дэклану, который бы ему обязательно помог, вот только Бриса слишком беспокоило то, что он слышал из того разговора Дэклана с его женой, о существовании которой Брис вообще не догадывался. То, что он уже успел влюбиться в Дэклана, было очевидным; Брис никогда не влюблялся, не представлял, как это происходило, но то, что он чувствовал к психологу, было не передать словами, он влюбился как мальчишка, причем во взрослого человека, что значительно все усложняло. Брис не понимал, откуда он выдумал то, что и Дэклану он тоже нравится, но все это время он думал именно так. И сейчас он был ужасно зол на свою наивность и то, что Флаймер ничего ему не рассказал, разрушив все его надежды гораздо раньше. Ему нравилась их связь с психологом, о которой никто не знал, кроме них двоих, и которая казалась ему спасительным кругом во всем том дерьме, в котором он жил. И все это разрушилось в одну секунду, как только он узнал, что Дэклан был женат, а Брис мог быть просто ничего не значащим увлечением. Как это ни странно, было и то, что беспокоило Бриса намного сильнее, чем эта «измена» Дэклана, в которого он влюбился. По школе пошел ужасный слух о том, что Дэклан мог уволиться, который привел в недоумение всех и в полный ужас Бриса, которого даже затрясло, когда он это услышал. Его уже один раз кинул Мистер Уотсон, причем именно кинул, ничего не объяснив и просто уволившись однажды, хотя до этого пытался как-то помочь Брису. Теперь его роль на себя взял Дэклан Флаймер, чья помощь была ощутимей, кого боялся Мэд и кто успокаивал его одним своим прикосновением к руке Бриса. Он ему помогал, он был его надеждой на номральную жизнь, он был тем самым чудо-человеком, с которым Брис мог проводить двадцать четыре часа в сутки и чувствовать себя абсолютно спокойно и хорошо. И новость о том, что он мог уволиться, разбила ему сердце похуже его жены, привела его в отчаяние и злость. И пока все обсуждали эту новость, делясь своими переживаниями, Брис же решил все высказать Дэклану сам, потому что его рвало на части от этой тупой недосказанности и ярости, что кипела в крови. Он тем же вечером, точнее, ближе к ночи, зашел к нему в кабинет просто так, без стука, увидев, как из щелей сочится свет, и понимая, что Дэклан еще не спал. Дэклан и правда не спал. Его состсояние сейчас не слишком позволяло ему расслабляться и спать, потому что за последние дни проблем свалилась просто куча. В основном из-за Джоанны, которая их значительно прибавила. То, что Брис не заходил к нему все эти два дня, уже насторожило его и дало прекрасно понять, что что-то случилось, и в этом чем-то был винвоат именно Дэклан. Но эту проблему он не стал решать, потому что еще не разобрался в выборе между своими чувствами к ученику и правильностью действий. И когда Брис сам пришел к нему в каком-то раздраженном состоянии с бледным лицом и уставшими красными глазами, Дэклан, перебиравший личные дела в своем шкафу, немного опешил и даже расстроился, потому что не представлял, что он ему скажет в следующие секунды. — Брис, ты… — Вы увольняетесь, — твердо и возмущенно сказал Брис, проходя в его кабинет и как-то зло смотря на Дэклана, который в первые секунды растерялся, замолчав. — Брис… — Вы увольняетесь, а я узнаю об этом из школьных слухов, которые все обсуждают, решая, что будет со мной, когда вы это сделаете! — с раздражением выдал Уэлстрик, качая головой и отходя назад, когда Дэклан попытался к нему приблизиться.- Вы же обещали не бросать меня! Я слышал, вы говорили Мэду, что никогда не бросите меня, вы же обещали помогать! — Послушай, я не хотел, чтобы ты знал о чем-то таком, Брис, я не хочу увольняться, понятно? Я прсото допускал такую мысль, и я понятия не имею, откуда об этом все могли узнать… — попытался успокоить его Дэклан, хотя он и видел, что Брис был на какой-то тонкой грани между гневом и желанием кого-то убить. — Дэклан, я вам не верю! Я не верю, потому что вы мне врали все время! — Брис, я не врал тебе… — тоже повысив голос, сказал Дэклан, прислонив руку ко лбу и убирав с лица волосы. — Не врали? — удивленно спросил Брис, шмыгнув носом и проведя рукой по векам, стирая выступившие от злости слезы. — Вы даже не сказали мне, что у вас есть жена! Почему вы не говории об этом? Почему вы врали, что вы одинокий, и зачем было говорить, что вы всегда будете рядом, если вы допускали мысль об увольнении?! — Брис, Джоан — моя б.ы.в.ш.а.я. жена, понятно? Мы уже не живем вместе, и она мне — никто, мы просто официально не разведены, — объяснил Дэклан, проходя к своему столу и присаживаясь на него, устало глядя куда-то в пол. — Я не хотел бы с тобой об этом говорить, но насчет Джоан ты все неправильно понял и надумал себе всего, хотя просто мог поговорить со мной. — А сейчас я что делаю? — возмущенно выдал Брис, сжав подрагивающие руки в кулаки. — Брис, ты злишься. — Да. Да, потому что вы единственный человек, который у меня есть в этой школе, и вы меня кидаете, как и прошлый психолог, хотя он даже не обещал, что будет рядом, а вы… вы обещали! — когда Брис повышал голос, он становился у него каким-то звенящим и тонким, и этот голос проникал в Дэклана, минуя уши, в самое сердце, и ему было неприятно видеть Бриса в таком состоянии, хотя он и понимал, что сам его до такого довел. Он слишком запутался в себе, не понимая, что во всех этих проблемах есть еще и Брис, и пытаться что-то решить без него было провальной идеей. Но Флаймер был старше, это он обязан был что-то решать, потому что это он все это допустил, это он расслабился и позволил всему этому случиться. — Брис, да кто тебе сказал, что я тебя бросаю? Это просто слухи, я не подавал никакого заявления, понятно? Я НЕ увольняюсь, — твердо сказал Дэклан, поднимая на Брсиа глаза, — я всего лишь начал обдумывать эту мысль, вот и все… — Это все из-за Мэда? — тихо спросил Брис, шмыгнув носом и чуть опустив голову, чувствуя, как она начинает болеть. — Это все из-за него, да? Вас просто пугает это все, вас пугает, что он вам говорит, и вы не хотите в это ввязываться, да? — Брис внезапно почувствовал себя виноватым, вспомнив, что Уотсон уволился из Раундвью по вине Мэда, который его довел. С Дэкланом могло быть то же самое, и в итоге виноватым был Брис, из-за чего он чувствовал себя просто ужасно. Он сам отпугивал так нужных ему людей. — Нет, Брис, это не из-за Мэда, — спокойно сказал Флаймер, глядя Брису в глаза. — Я не боюсь его, и меня он запугать никогда не сможет. Я обещал тебе помочь, и я не отступлюсь только потому, что я ему не нравлюсь. Понятно? Дело не в Мэде, перестань думать об этом. — Вы нужны мне здесь, Дэклан, — устало произнес Брис. Дэклан отвел от него глаза, чтобы не видеть этого расстроенного и разочарованного в нем лица. — Ты тоже нужен мне, — слова Дэклана прозвучали как признание, но Бриса они только сильнее полоснули по сердцу, потому что тогда он вообще ничего не понимал. — Тогда почему вы хотите уволиться? — Я не хочу увольняться, Брис, — в какой раз попытался донести до него Дэклан. — Я просто вижу в этом единственный выход. Это даже глупо, потому что мне кажется, так я просто убегу от проблем, сниму с себя все это, но… меня просто пугает то, что я к тебе чувствую, Брис. Раньше я думал, что это просто интерес, но потом понял, что… — Дэклан прервал себя, потому что ему оказалось просто сложно сказать такое открыто. Он мог показывать свою симпатию намеками, ведя себя как взрослый человек, но тут же краснел и заминался, когда приходилось говорить что-то такое этому человеку напрямую. — Я вам нравлюсь? — спросил Брис, наконец понимая, кажется, в чем была проблема. — Верно, — кивнул Дэклан, отведя глаза и заправляя волосы за уши.- Я понимаю, как это аморально и неправильно, ведь… ты еще даже не совершеннолетний, а я твой психолог. Это… неправильно, хотя раньше о правильности я вообще не думал, мне с тобой было просто хорошо. — Мне с вами тоже хорошо, — сказал Брис, вздохнув и сделав эти несколько разделяющих его и Дэклана шагов. — Почему вы не сказали мне раньше? Вы же мне тоже нравитесь, поэтому я так злюсь на вас сейчас… — художник взял руками лицо Дэклана, который сравнялся с ним ростом, потому что сидел на столе, и погладил его щеки руками, внезапно почувствовав себя, как и раньше, кому-то нужным. — Брис, это все очень сложно, как ты не понимаешь, — твердо сказал Флаймер, подняв на Бриса глаза и беря руками его запястья, отстраняя его руки от себя, подавляя желание уткнуться в эти теплые руки лицом и просто замереть так на неопределенное количесвто времени. — А что я должен понимать? — качнув головой, спросил Брис.- Вы нравитесь мне, и с вами я наконец-то почувствовал себя нормальным, а не придурком и шизой, кем меня всю жизнь считали. Вы относитесь ко мне, как к нормальному человеку, и я чувствуя себя нужным, и мне большего не надо. Какая разница, сколько нам лет? — Если кто-то об этом узнает, то эта разница сыграет роль… -Никто не узнает, — перебил его Брис, снова прикасаясь руками к голове Дэклана, зарываясь пальцами в его волосах. — Я же знаю, какие у вас могут быть проблемы, я бы… никому ни за что и никогда не сказал. Это только наш секрет, и никто о нем не узнает. А если и узнает… вы думаете, я врать не умею? — Брис усмехнулся, а потом он просто обнял Дэклана, прижав к своей груди его голову, и дотронулся до нее губами, понимая, что всегда мечтал так сделать. — Ты так нужен мне, Дэклан. — Это опасно — вести такие игры. Но сейчас я понимаю, что лучше скрывать и притворяться, чем выйти отсюда и больше никогда тебя не увидеть, — Дэклан тоже обнял Бриса поперек его тела, слыша, как бьется его сердце и как от него веет жаром, кажется, он все еще болел. — Я не уволюсь. Я же тебе говорил, я не хочу увольняться. Пусть Джоанна делает все, что хочет. Она не сможет ничего доказать. — Пусть только попробует, — холодно произнес Брис, расчесывая пальцами волосы Дэклана, — тогда будет иметь дело в нами тремя. — Тремя? — переспросил Дэклан, отстраняясь от Бриса и поднимая на него глаза. Тот скривил губы, многозначительно закивав. — Может быть, мне удастся договориться с Мэдом хоть в чем-то, — со смешком выдал он, и Дэклан тоже улыбнулся, покачав головой. — Ты такой смешной, — Дэклан сжал руками талию Бриса, поняв, что больше может не сдерживать желание его обнять или прикоснуться к нему как-то недвусмысленно. Ведь он был не против. Ведь Флаймер ему тоже нравится. — Я ни к кому еще не чувствовал того, что чувствую к тебе, — тихо сказал Брис, похоже, смущаясь, потому что глаза его забегали по лицу Флаймера, а сердце забилось в разы сильнее. — Не поверишь, но у меня то же самое с тобой, — кивнул Дэклан, которому очень доставлял вид такого смущающегося и нежного Бриса, настроение у которого менялось по сто раз за час. — И я правда не брошу тебя, как и обещал. Я слишком привык, что ты приходишь ко мне каждый вечер и сидишь до самого утра. Слишком привык, что ты у меня есть. Брису только раз в жизни говорили подобные слова. И это был Джинкс Джерман, и это была полная неправда, потому что он вовсе не нравился Джинксу, и он чувствовал это. Слова Дэклана же были искренними, и Брис чувствовал, что это действительно его человек. Тот самый, с которым можно было делать все что угодно, с которым можно было сидеть до утра и днем не чувствовать усталости. К которому можно было прикоснуться, обнять и сидеть так сколько угодно. Тот самый, кто скажет слово и сразу успокоит, убедит в своей правоте и заставит думать о хорошем. Брис долго смотрел Дэклану в глаза, перебирая руками его длинные волосы, а потом медленно нагнулся, тут же заметив, что Флаймер выгнул шею и приподнял свое лицо, что сразу успокоило Бриса, убедив в том, что он тоже этого хочет. Художник медленно и неуверенно прихватил губами его губы и тут же отстранился, замерев и открыв глаза, будто оценивая реакцию. Дэклан улыбнулся такой его неуверенности и, положив руку ему на шею, притянул его ближе, снова сталкиваясь с его губами, только на этот раз целуя его сам, настойчиво, но медленно, совсем нежно, так, какого отношения к себе Брис и заслуживал. Уэлстрик впервые почувствовал, что поцелуй может быть таким сладким и крутым, таким, что его совсем не хотелось прерывать даже для того, чтобы сделать необходимый глоток воздуха. Дэклан скользил руками по его спине, прижимая Бриса к себе еще сильнее, а тот зарывался руками в его волосы, окончательно запутываясь в них. И не хотелось больше думать о Джоанне, Мэде или увольнении, ведь теперь Дэклана держал в Раундвью не только Брис, но еще и их общий большой секрет. *** Большая башня находилась в первом корпусе, и из нее можно было увидеть как и весь двор школы с лесом и озером, так и выезд из Раундвью с воротами и Йорком, что находился ниже. Именно ее видели почти все, кто жил в городе, потому что она была очень высокой, а еще и круговой, построенной не для учебных классов и сохранившейся со старых времен. Ее ни разу не сносили и не реконструировали, потому что старина именно этой башни очень ценилась, ведь эта история и виды, открывающиеся из нее, были просто прекрасными. Местами она даже напоминала астрономическую башку из фильма «Гарри Поттер», и все равно она была другой. В Большой башне всегда было холодно, потому что она была открытой, и зимой в нее часто залетал снег, укрывая пол. Ученики любили эту башню, хотя приходили туда редко, только чтобы уединиться или побыть с кем-то, все-таки романтичность этого места зашкаливала. Поэтому Ноа даже удивился, когда Сэм позвал его для разговора именно на Большую башню. Стаффорд просто поймал его на одной из перемен в коридоре и, не отводя в сторону, просто с улыбкой шепотом сказал ему всего лишь пару слов: «Большая башня. 3 часа дня». Ноа всю ночь мучился тем, что произошло днем, и тем, о чем же Сэм хотел с ним поговорить. Его безумно обрадовало то, что он сказал ему перед тем, как уйти. Он сказал, что по-прежнему относится к нему хорошо и ему неважно все то, что он увидел или услышал. Ноа было непонятно, почему все было именно так, но, кажется, он даже вникать не хотел, ведь сам факт того, что Сэм его не презирает, просто потрясающий. Ноа впервые влюбился так, как влюбился сейчас. Он поражался все-таки тому, что еще тогда говорил Абелю, что ему было бы замечательно, будь рядом кто-то простой и обычный, просто глубоко его любящий. Но сам он влюбился почему-то именно в этого «принца», который вовсе не был простым или обычным, который отличался от всех, кто учился в Раундвью, и рядом с которым хотелось тоже стать каким-то принцем, а не оставаться тем Ноа Ларсеном, которым его все знали. Сэм действительно был какой-то нереальной мечтой, и чем ближе он был к Ноа, тем страшнее было Ноа, потому что любая мечта очень хрупкая, ее можно легко разбить. Она может выскользнуть у человека прямо из рук, а может никогда к нему не приближаться даже, оставаясь на уровне звезд с неба. Мечта Ноа была какой-то непостоянной, потому что он сам от нее отодвигался, ведь он хотел быть лучшим человеком, правильным, чистым и аристократичным, но все равно делал то, что было полной противоположностью этого идеального поведения. Его это бесило, он не знал, как себя перевоспитать, и поэтому считал, что проще смириться с мыслью, что он просто недостоин Сэма, как и полшколы. Но лелеять мысли он нем, наблюдать за ним и втайне восхищаться он себе запретить не мог. И Ноа был сейчас в ужасе оттого, что вчера все ему рассказал, что позволил себе рассказать. Поэтому он целый день ждал, когда стрелки часов приблизятся к трем, и каждый раз, смотря на часы, его сердце замирало. Но сейчас, когда он стоял на башне и, кусая губы, смотрел в туманную даль, закутавшись в свой свитер, сердце у него билось настолько сильно и часто, что ему грозило переутомление и скорая остановка. Еще больше убивало Ноа это ожидание, потому что Сэм опаздывал, и с каждой новой минутой Ноа казалось, что это все неудачная шутка, хотя он и понимал, что Сэм не стал бы так шутить, он не такой. И это подтвердилось, когда на лестнице, на которую сразу же уставился Ноа, послышались шаги, а вскоре появился и сам Стаффорд, поправляя свой шерстяной кардиган, на самом деле, он даже не представлял, что здесь будет так холодно. Ноа прирос к месту, когда Стаффорд на него взглянул, и настороженно наблюдал за тем, как он подходил к нему с какой-то еле заметной и легкой улыбкой на лице. — Прости, я задержался… — сказал Сэм, подойдя к Ноа и положив руку на поручень, который здесь был для того, чтобы никто не свалился с башни, на всякий случай. — Да ничего, — быстро отмахнулся Ноа, машинально, но очень быстро улыбнувшись. — Я обычно не опаздываю, спасибо, что подождал, — Сэм повернулся всем телом к Ноа, оказавшись так близко у нему, что Ларсен на секунду даже задержал дыхание и просто промолчал, поражаясь в который раз манерам Сэма. Ведь он всегда был искренним в этом, всегда старался быть вежливым, пунктуальным, это было в его природе. Ноа поражала такая идеальность, пускай на деле оказывалось, что даже такой, как Сэм Стаффорд, мог опаздывать. — Ничего… я недолго ждал, — негромко сказал Ноа, заправив прядь волос за ухо, потому что на этом этаже гулял ветер, постоянно трепая его волосы. — Ты… уверен, что хотел бы поговорить именно здесь? — неуверенно спросил Ноа, взглянув в сторону озера и леса, на который открывался потрясающий вид. — Да, уверен, — хмыкнул Сэм, тоже посмотрев в ту же сторону. — Здесь так тихо и никого нет. И очень красивый вид, правда? — на этих словах он взглянул на Ноа, который повернулся к нему профилем, вглядываясь в туманную даль своим задумчивым взглядом. Сэму нравилось это лицо, нравилось разглядывать его, нравилось искать в нем что-то новое: от какой-то раньше не замечаемой эмоции до того, как будет выглядеть его лицо, если волосы лягут не так, а как-то по-другому. Ноа этого не замечал, Но Сэм часто разглядывал его бледное и какое-то матовое лицо, которое напоминало лицо какой-нибудь статуэтки. — Правда, — согласился с ним Ноа, повернув на Сэма голову и опешив оттого, что встретился с ним взглядом. Повиса какая-то неловкая пауза, неловкая для Ноа, потому что ему показалось, что это очень глупо — вот так пялиться человеку в глаза как завороженный, и он быстро отвел глаза, опустив их и почему-то тут же наткнувшись взглядом на руку Сэма, которая лежала на поручне. И уже от нее он отвести взгляда просто не смог, потому что заметил эти разбитые костяшки, на которые раньше почему-то даже не обращал внимания, а еще и на пластырь у большого пальца; Ноа даже задумался и понял, что не видел этого всего вчера на руке Сэма, когда он закрыл ею глаза, отвернувшись. Не видел, потому что этого всего не было. И разбитые костяшки были совсем свежими ранами, кровь на них только недавно превратилась в корочку. Это привело Ноа в какое-то совершенно глубокое недоумение, которое отразилось на его лице и которое заметил Сэм, проследив за его глазами и тут же сжав руку в кулак, убрав ее из поля зрения Ноа. — С кем ты подрался? — проговорил Ноа, подняв глаза на лицо Сэма, который быстро дернул бровями, мотнув головой. — Неважно. Правда, — мягко отвеил Сэм, чуть склонив голову набок, но Ноа не мог просто так отстать, потому что он знал, что Сэм бы не стал драться скем-то просто так, он был не из тех людей, а в Раундвью у него не было врагов. Значит, просто была причина, и, когда Ноа сложил логическую цепочку из того, что произошло прошлым вечером, в голове у него появилась мысль, которая просто не дала покоя. — Ты подрался с Теренсом? — спросил Ноа, и, когда Сэм не овтетил сразу, просто поджав губы и чуть сузив глаза, Ларсен округлил глаза, удивленно усмехнувшись. — Сэм, это правда? Он же отморозок последний… — Это было несложно. Он предпочел не устраивать грандиозные разборки, — спокойно ответил Сэм, пожав плечами, но Ноа все равно это вводило в какой-то ступор, потому что он не понимал, что подвигло Сэма поступить так, что заставило его пойти и набить морду Теренсу? — Но… зачем ты это сделал? — спросил Ноа, вглядываясь в лицо Сэма и пытаясь найти синяки или ссадины, но его лицо было чисто и безупречно, как и всегда, что тоже поражало Ноа. — Я это сделал, потому что он слишком многое себе позволял. Он говорил про тебя гадости, и мне просто неприятно было слушать, — на этих словах Ноа даже задержал дыхание, почувствовав, как вся кровь внезапно куда-то исчезла, отчего телу резко стало очень холодно. Он понял, что Теренс и правда не стал держать обещание, и то, что Ноа вчера надел эти чулки, совершенно ничего не значало. И ему было больно от этого всего. Больно, что Сэм подрался с Теренсом, защищая его честь, которой по сути и не было. Он подрался с ним из-за этих гадостей, которые были полной правдой. — Но, Сэм, то, что сказал Теренс… -Ноа запнулся, понимая, что все-таки должен сказать правду и не вводить Сэма в заблуждение, но слова будто не шли. Горло сдавило, а глаза неприятно обожгло, хотя он обещал себе вчера больше не плакать. Не плакать из-за Теренса, он того не стоил. А вот Сэм… Сэм и не этого стоил… — Я хочу сказать тебе, что все что ты слышал, это… это… — Ноа, мне плевать, правда это или нет, — решил перебить его Сэм, прекрасно понимая, что он хотел ему сказать, но эти слова подействовали на Ноа намного хуже: он просто замер, медленно сгорая от стыда и просто желая убежать и скрыться отсюда, лишь бы не смотреть ему в глаза. — Ноа, мне неважно, ладно? Я дрался с Теренсом не из-за этого. Да, конечно, мне не нравится то, что ты не уважаешь себя, но то, что об этом говорится в таком ключе, то, что это говорится с целью обсудить это, выставить на всеобщее обозрение и унизить тебя, мне вот это не нравится. Я пытался несколько раз что-то объяснить Зеттерсу, только до него не доходило. Не важно, насколько правда то, что он говорит, меня раздражает сам факт, что тебя обсуждают, понятно? Сэм заглянул в глаза Ноа, которые предательски заблестели, потому что Ноа на самом деле было так круто слышать все это, он даже не верил своим ушам, пытаясь сделать все, чтобы проснуться. Но это был вовсе не сон, и Сэм говорил правду. — Сэм, только не думай, что я и правда такая… шлюха, — сказал Ноа, что немного удивило Сэма, и он приподнял брови, даже удивившись. — Меня просто никто и никогда не любил. И мне нравится, когда на меня обращают внимание, когда меня… любят. Пускай и эти жалкие полчаса. Наверное, я выгляжу очень жалко, потому что гонюсь за вниманием людей. — Тебе вовсе не нужно передо мной оправдываться, — прервал его Сэм, покачав головой. Иногда его поражало то, насколько Ноа боялся потерять его доверие, и этот страх просто закрывал для него очевидные вещи. И если бы он их замечал, он бы давно понял, почему он не потеряет его доверие и отношение к себе. Но он этого не видел. — Слушай, Ноа, я знаю, что тебе здесь живется не так, как нам всем, у тебя здесь… совершенно другие отношения со всеми. И знаешь, я не считаю то, что ты делаешь, чем-то ужасным, но я уверен, что это как-то… неправильно. Я просто думаю, что ты запутался, вот и все. Ты запутался в очень многом, поэтому я и хотел поговорить с тобой и… — Стой, Сэм, — быстро остановил его Ноа, чуть подняв руку и перемнувшись с ноги на ногу, ежась от холода так же, как ежился и Сэм, закутываясь в свой кардиган. — Прежде чем ты что-то ты мне скажешь… то, что я сказал тебе вчера, ну, насчет того, что ты мне нравишься… — Что? Это не правда? — Да нет… правда, — как-то даже засмущавшись, ответил Ноа, опустив взгляд и приглушив на губах глупую, растерянную улыбку. — Я просто хотел сказать, что… что это… — Ноа, ты тоже мне нравишься, — решил уже сказать Сэм, поняв, к чему сейчас все шло. Он вздохнул как-то тяжело и улыбнулся, поставив локоть на поручень и подперев пальцами голову, глядя на реакцию опешившего и шокированного Ноа, который явно искал в словах подвох или пытался сообразить, что же он не так понял. — Ноа, меня удивляет твоя реакция. Неужели ты думаешь, что не можешь мне понравиться? — Думаю, — честно ответил Ноа в каком-то трансе, вцепившись рукой в поручень, чтобы просто не упасть от того, что сейчас слышал. Его мечта сейчас подобралась к нему настолько близко, что он любим движением и словом очень боялся ее спугнуть. А еще боялся, что это все просто какой-то сон и ничего этого на самом деле не происходит. Он смотрел Сэму в глаза, а по коже у него бегали мурашки и внутри все сводило от холода и какого-то тупого страха. Даже хотелось расслабиться, чтобы начали стучать зубы и тело пробило дрожью. — Я так думаю, потому что ты совсем другой. Ты не такой, как я. Ты лучше, и я не могу тебе нравиться. — Не можешь? — приподняв брови, спросил Сэм, и Ноа покачал головой, поджав губы. — Почему? — Не твой уровень, — с горькой усмешкой сказал Ноа, неотрывно глядя в меланхоличные и очень внимательные глаза Стаффорда.- Ты совсем другой, и ты всегда нравился мне именно поэтому. Потому что ты — не я, ты правда смахиваешь на какого-то принца, а меня вся школа шлюхой называет. Как я могу тебе понравиться? — Не знаю, — Сэм пожал плечами, коротко вздохнув и засунув руки в карманы джинсов, посмотрев в сторону леса, на который опускался туман. — Мне ты никогда не казался каким-то плохим. Запутавшимся в своей жизни, да. Потерявшему свою дорогу, да. Забывшему о том, какой ты на самом деле замечательный, да. Но не плохим. И… мне не нравится, когда ты так говоришь о себе. Почему-то хорошие люди никогда не замечают своих потрясающих качеств. Но не думай, мне не нравится то, что я вижу или слышу о тебе. Т.а.к.и.м. ты мне не нравишься. Мне нравится другой Ноа, которого я знаю. И он очень простой, нежный, с ним мне очень легко, и я считаю его очень красивым. Этого недостаточно, чтобы влюбиться в тебя? — Ноа хотелось растворится в его словах, хотелось закрыть глаза и провалиться куда-нибудь в его слова, лишь бы никогда не выныривать наружу, остаться там навсегда. Он понимал, он видел, что Сэм говорил правду, он действительно нравится ему. Это не укладывалось в голове, но грудь разрывало от какого-то желания, которое он сам еще не успел осознать. Когда долго чего-то ждешь и потом уже даже не надеешься, а это само происходит, ощущения какие-то неповторимые. И очень боишься спугнуть это все, боишься сделать что-то не так, не веришь, что это вообще возможно, но не веришь в каком-то хорошем смысле, с теплотой на сердце и улыбкой, которую Ноа старательно сдерживал, потому что боялся. Ему хотелось разрыдаться оттого, что впервые с ним происходило что-то хорошее, что за все эти годы эти несколько минут — лучшие, и лучше них уже ничего не будет. А Сэм стоял рядом. Он просто стоял и смотрел на то, как на отершенном лице Ноа очень сильно сжимаются бледные губы, а уголки ползут вверх, хотя глаза его, которые он отвел в сторону, блестят. И ему это нравилось, его это трогало, потому что он никогда еще не видел таких эмоциональных и трогательных людей, и он поржалася тому, что не замечал его раньше, хотя он учился с ним в одной школе и жил в соседней комнате. — Ты слишком плохо думаешь о себе, — продолжил Сэм, наклонив голову и именно заглядывая в лицо Ноа, которое тот пытался то ли отвернуть, то ли спрятать в волосах. — Но почему, Ноа? Неужели какие-то подонки смогли так повлиять на твое мнение о тебе? Неужели ты позволяешь себе так спокойно думать о том, что ты какой-то не такой? Неужели ты смог каким-то образом вселить в себя мысль о том, что ты заслуживаешь этой «любви на полчаса»? — У меня просто никогда и никого не было, — сказал Ноа, все-таки подняв голову и посмотрев Сэму в глаза.- Вообще. Я все время за кого-то цепляюсь, потому что ненавижу оставаться один, хотя сам потом замечаю, что я всегда один, что у меня никогда и никого нет. И проблема во мне. — Если тебе для полной уверенности в том, что ты можеш быть замечательным, не делая всего этого, нужно, чтобы кто-то был рядом, — Сэм шагнул к Ноа и, вытащив руку из кармана, взял ею аккуратно, но уверенно руку Ноа, сжав его холодные пальцы, пряча их в своей ладони. Он несколько секунд смотрел на это сплетение рук, а потом поднял глаза на блондина, который взгляда от большой руки Сэма, сжимавшего ею руку Ноа, взгляда отвести уже не смог, — то позволь быть рядом мне. Ты для меня воплощение какой-то хрупкости, тебя… постоянно хочется защищать, показывать, что ты достоин хорошего отношения. Я был слишком занят собой и не замечал даже, что все, что мне нужно, прямо здесь у меня перед глазами. Просто позволь мне быть с тобой, и ты больше никогда не почувствуешь себя одиноким. Ноа как-то громко и сорвано выдохнул и быстро закрыл второй рукой лицо, вздрогнув и даже всхлипнув, не сумев удержать горячие слезы, которые быстро сморгнули его глаза. Сэм даже не ожидал такой реакции. Нет, он видел, что его слова вгоняли Ноа в какое-то совершенно странное состояние, но того, что он расплачется, быстро и с каким-то неповторимо сильным порывом, обняв его, он не ожидал. А Ноа прижался головой к его груди и понял, что не хочет когда-либо отпускать его, что хочет вечно вот так вот стоять на этой башне и обнимать его, обнимать свою мечту, как своего собственного человека, сильно, крепко, вцепившись руками в его кардиган на спине и прижавшись к нему всем телом, слыша даже, как сильно и громко бьется его сердце, которое перекрывало все это спокойствие Сэма, которое он с таким старанием изображал. — Снова слезы? — как-то снисходительно улыбнувшись, сказал Сэм, тоже наконец подняв руки и обняв ими такого худого и хрупкого Ноа, который, казалось, если сжать еще сильнее, мог просто сломаться, как фарфоровая статуэтка. — Нет, я счастлив, — сказал Ноа, начнув головой и снова прижавшись щекой к его груди. Сэм опустил глаза, посмотрев на светлые волосы Ларсена, и погладил его рукой по спине, понимая то же самое, что и Ноа, что всегда хотел вот так вот его обнять, прижать к себе, почувтсвовать его настолько близко и рядом. Сэму даже не было холодно сейчас, потому что Ноа так грел его свои телом, что Стаффорд даже забыл про ветер, который легко трепал их волосы, забираясь еще и под одежду. — Значит, это все означает «да»? — усмехнулся Сэм, обняв его одной рукой за талию, а второй за плечи, посмотрев вверх, на темную и высокую крышу башни. — Ты правда хочешь быть со мной? — спросил Ноа, подняв голову и поставив подбородок на его грудь, глядя Сэму в лицо. — Быть со мной открыто? Чтобы все знали? — Да, я хочу. — И тебя правда не волнует то, что со мной спало полшколы, и то, что все могут о тебе подумать? — Про полшколы ты, конечно, слишком преувеличил. Да, меня не волнует, — Сэм качнул головой, опустив голову и встретившись с голубыми и красивыми глазами Ноа, в которых уже не было слез.- Меня не волнует, потому что это все было до меня. Это твоя жизнь, и ты мог делать все, что тебе захочется. Да, мне не нравится это, поэтому я хочу тебе помочь, хочу показать тебе, что необязательно делать это все, чтобы быть кому-то нужным. А на мнения других мне глубоко наплевать. Мне кажется, я слишком выше этого, как думаешь? Ноа несколько раз кивнул и легко улыбнулся, прикусив нижнюю губу и увидев улыбку на лице Сэма, ему стало совсем хорошо, потому что он редко видел его улыбающимся так широко и открыто, и он был рад, что именно он заставил его улыбаться. Ноа приподнялся на цыпочки, держась за талию Сэма, и снова, как в тот самый раз на лестнице, коснулся губами его холодной щеки. Сэм усмехнулся, снова замечая эту нежность и аккуратность в Ноа, которая странно, но мило смотрелась в его исполнении, а потом, пока Ноа не успел от него отодвинуться, Сэм взял его пальцами за подбородок и отодвинул от своей щеки, повернув голову и поймав его губы своими, крепко их сжав. Ноа на пару секунд совсем оторвался от мира, глубоко вдохнув свежего воздуха, который сейчас был особенно необходим, а потом чуть приоткрыл губы, пропуская Сэма в свой рот. Ноа целовался с очень многими людьми и очень много раз, но сейчас ему казалось, что все это время он целовался как-то неправильно и не так, потому что ни один поцелуй не мог сравниться с вот этим вот, никто не целовал его так, как целовал Сэм. Да что там… никто не относился к нему так, как к нему относился школный «принц», рядом с которым перестаешь чувствовать себя каким-то не таким, рядом с которым вся грязь смывается; только вот пошлость Ноа никак унять не мог, что проявлялось в его поцелуе, но почему-то не отталкивала Сэма, ведь взгляд у Ноа тоже был пошлым, но Сэму он нравился. Он вспомнил свой поцелуй с Абелем, вспомнил, как неискренне это тогда происходило, вспомнил всю эту влюбленность к нему, которая меркла на фоне Ноа, такого отличного от Кая, такого другого, но такого потрясающего. Сэм оторвался от него, и Ноа снова плотно встал на ноги, кладя руки на грудь Сэму и красиво улыбаясь, хотя видно было, что он пытался сдержать эту улыбку, потому что считал ее глупой. Когда люди счастливы, улыбки всегда выходят глупыми, но до боли искренними и нежными. — Знаешь, не ты один часто чувствуешь себя одиноким, — сказал Сэм, наблюдая за тем, как Ноа застегивает пуговицы на его кардигане, чтобы ему было теплее. — Тебе может показаться, что вокруг меня всегда куча людей и я не могу в принципе чувствовать себя одиноко, но это не так… — Ты одинок? — спросил Ноа, подняв свои большие и внимательные глаза на Сэма, застегнув последнюю, нижнюю пуговицу. — Сейчас мне кажется, что нет, — сказал Сэм с легкой улыбкой, положив руку на щеку Ноа, который уткнулся в нее, чуть склонив голову набок, —, но до этого да. Я всегда чувствовал себя одиноким, поэтому все эти дела и подготовка к экзаменам давали мне отдушину. Мне… нравилось чем-то заниматься, чтобы не чувствовать себя таким. — Ты поступал намного лучше меня, — усмехнулся Ноа, качнув головой. — Я же искал только легкие пути… хоть какие-то. Я так хотел кому-то понравиться и так пытался этого добиться, что сейчас… — Ноа пожал плечами, прикрыв глаза и скривив губы, — сейчас я просто удивлен, что кому-то вообще могу нравиться. — Ты слишком себя принижаешь. — Нет, я оцениваю себя трезво. Слишком трезво. Я никогда никому не нравился по-настоящему. За то, какой я, а не за то, что со мной можно спать. А сейчас я просто понял… — Ноа положил руку поверх руки Стаффорда, что лежала на его щеке, и сжал его пальцы, которые были такими же холодными, как и его, но, парадокс, им совсем не было холодно на самом деле.- Я понял, что лучше всю жизнь никому не нравиться и однажды понравиться тебе, чем нравиться всем подряд. — Люблю твою искренность, — сказал Сэм, красиво улыбнувшись и снова притянув к себе Ноа, прислонившись бедром к поручням и замерев вот так. — Больше никогда не беспокойся о Зеттерсе. Он тебя больше не тронет. — Спасибо, — искренне поблагодарил Ноа, действительно чувствуя, что успокаивается на этот счет. — Он хоть пытался с тобой драться? — Он почему-то не захотел… — специально непонятливо произнес Сэм, на самом деле все прекрасно понимая. С ним мало кто хотел связывать в конфликтном плане. — Это был его выбор. — Забавно, — усмехнулся Ноа, громко вздохнув и блаженно улыбнувшись, расслабившись окончательно. Он верил, с этого самого момента его жизнь изменится к лучшему, ведь сейчас он стал кому-то нужен. И не просто кому-то. Он был нужен Сэму Стаффорду, и плевать, что он был самым уважаемым, самым богатым и самым прекрасным парнем в школе. Это все было неважно, ведь он нужен был человеку, который нужен был и ему. И неважно, кто этот человек, важно, что у него есть шанс сделать этого человека своим и никогда больше не отпускать. Ноа открыл глаза и посмотрел в сторону озера, на котором стояла неповторимая гладь и в котором отражалось серо-белое небо. Одинокие лавочки пустовали все это время, во дворе тоже было тихо, вероятно, в такую погоду мало кому хотелось проводить время на улице, но такие люди все же нашлись. Ноа увидел, как из школы выбежал Вилли Кравитц в своей расстегнутой куртке, громко смеясь и что-то кому-то говоря. Ларсен пригляделся, не отрываясь щекой от груди Стаффорда, и увидел того, кого, казалось, и ожидал увидеть рядом с этим красавчиком-старостой. Он потянул Лори Хэйла за руку, и они быстрым шагом, почти бегом, побежали к озеру, пока Вилли не обнял его так резко и сильно, что Лори, обернувшись, наткнулся на его губы своими, обнимая его за шею и даже запрыгивая на него, обвивая его торс ногами. Ноа даже улыбнулся, глядя на эту картину и понимая, что не им одним с Сэмом было тепло в такую ненастную погоду. — Это что… Лори с Вилли там? — произнес он, кивнув в сторону озера. Сэм тоже посмотрел в ту сторону, склонив голову, и громко усмехнулся, качнув головой. — Они. Боже, я знал, что между ними что-то есть. — И я знал, — признался Ноа, наблюдая за тем, как эти двое повалились на одну из лавочек, запнувшись, и Лори громко засмеялся, пытаясь скинуть с себя тяжелого старосту. — Они очень странно ведут себя в последнее время, интересно, и долго они уже так? — Не знаю даже, — задумчиво проговорил Сэм, качнув головой, чтобы мешающие волосы упали набок, — в любом случае, мне жаль Лори. Зная Кравитца, он действительно может сделать ему больно. Если они скрываются, значит, там все не так просто. Если Лори действительно во что-то верил, мне его жаль. потому что Вилли далек от любви сейчас и… это печально, но рано или поздно он сделает ему больно. — Я рад, что ты не такой, как Кравитц, — протянул Ноа с красивым смешком, посмотрев Сэму в глаза. — Вилли неплохой, но он правда далек от этого. И знать, что они с Лори… какой кошмар, — тихо рассмеявшись, добавил он, прикрывая глаза.- Хотя, кто знает, может, Лори сможет его изменить… — Иногда и я удивляюсь тому, сколько тайн вообще хранит Раундвью, — загадочно произнес Стаффорд, пригладив рукой растрепавшиеся волосы Ноа. — Ты, наверное, замерз. Мы можем пойти вниз… — Нет, — быстро остановил его Ноа, только крепче обняв, чтобы он не шевельнулся с места. — Нет, не надо, давай лучше еще вот так постоим, — предложил он, и Сэм с улыбкой согласился, потому что и сам не очень хотел уходить. Они снова посмотрели в сторону озера, возле которого на одной из лавочек сидели Вилли и Лори, бурно что-то обсуждая или, может быть, даже споря о чем-то. И Ноа в этот момент хотелось верить, что и у них все искренне и по-настоящему, ведь, когда человеку хорошо, ему хочется, чтобы хорошо было всем вокруг него. *** Эшли и Джинкс всегда были очень дороги друг другу. Когда они были вместе, им было хорошо, они могли перенести что угодно, пережить любое несчастье или утрату, если были вместе. Они поддерживали друг друга. Они знали друг друга больше пятнадцати лет, и их дружба с каждым годом крепчала, как они сами думали. Никому из них не хотелось брать во внимание тот факт, что Эшли Джинкса любил и эта дружба давалась ему сложно. Он не ждал какой-то отдачи от Джермана, но надеялся хотя бы на понимание, и, когда Джинкс не оправдывал надежды, становилось очень странно на душе, будто он в ком-то все это время ошибался. Джинкс всегда чувствовал себя спокойно наедине с Эшли. Даже со своей свитой он не чувствовал себя так комфортно и так уютно, как с ним, поэтому он старался всегда держать его рядом с собой. Это было эгоистично с какой-то стороны, но если раньше Джерман боялся его смерти только потому, что не знал, как ОН сам с этим справится, сейчас же его больше волновало то, что его друга просто может не стать по какой-то великой ошибке и что Эшли нужна помощь, а не просто его присутствие рядом. Только вот в последнее время между ними реально происходило что-то странное. Оставаясь наедине с Эшли, Джинкс чувствовал какой-то ток в воздухе, какой-то еле ощутимый другими, но очень заметный ему самому. Сначала ему сложно было поверить в то, что между ними действительно что-то происходит, что-то меняется. Эшли начинал отдаляться от Джермана, он стал больше уходить в себя, где-то пропадать и проводить все выходные в постели, что напоминало какую-то депрессию. Хотя жизнь Эшли всегда была какой-то одной большой депрессией, но сейчас это стало наиболее заметно Джинксу. И разговоры с другими людьми об Эшли не приносили какого-то результата, потому что никто не знал, что с ним такое. Да, Джинкс волновался, но и злился на поведение друга тоже, потому что тот не признавался ему, в чем было дело и почему он так странно себя ведет, а Джерман ненавидел, когда Эшли делал что-то подобное. Отсюда возникали какие-то мелкие ссоры, и эти ссоры приводили Джинкса в ступор, потому что тихий и спокойный Эшли впервые не мог совладать со своими эмоциями и с собой, он взрывался, как бомба, начинал что-то быстро говорить и в чем-то обвинять Джермана, хотя ссора начиналась из-за пустяка и заканчивалась всегда тем, что Джинкс пытался ее прервать, пока было не поздно. То, что Эшли что-то ударило в голову, было очевидным. Сначала Джинкс даже думал, что это все из-за того, что Мюррей разлюбил его, что больше он не чувствует к нему всего того, что чувствовал всегда, что он теряет интерес и больше не хочет всего того, что между ними было. Такая мысль Джерману не очень понравилась, и он просто откинул ее, но перестать париться из-за этого он не смог, и его уже начинал бесить тот факт, что он так сильно на этом зациклен. Он старался проводить с Эшли больше времени и даже заводил с ним разговоры о его увлечении резать себя, только это не давало результата; Эшли пропускал все мимо ушей или просто кивал на слова Джинкса, показывая, как ему глубоко не интересно все это слушать. Джинкс знал Эшли с разных сторон, и больше всего ему нравилась его улыбчивая и милая сторона, когда Эшли был предельно спокоен, когда он как-то смущенно улыбался и тихо что-то говорил, или наоборот, когда он был шумным и громким, когда он заливисто смеялся или дурачился, что обычно происходило, когда он напьется. Капризный и придирчивый Эшли был большой редкостью, и Джинкс очень не привык к этому, он просто не знал, как на это вообще реагировать. Эшли напомнил ему девушку во время беременности, чьи желания постоянно меняются, как и настроение, которая обижается на что-то, что сама же выдумывает, а еще и на то, что те, кто был рядом, не понимают, на что она изначально обиделась. Эти загадки надоели Джинксу, и даже сейчас, когда они просто сидели в комнате Джермана и смотрели какой-то фильм, как обычно бывало на выходных, комментариев со стороны Эшли слышно вообще не было, да и вел он себя так, как и все эти недели, на что-то надувшись и упорно не выдавая себя. Они лежали на одной кровати и очень близко друг к другу. Точнее, даже сидели, просто их позы были очень и очень расслабленными. Джинкс сидел, поджав под себя одну ногу и прислонившись плечом и спиной к стенке, повернув голову к телеку и бесстрастно наблюдая за картинкой. Эшли же сидел, повернувшись к телевизору всем телом и опираясь на Джинкса, точнее, на его плечо и тело спиной, иногда откидывая голову ему на плечо. В том, насколько близко они сидели друг к другу, не было ничего странного и удивительного, и, по идее, ни у кого из них и мысли о чем-то постороннем пробежать не могло, потому что это было в порядке вещей. Но Джинксу почему-то все больше и больше нравилось то, как они сидели, больше нравились эти позы и то, что он даже чувствует и слышит, как Эшли ровно и глубоко дышит, будто бы он вообще спал. Раньше он никогда не обращал внимания на какую-то такую близость с Эшли даже в том, как они смотрели фильмы, но именно сейчас его даже больше интересовал сам Эшли, чем фильм, который они смотрели. За время просмотра Джинкс сполз немного вниз, отчего оказался с. л.и.ш.к.о.м. близко к голове Эшли и даже дышал в его волосы, чего Мюррей старался не замечать и принимать как обычное дело, хотя он прекрасно замечал то, что, чем дольше шел фильм, тем ближе к нему оказывался Джинкс, а горячее дыхание школьного сплетника на своем затылке значительно сбивало Эшли с основного сюжета фильма. Джинкс перестал пялиться в телевизор и медленно перевел глаза на волосы Эшли, которые, как всегда, лежали идеально ровно после утренней и привычной процедуры выпрямления. Джерман еле-еле ощущал этот запах какого-то очень мужского шампуня, который не понятно чем вообще пах, и запах еще чего-то постороннего, что перебивало запах этого шампуня и привязывало все внимание к себе. Похоже, это были духи Эшли, Джинкс узнал их, пускай запах был каким-то смешанным и еле уловимым, но он знал, что Мюррей всегда, когда использует духи, брызгает пару раз и в волосы, чтобы запах не выветривался. Эти запахи были какими-то теплыми, потому что перемешивались с запахом самого Эшли, которого Джинкс никогда ощутить не мог из-за всех этих духов и кремов, которыми пользовался Мюррей. Но он замечал, что все эти холодные по идее запахи пахли чем-то очень теплым, что не резало обоняние и не заставляло морщиться от переизбытка духов. Это был собственный запах Эшли, и Джинкс всегда хотел почувствовать его без каких-либо остальных запахов, потому что он казался ему очень вкусным и неповторимым. Джинкс и сам не заметил, как уткнулся носом в волосы Эшли, а когда заметил, то решил не отодвигаться и не вести себя так, будто ничего такого он делать не хотел. Поэтому он просто прикрыл глаза и коснулся волос Эшли легко прикрытыми губами, глубоко вдохнув в себя его запах. Оказывается, шампунь был с ментолом, Джинкс резко почувствовал этот свежий и какой-то мятный, даже брутальный запах. Волосы Эшли тоже казались какими-то теплыми, приятными его коже, поэтому он зарылся в них носом и прижался к ним губами посильнее, не думая о том, какое впечатление это производило на Эшли, который даже побледнел, когда почувствовал все это. Когда он повернул голову чуть в сторону, повернув ее профилем к Джинксу, тот медленно скользнул по его волосам, и так получилось, что Эшил сам подставил свою щеку его губам, которые не поцеловали, а просто прижались к ней, заставляя Эшли замереть, опешив. Джерман обжег своим горячим дыханием его скулу, и Эшли вздрогнул, опомнившись и отпрянув от Джинкса, выпрямляя спину и поворачивая голову к нему, посмотрев на его расслабленное и спокойное лицо. — Тебе нравится играть в такие игры со мной? — не очень приятным тоном голоса спросил Эшли, который очень хотел возмутиться, но именно в эту секунду его просто не хватало на возмущения. Он был как-то опустошен сейчас, потому что такое поведение Джинкса очень обижало его, и Эшли не понимал на самом деле, чем думает Джерман, проделывая такие трюки. — Какие игры? — спокойно спросил Джинкс, открыв глаза и сев в нормальную позу, снова прислонившись плечом к стене и даже коснувшись стены виском. Он смотрел на Эшли как-то по-наивному странно, будто ниего не произошло и все было как обычно, что Мюррея даже злило. — Мне просто понравилось, как пахнут твои волосы, вот и все. — И все? Джинкс, ты лезешь ко мне, — проникновенным голосом сказал Эшли, и это даже удивило Джинкса в каком-то приятном смысле, он даже не думал, что Мюррей воспримет это все именно так. — Ненавижу, когда ты так себя ведешь. — Эшли, я не лезу к тебе, ты сам повернулся, и это вышло просто случайно, мне понравился запах твоих волос, и ничего такого я не хотел, — заверил его Джинкс, убедительно посмотрев Эшли в глаза, которые были какими-то уставшими и даже раздраженными. Мюррей не любил именно эту черту в Джинксе. Он все мог выставить так, что он в итоге выходит из ситуации белым и пушистым, невинным человеком, а Эшли сам себе все придумал и завелся. И ведь слово вопреки сказать было нельзя, это сработало бы только на руку Джинксу, а не наоборот. — Неважно, — качнув головой, сказал Эшли, поворачиваясь обратно к телевизору. — Просто не делай так больше. Джинкс ничего не ответил Эшли, заметив в его голосе те самые нотки, которые присутствовали каждый раз, когда они начинали о чем-то спорить; в последнее время они были очень неприятными и раздраженными, создавалось такое впечатление, что Эшли общался с Джинксом сквозь зубы и очень нехотя, вынужденно. Джерман не понимал этого всего, между ними будто пропасть появилась, куда засасывало все хорошее и приятное, все их годы, которые они общались и дружили. Эшли стал каким-то другим, он как-то резко поменял к Джинксу свое отношение, и Джерману это не то чтобы очень нарвилось. Джинкс долго на него косился, пытаясь оценить его реакцию, а потом ему просто надоело, и он, выключив в телевизоре звук, кинул пульт куда-то далеко на кровать, приподнявшись на локтях и уставившись внимательно на Мюррея. — Может, все-таки поговорим? — Эшли явно не был готов к такому вопросу, он по-прежнему сидел, не шевельнувшись, пялясь в немой телек и начиная как-то нервно кусать губу. Джерман вздохнул и сел на кровати в более собранную позу, отодвинувшись от стены, поправив волосы и снова уставившись на Эшли, точнее, на его руки, которые привлекали много внимания, потому что Эшли их будто чесал, водя пальцами по предплечьям, скрытым под толстым свитером. — Ты игнор включил, или что? — Джинкс, о чем ты хочешь поговорить и почему именно сейчас? — как-то недовольно спросил Эшли, продолжая пялиться в телек каким-то зомбированным взглядом. — А когда, если не сейчас? Ты с самого начал каникул ведешь себя так, будто мы всегда врагами были, а теперь вынуждены проводить вместе время, и разговариваешь ты со мной сквозь зубы, будто всегда меня ненавидел, — сказал Джинкс, опасаясь, что и из этого разговора ничего хорошего не выйдет, но он уже устал терпеть такое отношение Эшли к себе. Мюррей же, видимо, тоже не был рад такому повороту событий; он устало опустил голову, скорчив какое-то недовольное лицо, а потом снова уставился в телек, глубоко вздохнув. — Что за глупости ты говоришь… — Джинкс громко усмехнулся тому, что он, оказывается, «глупости» тут ему говорит, и только было открыл рот, чтобы популярно обяснить Эшли, что было не так, как тот внезапно продолжил. — С чего такая заинтересованность вообще? Раньше тебя мало волновало что-то, связанное со мной, тебе было достаточно того, что я был рядом. — Приехали, — со смешком выдал Джинкс, качая головой. — Нет, правда. Ты действительно так считаешь? — А что, ты считаешь себя таким заботливым и охрененным другом? — выдал Эшли с легкой иронией, заставив Джермана подавиться воздухом и забыть, что он вообще хотел сказать. — Если это так, то ты действительно высокого мнения о себе. — Что, любовь прошла, с глаз долой, из сердца вон? — усмехнулся Джинкс, не сводя глаз с Эшли, который снова как-то устало вздохнул, дернув головой. — Нет, я все еще люблю тебя. Просто сейчас я говорю про твое отношение ко мне, а не наоборот. — И что тебя не устраивает, блин? Да в последнее время я все внимание тебе уделяю, никому больше, а ты ведешь себя вообще непонятно, постоянно ссорясь со мной, — завелся Джинкс, что немного удивило Эшли, но не заставило его обернуться на друга, он все еще продолжал пялиться в телевизор, который уже начинал раздражать Джинкса. Он бытсро дотянулся до пульта и выключил, как-то нервно и нетерпеливо вздохнув. — Смотри на меня, когда мы разговариваем, окей? — Как строго, — как-то равнодушно проговорил Эшли, все-таки нехотя, но повернув голову на Джинкса, которого не переставало удивлять такое отношение. Эшли это все тоже не нравилось, потому что каждая маленькая ссора с Джинксом пагубно на него влияла, и отдушину он находил только в лезвии, которое чуть ли не под кожу вгонял, начиная резаться с каким-то маниакальным желанием почувствовать боль как можно сильнее, чтобы не думать о чем-то другом и не душить себя мыслям о Джинксе. Но сейчас он смотрел ему в глаза и почему-то очень боялся не сдержаться, начать все ему высказывать, из-за чего они могут даже поссориться, но он тоже устал жить в каком-то неведении, ему надоело вечно смотреть на Джинкса и думать о чем-то не очень крутом, о том, что его обманывают и, возможно, даже предают. — В чем дело, Эшли? — раздельно спросил Джинкс, внимательно глядя на Мюррея. — Я просто хочу, чтобы ты сказал мне, в чем дело. Я все прекрасно замечаю, все, можешь прекратить мне так усердно показывать, что ты чем-то недоволен. Я прекрасно вижу твое настроение, и я замечаю то, что резаться ты стал больше, хотя я уже сто раз просил тебя этого не делать, но ты будто мне назло… — Я не назло, — быстро прервал его Эшли, раздраженно дернув головой. — Я не назло, понятно? А твои разговоры об этом вообще выводят меня из себя, ибо я не понимаю, к чему ты все это мне говоришь, раньше ты… — Да, может, потому что я волнуюсь? — перебил его Джинкс, возмущенно усмехнувшись. — Ты не думал, блин? Или, может быть, мне вообще забить на тебя, чтобы ты стал для меня пустым местом? — А ты этого хочешь? — тоже как-то возмущенно спросил Эшли, открыв рот и уставившись на Джермана своими большими и густо подведенными глазами. — Да я у тебя как бы спросил. — Джинкс, да ты мне меньше внимания уделял, когда я в очередной раз после попыток суицида в больнице отлеживался. К чему сейчас такое волнение за мои порезы и интерес ко мне вообще? — Эшли удивлял Джинкса все больше и больше. Да, Джерман знал, что Эшли, возможно, и не замечал его волнения раньше, потому что Джерман просто-напросто не показывал ему этого. А сейчас, когда он решил все-таки проявить заботу по отношению к другу, он говорит о том, что эта забота его настораживает. Джинкс даже не знал, кого и за что винить. Эшли, который так мало замечал в Джинксе, или самого себя, что раньше не заботился о друге, как следует. — К чему волнение за твои порезы? К чему интерес к тебе? Эшли, ты свихнулся? — не выдержал Джинкс, бытсро облизнув губы и пытаясь контролировать тон голоса, чтобы не срываться на крик. — Ты не думал, что меня немного парит тот факт, что ты вечно пытаешься себя прикончить? Ты не думал, что меня это парит, потому что мне на тебя не класть? Странно, почему же, правда? Может, потому что мы друзья? — последнее слово Джинкс особенно выделил, сказав его намного громче, чем остальные, отчего Эшли даже дернулся, быстро моргнув и повернувшись к Джинксу всем телом, чувствуя, что начинает заводиться. — Друзья? Да никакие мы не друзья, Джинкс! Какие, к черту, друзья вообще? Я тебя всю жизнь любил, а ты вообще непонятно как ко мне относишься, где ты в этой чертовщине дружбу-то нашел? — Эшли забегал глазами по какому-то немного опешившему лицу Джинкса и сжал руками свои колени, пытаясь успокоиться, хотя и заранее понимал, что не выйдет, он уже это сказал, и обратно слова не вернешь. И по лицу Джинкса он видел, что Джерман, видимо, считал все это время как-то по-другому, раз сейчас он был несколько шокирован и даже подавлен, медленно качая гловой и опуская взгляд. — Что ты несешь вообще… — Мы не можем быть друзьями, Джинкс, я ошибался, когда так говорил, понятно? Я спокойно отношусь к тому, что моя любовь не взаимна, но быть постоянно в твоей тени меня не очень-то устраивает; я думал, ты понимаешь, что ты для меня значишь вообще, и ты не станешь вести себя так, будто я какая-то игрушка. Захотел — обратил внимание, не захотел — не обратил. Мы постоянно пытаемся понять друг друга, Джинкс но… — Эшли бытсро покачал головой, уставившись на свои ноги, которые тоже болели с самого утра от порезов, — мы слишком разные, Джинкс. Очень разные, мы… — Так, нет, стоп, — громко сказал Джинкс, не сдержав какого-то нервного смеха. — Стоп-стоп, это что сейчас началось вообще? Нервы шалят? — Джерман выпрямился и сел чуть ближе к Эшли, но не нарушая его пространство, чтобы тот не предпринял попытки сбежать от разговора или отмахнуться от него. Мюррей так и остался сидеть, пялясь куда-то вниз и медленно кусая губы, покачивая головой. — Эшли, ты слышишь вообще, что ты говоришь? Если бы слышал, ты бы понял, какой это бред. У тебя эмоции, тебя несет, понимаешь? Говоришь какую-то ерунду вообще. Ложь. Это неправда, потому что, будь это правдой, я бы тоже это чувствовал, понятно? А я не чувствую. Мы не разные, черт возьми, мы бы не общались столько лет, будь мы разными! Эшли повернулся к Джинксу голову и посмотрел из-под своей длинной челки куда-то ему в шею, почему-то осознав, что ему не хочется сейчас подниматься выше и смотреть в его глаза. Джинкс это заметил, но ничего не сказал, он знал, что Эшли просто не любил смотреть человеку в глаза, когда ссорился или говорил что-то, что не хотел бы говорить этому человеку. Это и убивало Джермана, ведь это значит, что Мюррей и сам не хоетл всего этого, но это почему-то происходило. — А что насчет моей заботы, которая тебе, видимо, как-то неприятна… — Мне она приятна, — твердо перебил Джинкса Эшли, все-так подняв на него глаза и посмотрев в глаза Джинкса как-то исподлобья. — Я просто все равно считаю, что мы разные, Джинкс. Не надо втирать, как мы с тобой похожи… — Когда тебя перестанет нести, блин? — повысив голос, спросил Джинкс, подняв руку и потерев пальцами лоб. — Слушай, я об этом тебе и говорю. Мы не слышим друг друга, ты все это время срываешься и ведешь себя очень странно, и мне это не нравится. И вот я пытаюсь разобраться, в чем вообще дело, и ты опять превращаешь все в какой-то бред. А я просто хочу с тобой погвоорить, блин, это так сложно? — Ладно, хорошо. Ладно, — быстро сказал Эшли, перебив Джинкса и выпрямившись, подняв руки на уровне лица и сжав их в кулаки. — Хочешь поговорить? Без проблем, давай поговорим. Поговорим, и ты мне спокойно расскажешь про все свои секреты и тайны, в которые ты меня так упорно не хочешь посвящать. Эшли уставился Джинксу в глаза, но потом его взгляд дрогнул, и он перевел его на волосы Мюррея, сжав губы и переведя дыхание, которое сбилось от быстрой речи и неконтролируемого тона голоса. Джинкс, мало сказать, что просто удивился. Его привели в полное недоумение слова Эшли, потому что он не понимал, о чем тот говорил, о каких секретах и тайнах, ведь он в принципе ничего не мог знать о чем-то таком. Джинкс промолчал, потому что не знал, как на это реагировать и что вообще сказать, кроме как: «О чем ты?». Но судя по эмоциям Эшли и его уверенным словам и глазам, тот точно знал, о чем говорил. Эшли с минуту дожидался хоть какой-то реакции от Джермана, но потом он просто понял, что тот задумался, не зная, что ответить, а значит, он попал в точку. — Что, не поведаешь мне, о чем ты говорил с Гордоном за ночь до нашего отъезда на каникулы? — усмехнулся Эшли, чуть склонив голову набок и издав какой-то нервный, но очень ироничный смешок. — Откуда ты… — Джинкс запнулся о слова, растерянно захлопав ресницами и странно улыбнувшись, будто это все было какой-то странной ошибкой. — Тебе Гордон что-то сказал? — Нет, а должен был? — усмехнулся Эшли, чуть приподняв брови. На этих словах Джинкс совсем растерялся, не зная, что и думать вообще. Такой напористый и ироничный Эшли был очень непривычным, и Джинс даже терялся, пытаясь подобрать слова. — Короче, я сам все это увидел тогда. Есть у меня такая особенность, я вечно появляюсь не в то время не в тех местах. — Это уж точно, — негромко произнес Джинкс, отведя глаза от Эшли и закусив губу, поняв наконец, почему Эшли все это время так странно себя вел. А еще он понял, что положение у него сейчас было не очень хорошее, судя по всему. Он не ожидал, что Эшли когда-нибудь узнает о чем-то таком. — Так ты не расскажешь мне, что значат его слова о том, что ты мною крутил все это время и что ты морочишь мне голову? — спросил Эшли, облизнув губы и сложив руки на груди, изображая театрально высшую степень заинтересованности и внимания. — О, и самое главное. Почему обо всем этом знает Гордон, и не знаю я? — Эшли, ты… — В чем ты меня обманывал все это время, Джинкс? — перебил его Эшли, видя по реакции Джинкса, что тот не очень-то разбегался говорить на эту тему. — Как я могу тебе доверять, зная о том, что кто-то там вообще посторонний человек в курсе всех твоих тайн, связанных со мной? Как я вообще могу спокойно реагировать на это, слыша о том, что ты морочишь мне голову, что ты играешь мной? Это нормальная реакция, Джинкс. Джерман кивнул пару раз, задумчиво уставившись на покрывало и не очень громко вздыхая. Он понимал, в чем была проблема, и прекрасно понимал, чем был так раздражен Эшли. Только вот рассказывать все он не спешил, потому что в этом настроении Эшли его просто не поймет. Да он вообще не обязан был его понимать, потому что-то, что делала Джинкс, было не совсем подвластно пониманию кого-то другого, в чем он и убедился на примере с Гордоном. Но Эшли воспринимал все в штыки, это было оправдано, просто Джинкс не знал, как ему все объяснить, чтобы все не стало еще хуже. — Эш, ты не так все понял, — сказал Джинкс, подянв глаза на Мюррея, дыхание которого стало совсем тяжелым. — Да я вообще тупой, Джинкс. — Да нет же, черт, ты просто услышал это все и явно накрутил себе всякого дерьма, вот и дуешься на меня все это время, — Джерман взглянул на руку Эшли, свитер на которой задрался и оголил его свежие порезы, заклеенные пластырями. Они небрежно закрывали большую часть шрамов и порезов, но один из пластырей наполовину отклеился, потому что насквозь был пропитан кровь, которой частично было измазано запястье Эшли, чего он, похоже, не замечал. — Я просто думал, что между нами нет тайн, — сказал с каким-то разочарованием Эшли, покачав головой и все же проследив за внимательным взглядом Джинкса. Увидев на своей руке кровь от вчерашнего глубоко пореза, он тихо, шепотом, выругался и натянул свитер вплоть до пальцев, чувствуя дискомфорт. — Я не знаю, что думать, блин, если даже другие знают больше меня. — То, что о чем-то там узнал Клайер, вообще случайность Эш, — твердо сказал Джинкс, заправляя волосы за уши и выпрямляя спину, перестав опираться плечом о стену. — Ты — мой друг. Ну, или не друг, неважно, кто ты мне, я тобой все равно дорожу и ничего плохого не сделаю. Я просто не хочу говорить об этом всем, понятно? Хватит превращать все в трагедию в двух действиях! Эшли уставился в глаза Джинксу, медленно, но раздраженно кусая нижнюю губу, и быстро покачал головой, чувствуя себя настолько подавлено и обижено, что даже стыдно было это показывать хоть каким-либо жестом. У них с Джинксом действительно никогда не было тайн друг от друга, ведь они всегда доверяли друг другу и считались самыми близкими людьми. Эшли мучил себя словами Гордона все это время, и, смотря на Джинкса, он не знал, что происходит на самом деле, кто ему этот человек и о чем вообще гвоорил Клайер. Ситуация осложнялась еще и тем, что Эшли его любил. Тогда вообще все становилось нанмого больнее и обиднее. — Так ты мне не скажешь да, какого хрена происходит? — быстро спросил Эшли, не собираясь больше слушать какие-то вводящие его в заблуждения отговорки. Джинкс не ответил, просто смотря ему в глаза, и по этому молчание было ясно, что нет, он ничего не скажет и будет молчать. Это раздражало Эшли, просто выводило его из себя даже не столько молчание Джинкса, сколько его уверенность в том, что Мюррей спокойно проживет, не узнав, в чем на самом деле был смысл всего этого, мол, перебесится. — Ой, делай, что хочешь вообще, — раздраженно кинул Эшли, вскочив быстро с кровати и направившись на выход из комнаты, чего и ожидал от него Джинкс, который тоже встал, уставившись ему в спину. — Если захочешь все-таки мне что-то рассказать, найдешь меня сам, я больше бегать за твоей правдой не стану. — Может, хватит уже психовать, как истеричка, Эш? — Я еще и истеричка?! Зашибись, — на мгновение обернувшись, громко и нервно посмеялся Эшли, покачав головой. — То есть ты у нас такой святой, идеальный друг, блин, а я истеричка и завожусь на ровном месте? Знаешь, что? Ты достал меня уже этим всем. — Да, черт, нет! Ты опять все не так понял, — попытался остановить его Джерман, но Эшли уже открыл дверь его комнаты, остановившись в последнюю секунду, услышав слова школьного лидера. — Да я же и говорю, я вообще тупой и до меня туго доходит, — усмехнулся Эшли, обернувшись и посмотрев на Джинкса через плечо. — Мне противно, Джерман, от этого всего. И я не хочу тебя видеть, понятно? — совсем тихо сказал Эшли, чтобы было не слышно, как его голос дрогнул на самом деле. Он вышел за дверь вполне спокойно, не хлопнув ею и не топая ногами, не ударив по двери кулаком с обратной стороны. Он тихо ее закрыл и совсем спокойно ушел, будто ничего не случилось, отчего Джинксу, казалось, стало только хуже. Лучше бы он все-таки истерил, чем реагировал на все… так. Его последние слова врезались в голову Джермана, которому даже глотать стало намного труднее, чем обычно. Грудную клетку сдавило, а внутри все сгорало от злости и какой-то сильной ненависти к самому себе, это была какая-то минутная слабость, которую трудно было держать под контролем. Хоетлось закричать или выскочить в коридор, остановить Эшли, заставить его выслушать себя и… не сказать ни слова, потому что ему просто нечего было сказать. Казалось бы, он всего лишь поссорился с другом, и раньше у них бывали ссоры. Но почему же впервые было так больно?