Пропасть под нами не пропасть III

В последнее время Эшли все чаще и чаще оставался один. Одиночество он хоть любил, но явно не привык к нему. Возможно, он и любил его потому, что редко оставался один. Он ведь всю свою жизнь провел рядом с Джинксом, а тот редко позволял ему не ходить куда-то с ним, да и сам Эшли привык постоянно быть с Джерманом, привык к тому, что их считают неразлучной парочкой. И несмотря на весь свой образ и статус самоубийцы со стажем, он вовсе не был одиноким, и вокруг него всегда были люди. Сейчас же не было Джинкса, и казалось, что и других людей тоже не было. Иногда его бесило, что он так сильно его любил и любил именно его, такого эгоистичного нарцисса, который не может думать о ком-то, кроме себя. Ссора с ним не давала Эшли покоя. Непривычно было видеть Джинкса в школе на большом расстоянии от себя, не имея возможности к нему подойти или поговорить. Этой ночью Эшли понял, что людей вокруг него было катастрофически мало. Нет, это не было такой большой проблемой, просто ему чаще становилось скучно, ведь делать было абсолютно нечего. Было только больше времени, чтобы подумать о самоубийстве, да и только. Со своим соседом по комнате, Лори Хэйлом, Эшли тоже виделся теперь редко. Он знал, что скоро в академию приедет комиссия из консерватории, в которую так хотел попасть Лори, поэтому он слишком много тренировался в своей игре на пианино, даже сейчас, среди ночи, он был в музыкальном зале, а Эшли, не сумев заснуть сразу, решил не мучить себя, включил свет и принялся обрабатывать болящие ранки и шрамы на своих ногах, которые кровоточили, запачкав прошлой ночью простынь и одеяло. Он как раз накладывал на ранки пластыри один за другим, когда услышал в коридоре голоса Абеля и Лейтона, которые прошли мимо его комнаты, о чем-то переговариваясь. Мюррей не понимал, откуда они могли возвращаться посреди ночи, но ведь это Раундвью, она почти никогда не спала. Он слушал их голоса, пока они не стихли одновременно с щелчком двери их комнаты, и думал о том, что ему действительно было слишком много места в этой комнате одному. Конечно, он не хотел, чтобы кто-то смотрел на то, как он заклеивает пластырями свои раны, но от присутствия того же Хэйла в комнате он бы точно не отказался. Он хотя бы отвлекал его от мысли о том, что ему не помешало бы поставить еще пару порезов около колен, да и шрамы на запястьях нужно было обновить. Когда Эшли услышал, как дверь в его комнату открылась, то даже замер с приклеенным к кончику пальца пластырем, склонившись над своими вытянутыми на кровати ногами, которые были обнажены из-за его любимых коротких шорт. Сначала он подумал, что это Хэйл наконец вернулся, закончив эту свою привычную репетиция ночью, но с чего бы Хэйл остался стоять у двери, а не прошел бы в комнату, чтобы забрать свои вещи и отправиться в душевые? — Я не помешаю? — Эшли поднял голову, услышав голос Джинкса, но, поскольку он сидел спиной к двери, он не увидел самого Джинкса, который, засунув руки в карманы джинсов, сделал пару шагов внутрь комнаты. — Нет, — спокойно ответил Эшли, которого немного насторожил визит Джермана посреди ночи. Откуда он знал, что тот не спал? — Отлично…- Эшли поспешно встал и собрал все пластыри и бутыльки с мазями, засунув их в аптечки, а все обертки от использованных пластырей, что сейчас украшали его ноги, он выбросил в мусорку, что была под столом. Джинкс за этим наблюдал, не заметив в его движениях какой-то суеты, значит, он вовсе не собирался скрывать от него то, что делал. Значит, он вовсе не резался сейчас. Джинкс как-то мученически посмотрел ему в спину, поняв, как же ему надоело так за него волноваться, а, когда Эшли повернулся к нему, вопросительно заглянув глаза, Джинкс снова принял невозмутимое выражение, бросив быстрых взгляд на его ноги. — Я… немного не вовремя… — Да, сейчас ночь, — сказал Эшли, складывая руки на груди, а Джинкс пусть и не услышал в его голосе упрека, все равно почувствовал себя погано из-за того, каким его голос был холодным. Как же ему надоела вся эта ссора. — Я просто думал над кое-чем сейчас и не смог не зайти к тебе, — Джинкс сделал еще пару шагов навстречу к Эшли, глядя в его спокойное лицо, которое будто специально не выражало никаких эмоций. Он редко видел Эшли таким, и это было не то чтобы самое приятное выражение его лица. — Слушай, я просто не хочу, чтобы из нас в итоге получились враги, понимаешь? — Понимаю, — кивнул Эшли, прислонившись поясницей к краю стола, — этого не будет, не беспокойся. Что-то еще? Джерман чуть сузил глаза, не понимая, зачем он ведет себя именно так, не имея желания пойти навстречу, делая вид, что ему абсолютно все равно, когда ему не было все равно, когда ему было далеко не все равно, Джинкс-то знал. Любовь точно не могла так быстро пройти. Значит, Эшли сейчас очень убедительно играл. — Ты же все равно меня простишь, — даже как-то нагло произнес Джинкс, медленно подходя к Эшли. — Да, скорее всего, прощу. Я же люблю тебя, к сожалению. — А мне это нравится, ибо не хочется ходить с тобой во врагах, — Эшли вдруг сузил глаза и сдвинул брови на переносице, хмыкнув. — Вот именно, — очень холодно выдал Мюррей, — тебе нравится. Тебе просто нравится, что я люблю тебя. Нравится, что я никуда от тебя не денусь, да? Джинкс чуть округлил глаза, не ожидая такой реакции, ведь он вовсе не хотел сказать что-то такое, что очень бы задело Эшли. Похоже, он все еще был слишком чувствительным к его фразам из-за ссоры. — Зачем это все? Зачем ты так себя ведешь, я же пришел сказать, что мне не хватает тебя, — будто упрекнув в чем-то Эшли, произнес Джинкс, даже удивляя этими словами Мюррея. — Мне тоже тебя не хватает, — ответил ему Эшли, переминаясь с ноги на ногу и оттягивая свой большой свитер, будто он хотел, чтобы тот прикрыл его ноги, —, но я лучше перебьюсь, чем буду постоянно думать о том, что ты что-то от меня скрываешь. — Я не хочу ничего от тебя скрывать, — Джинкс развел руками и дернул головой, чтобы мешающие волосы перестали лезть ему в лицо. Эшли стиснул губы, глядя в какое-то уставшее лицо Джинкса. Его будто тянуло в сон, но он противился этому, в отличие от Мюррея, который из-за прихода Джермана теперь вообще не мог думать о том, что ночью еще можно и спать, а не выяснять отношения.- Я ничего не рассказал тебе тогда, потому что мне было стыдно за эту правду. Мне казалось, что когда я тебе расскажу, то ты обязательно кинешь меня. — А сейчас так не кажется? — Сейчас я хотя бы знаю, почему я делал то, что делал. И продолжаю делать до сих пор, — Джерман опустил руки вдоль тела, почувствовав, как в груди что-то несильно защемило то ли от страха, то ли оттого, что расположение и доверие Эшли ужасно хотелось вернуть. — Я в этом только сейчас разобрался, хотя прошло уже много времени. — Я не требую, чтобы ты оправдывался передо мной или называл какие-то причины, — сказал Эшли, чуть смягчив свою холодную и чужую Джинксу интонацию в голосе. — Просто скажи, о чем вы говорили с Гордоном, это все, что я хочу знать. Джерман заправил прядь волос за ухо и сложил руки на груди, глубоко вздохнув. Он уже приготовился к любой его реакции на самом деле, но нельзя было отрицать, что он очень надеялся на понимание. Все-таки это был Эшли. Его Эшли, с которым хотелось вечно быть рядом и которого постоянно не хватало. — Гордон говорил мне тогда о том, что я тобой играюсь, — произнес он как-то нехотя и виновато, а у Эшли глаза расширились сами собой о удивления, потому что он совсем не понял этой фразы. У него на лице застыл вопрос, но он так и не произнес ни звука, надеясь, что Джерман продолжит. — В смысле, это он так считает, на самом деле все… совсем по-другому. — Я не понимаю, Джинкс… — признался Эшли, мотнув головой. — Я объясню, — поспешно ответил Джинкс, садясь на его кровать, которая была расправленной и теплой. И самому Джинксу, сидящему на ней, стало так тепло, что не хотелось ничего объяснять, хотелось просто зарыться в это большое одеяло и позвать с собой Эшли. Полежать в тишине, и пускай Мюррей читает его мысли, тогда он точно все поймет.- Это, возможно, прозвучит совсем не круто, но… я просто все эти годы вел себя так, будто ты — моя собственность, понимаешь… — Ну, это я и так знал, — двинув бровями, сказал Эшли, принявшись царапать ногтем только недавно затянувшийся порез на запястье. — Нет, ты не понял. Я говорю вовсе не о том, о чем ты думаешь. Я о том, что я все это время делал с тобой и чего ты нет знал, — Мюррей поднял взгляд на Джермана, посмотрев ему в глаза из-под своей длинной челки, почуяв что-то неладное даже не в самих словах, а в голосе, которым сказал это школьный лидер. — Дело в том, что я постоянно тебя от всех изолировал, будто присваивая тебя себе и не подпуская к тебе никого, зацикливая твое внимание только на мне. Джинкс почему-то замолк, и в комнате воцарилась тишина, потому что Эшли, кажется, даже не дышал, уставившись на Джинкса каким-то совершенно непонимающим взглядом. — Ты сейчас серьезно? — только спросил он, а Джинкс кивнул, усмехнувшись. — Более чем. Этот мне что-то в голову ударило после того, как ты тогда сказал, что ты якобы больше не любишь меня. Я тебе ответил, что это хорошо, но на самом деле я не считал, что это хорошо. Я не хотел разонравиться тебе, понятия не имею почему, но мне не нравилась сама мысль о том, что ты можешь меня разлюбить и полюбить кого-то другого, — Джинкс старался в глаза Эшли не смотреть. Он не представлял, какое там сейчас должно быть выражение, поэтому уставился куда-то на руки Эшли, который с силой сдали локти друг друга длинными пальцами. Он сглотнул и продолжил. — Я просто решил, что ты только мой. Ну, друг, человек, неважно. Я не хотел тобой делиться, поэтому я отпугивал всех, кто хотел общаться с тобой. — Я не верю этому, Джерман, — дернув головой, сказал Эшли, но Джинкс лишь прикрыл на секунду глаза, скривив губы. — Придется поверить, потому что это правда. Я знал, что ты любишь меня, и продолжал вести себя так, будто ничего не понимаю, будто это ничего не значит. А за твоей спиной я делал все, чтобы вокруг тебя не вилось слишком много лишних людей, я не хотел, чтобы они однажды увели тебя, — Эшли слушал все это в каком-то немом шоке, только округлив глаза и медленно моргая, пытаясь успокоить дыхание, которое стало каким-то нервным, будто у него в любой момент могла начаться истерика. Ему было странно слышать это все. Он не понимал, п.о.ч.е.м.у. Почему Джинкс так странно себя вел, постоянно притворяясь его другом? Если он вовсе не хотел быть его другом. Если он хотел… — На шестом курсе ты очень нравился Брайану Клэйтону. И я отогнал его от тебя, пригрозив ему хреновой жизнью здесь, если он не отстанет от тебя. — А я все думал, почему же он перестал так резко со мной общаться…- отрешенный взгляд Эшли смотрел куда-то в пол, пока он сам что-то усердно вспоминал, только вот у него этого не получалось. Мысли были будто собраны в кучу из-за этого… признания Джинкса. Джерман сам хоть слышал, как ужасно это звучало? — Я ему нравился? — спросил Мюррей, будто не поверив ему на слово, а Джинкс покивал, закатив глаза. — Даже очень. Странно, что ты не замечал, с каким обожанием тот на тебя пялился вечно. У него даже все тетради твоим именем исписаны были, — поморщившись, произнес Джинкс, встретившись взглядом с глазами Эшли. Нет, они не были злыми или ненавидящими, скорее они были просто расстроенными, будто он услышал что-то совсем плохое. Джерману от этого стало еще хуже, он сто раз успел пожалеть, что в итоге рассказал ему про свое странное поведение. — Откуда ты узнал об этом? — Брось, главные новости школы сначала проходят через меня, — хмыкнув невесело, сказал Джерман, а Эшли постоял вот так, замерев, с минуту, а затем отвернулся от него, почувствовав, как глаза защипало. Ему все-таки стало неимоверно обидно оттого, что такой родной ему Джерман поступал с ним всегда как с собственной собачкой, посадив его на цепь и не отпуская от себя. Эшли всегда думал, что он сам виноват, что общается нормально только с Джинксом, виня во всем вою любовь к нему и нелюбовь к жизни, а оказалось, что ему просто не позволяли общаться с кем-то еще. Джерман видел, какое влияние оказывали на Эшли сказанные им слова, но он не замолк и не остановился. Раз уж начал говорить, то нужно было говорить. — Гордон вообще случайно об этом узнал. Не знаю как, но это неважно. Он просто считает, что я играюсь тобой и что я уже совсем заигрался, раз стал позволять себе намного больше. — А разве нет? — выпалил Эшли, быстро обернувшись и сузив свои блестящие глаза, посмотрел на Джинкса, который замер, сжав ладони коленями. — Ты разве не играешься со мной, делая это все? Я же будто на привязи у тебя, черт возьми. «Личная вещь Джинкса Джермана». Как ты мог всегда так ко мне относиться? Ты же знаешь, что я к тебе чувствую, как ты посмел издеваться вообще? — Я не издевался, Эш, — простонал Джинкс, прикрывая глаза. Все-таки он понял все совсем не так, как было на самом деле, и это было катастрофой. — Я вообще не делал это с целью поиздеваться над тобой. Я дорожу тобой просто как-то по-своему. Ты когда признался мне тогда в любви годы назад, мне будто крышу сорвало, честное слово. А когда ты забрал свои слова обратно, мне не хотелось верить, что это правда, вот я и стал изолировать тебя ото всех. Я даже этому придурку Уэлстрику предложил встречаться, чтобы проверить, чувствуешь ли ты ко мне по-прежнему что-то или нет. — «Проверить«…- произнес Эшли немного гнусавым голосом. Он дернулся и быстро стер слезы со щек тыльной стороной ладони, шмыгнув носом. — Ты разве не слышишь, как это все звучит вообще? Я не узнаю тебя. Где тот Джинкс, которого я всегда знал? — Эшли повернулся обратно к Джинксу, так и не расцепив руки, сложенные на груди. — Проверки, изоляция, псевдодружба… это все как-то слишком хреново, Джерман, — произнес он, коротко покачав головой и сжав губы, чтобы они вдруг не дрогнули, как всегда делал, когда Эшли был чем-то расстроен. — Хреново — это то, что ты делаешь с собой каждый день, а я просто всегда хотел, чтобы ты был только моим. Просто на словах это реально звучит как-то… тупо, — признал Джинкс, рассматривая ноги Эшли, на которых из-под пластырей виднелись порезы. — При чем тут то, что я делаю с собой, вообще?! — Да при том, что я думал, что если ты будешь зациклен на мне, ты забудешь про то, что постоянно хочешь сдохнуть, — не выдержав, громко сказал Джинкс, вставая с кровати и указывая на ноги Эшли рукой. Мюррей замер, чуть приоткрыв губы, потому что-то, что сказал Джинкс сейчас, поразило его не меньше того, про что он говорил до этого. — Ты постоянно думаешь, что мне плевать на то, что ты хочешь умереть, что типа я смирился и привык к тому, что ты постоянно режешься. Да хрен там, меня до сих пор это все пугает, блин. Да, шрамы - это, конечно, круто, но мне не нравится видеть их на тебе, потому что я знаю, к чему это все в итоге приведет. Я думал, что если нравлюсь тебе, то это даже хорошо, вдруг это поможет тебе отделаться от этих навязчивых и тупых мыслей… — Поэтому ты решил присвоить меня себе, продолжая строить из себя моего друга, — кивнул Эшли, снова стерев мокрые разводы со щек рукой. Он отвернул голову в сторону и медленно покачал головой, нервно усмехнувшись. — Да, — согласился Джинкс, потому что это и было правдой. Да, звучало как-то совсем не круто, но ему всегда безумно хотелось, чтобы Эшли был его и только его. Это как собственность на человека, она в принципе невозможна, но Джерман, видимо, решил это оспорить. Правда, за этим тупым желанием скрывалось нечто большее. То, про что он не говорил пока даже себе. — Я бы мог обидеться на тебя, Джинкс. Очень сильно обидеться. И плевать на то, что я к тебе чувствую, — Эшли посмотрел в глаза Джерману, немного сузив свои, а Джинкс опустил руки вдоль тела, устало вздохнув. Конечно, он об этом знал. Он знал, как Эшли умел обижаться. Глубоко и надолго. И злопамятно, к тому же. — Я знаю… и я не хочу этого, — он сделал пару шагов к Эшли и встал с ним ярдом, отчего Мюррей пошатнулся, сделав, будто специально, шаг назад. На самом деле, это было тупой привычкой — не позволять Джинксу приближаться слишком близко.- Я просто не смог разобраться в себе, а пострадал ты. — Да, потому что ты эгоист, — отрезал Эшли, вжавшись поясницей в край стола, когда Джинкс сделал еще один шаг к нему. Теперь между ними почти не осталось места. — Да, — кивнул Джинкс, прекрасно понимая, что он был самым настоящим эгоистом. Даже думать было нечего. — И ты никогда ни о ком не думаешь. — Неправда. Я думаю о тебе. Постоянно, — Джинкс незаметно набрал в легкие воздуха и замер, глядя Эшли в глаза. Когда они не были подведены карандашом или тушью, они не казались такими мрачными и томными. Днем они всегда были какими-то темно-синими, а сейчас, без лишней краски на веках, они казались даже светлыми, широко открытыми, блестящими. — Ты не думаешь обо мне, — будто пытаясь переубедить его, проговорил Эшли, покачав головой. Ему почему-то с каждой секундой становилось все обиднее и обиднее и все больше и больше тянуло остаться одному в комнате и порыдать под одеялом. Это все из-за слов Джермана. Особенно из-за последних. Теперь уже Эшли не казалось, что он издевался. Он говорил правду, и от этого было еще хуже. — Думаю. И всегда думал, потому что… я не могу не думать, ты же все время рядом, а в последнее время думаю о тебе постоянно, мне не хватает тебя, — произнес Джерман каким-то дрогнувшим голосом, на что сразу обратил внимание Мюррей. Джинкс запустил руку в свои длинные волосы и убрал их от лица, вздохнув так, как если бы ему было очень жарко. — Мне не стыдно за то, что я делал, потому что… я хотел этого. Просто прости меня за то, что обманывал тебя, и вообще за то, что… ну, вот я такой, и я не могу быть другим. — Что за этим всем стоит, Джинкс? Я не верю, что ты делал все это только из-за страха моей смерти, — спросил Эшли, расцепив впервые за этот разговор руки и опустив их вдоль тела, чуть не коснувшись ими тела близко стоящего к нему Джинкса. Джинкс кивнул, сильно сжав губы, неужели Эшли сам все понял? — Скажи мне честно, Джинкс, — попросил Эшли, уставившись бывшему другу в глаза. — Я тебе нравлюсь? Джерман почему-то не удивился этому вопросу. Конечно, Эшли сейчас ужасно рисковал гордостью, потому что в том случае, если Джинкс ответит ему унизительное «нет», то он будет выглядеть очень глупо со своими догадками, потому что он вовсе не надеялся на что-то такое, а так, выходит, что надеялся. Джерман почему-то опустил глаза вниз, снова посмотрев на ноги Эшли. Он то ли пытался расслабиться, то ли собирался с мыслями, рассматривая его худые и бледные ноги, которые были покрыты порезами и пластырями. Эшли, похоже, развлекался сегодня. Он поднялся взглядом по его коротким джинсовым шортам и внимательно осмотрел его длинную кофту, в которой тот ходил разве что только дома. Она была большой, длинной и растянутой, оголяла его плечи и доставала ему рукавами почти до кончиков пальцев, но он был таким красивым в ней. Ему вообще очень шла большая одежда, в которой он утопал. Его сразу же хотелось почему-то сжать, чтобы почувствовать под этим всем слоем одежды его тело. — Нравишься. Даже больше, чем нравишься, — сказал Джинкс, а Эшли, резко вздохнув, снова отвернулся к столу, встав к Джинксу спиной. Джерману показалось, что он даже больше расстроился из-за этого. — Я представляю, как это сейчас звучит… прости. — Почему ты все время меня отшивал? Почему ты отшивал меня, если я тебе нравился? — раздельно спросил Эшли, шмыгнув носом. — Да потому что я только сейчас понял это. Я думал, что это просто у меня какое-то долбанутое отношение к дружбе. Я не знал, что у меня к тебе было. И мне трудно было признаться себе в том, что я влюбился в своего лучшего друга, — попытался объяснить Джинкс, на что Эшли ничего не ответил. Он даже не понимал, что именно чувствовал сейчас. Ему вроде и было обидно и злостно на Джинкса за его молчание и эгоизм, но одновременно с этим внутри что-то… отлегло, отпустило. Наконец-то. — Эшли, я не хочу, чтобы мы перестали общаться, потому что со мной ты будешь в порядке, — Джинкс протянул к нему руку и взял его за локоть, немного его сжав. — Я знаю, что ты не в себе, особенно в последнее время. Ты просто тонешь, а я больше не хочу на это смотреть. Я хочу вытащить тебя, понимаешь? Ты этого не видишь, да и я никогда не говорил тебе об этом, но я часто думаю о том, что будет, если ты вдруг умрешь. И мне не нравится думать об этом. Всегда, когда ты попадал в больницу, ты не видел меня рядом, потому что я не хотел видеть тебя… таким. А из-за того, что тебя часто привозили в неотложку без сознания, ты не помнишь или даже не знаешь, что я всегда ехал туда с тобой, — Эшли почему-то вздрогнул, а Джинкс поморщился на мгновение, пытаясь прогнать выступившие на глаза слезы. Он даже думать о таком ненавидел, о каких словах могла идти речь. Джерман был не из любителей таких речей и откровений, ему было гораздо легче носить статус лидера школы и сплетника, прикрываясь чужими жизнями и мыслями, лишь бы скрыть свои собственные и свое отношение ко всему, обсуждая других людей. Странно, но, обсуждая чужие мысли и чувства, он ненавидел делиться своими. Таким уж был Джинкс Джерман. Просто Джинкс Джерман понимал, что это плохо, когда какой-то человек становится так дорог ему, потому что отпускать его было бы в разы сложнее, а Эшли так вообще невыносимо. Даже в мыслях. — Прости, что я не говорил тебе об этом, и за то, что обманывал, тоже. Мне просто уже крышу на твоих суицидах сорвало, — Эшли все молчал, стоя с закрытыми глазами и сжимая побледневшие губы. Он не думал, что когда-нибудь услышит от Джинкса подобные слова. Эшли его любил, но все это время даже не замечал того, как относится к нему Джерман, потому что Джинкс сам разобраться ни в чем не мог. Они никогда не были друг другу друзьями, разве что в детстве. Сейчас же каждый из них понял, что дружбе пришел конец. Окончательный и бесповоротный. Это было слишком очевидно. — Прости меня, — еще раз сказал Джинкс и, сделав еще один шаг к Эшли, поцеловал его в щеку, задержав на несколько секунд на ней свои губы. Эшли только прикрыл глаза, громко выдохнув, а, когда за Джерманом закрылась дверь, он быстро поднял руку, прижав ее к этой щеке. Сколько он знал Джинкса? С самого раннего детства. И он еще никогда не был настолько честен с Эшли, как сейчас. Эшли даже не знал, что он нужен был Джерману так же, как и ему был нужен Джинкс. Мюррей вдруг подумал о том, что раз уж Джинкс играл с ним в эти игры, раз уж он пытался его изолировать от всех, оставив только для себя, а Эшли этого не замечал, значит… значит, его бы это устраивало, иначе бы он точно заметил ограниченную свободу и странное поведение Джинкса. Может, он сам был виноват в том, что позволял ему это делать? Может, он вовсе и не хочет, чтобы Джинкс отпускал его, переставая считать его своим? Почему же сейчас-то ему было так не по себе оттого, что у них вообще случился этот разговор? Эшли не нравилось то, что все было именно так, и то, как закончился этот разговор, ему тоже не нравилось. — Джинкс! — позвал Эшли, вылетая за дверь и сразу же натыкаясь на Джинкса, стоявшего напротив его комнаты и с широко открытыми глазами взявшего налетевшего на него Мюррея под руки. Эшли даже удивился, даже не предполагая, что тот не сдвинется с места, ожидая его. — Как ты узнал? — Надеялся, наверное, — отстраненно проговорил Джерман, глядя в красноватые и какие-то уставшие глаза Эшли, а тот вдруг обнял его за шею, прижавшись виском к его виску, для чего ему пришлось немного склонить голову вниз. Джинкс тоже его обнял, скрестив руки на его спине, и наконец почувствовал его худое тело под этим огромным свитером. Он уставился в приоткрытую дверь его комнаты, откуда в темный коридор лился свет. — Скажи, что ты все еще хочешь быть со мной, — попросил Джинкс, действительно надеясь на это в глубине души. — Я хочу, — проговори Эшли, касаясь носом идеально гладких волос Джинкса, от которых снова пахло краской. — Значит, ты согласишься, если я предложу? — осторожно спросил он, а Мюррей ответил не сразу, сделав какую-то длинную и мучительную паузу. Они так и продолжали стоять, обнявшись и замерев, словно одна большая статуя. — Помнишь, я сказал тебе, что если ты меня не любишь, то это не имеет значения, потому что у нас все равно ничего не получилось бы? — спросил Мюррей, а Джинкс, плотно сжав губы, кивнул сдержанно один раз. — Джинкс, я просто уверен, что у нас ничего не выйдет, потому что я знаю, что умру. Правда, знаю. — Эшли, нет, — Джинкс покачал головой и провел рукой по спине Эшли, будто погладив его. — Я именно об этом и говорю. Дай мне шанс, и я помогу тебе. У нас все получится. И у нас просто нет выбора, потому что дружбы между нами больше нет, а как еще мы сможем быть рядом, я даже не представляю. Я хочу этого, серьезно, хочу. — Да я ведь тоже, — сказал Эшли, чуть отстранившись от Джинкса, но не расцепляя до конца своих рук. Он посмотрел на его лицо, что было всего в нескольких сантиметрах от его лица, и понял, что теперь он мог не скрываться, рассматривая Джинкса при каждом удобном случае. Теперь-то он точно был не против. — Соглашайся, — попросил Джинкс, чуть приподняв уголки рта и взяв руками Эшли за талию. — Соглашайся, нам будет круто вместе, вот увидишь. Эш? — он услышал, как Эшли вдруг шмыгнул носом, а потом быстро закивал, опустив глаза и глядя куда-то на губы Джинкса, которые очень быстро растянулись в искренней улыбке. Он не знал, правильным ли будет то, что он собирается сделать, но он определенно этого хотел. Этого было достаточно. Джерман прихватил губами губы Эшли совсем осторожно, будто проверяя его реакцию, не спеша. На самом же деле ему самому было жутко страшно целовать его, что казалось ему странным. Поцеловать Бриса Уэлстрика, которого все эти семь лет просто не знал, было как раз плюнуть. А вот поцеловать человека, которого знал всю жизнь, оказалось очень трудно и даже страшно. Для Эшли же это вовсе не было страшно, потому что это было слишком желанно. Он столько раз представлял в мыслях, как бы выглядел их первый поцелуй, которого бы явно никогда не случилось. Он столько раз мучил себя этими мыслями, представляя себе вкус губ Джинкса, представляя объятия и запах его волос, что были совсем рядом, что сейчас ему сносило голову от удовольствия и того, что все, что происходило сейчас, совпадало с его мыслями. Их первый с Джинксом поцелуй был именно таким. Потрясающим, нежным, самым вкусным. И никакие ласки с Кравитцем не могли сравниться с одним-единственным поцелуем с Джерманом. Определенно. — Переночуешь сегодня со мной? — спросил Эшли, когда Джинкс оторвался от его губ, продолжая совершенно в них дышать, чуть улыбаясь. — А как же Хэйл? — Ну, мы же не сексом заниматься собрались…- усмехнулся Эшли, открывая глаза и встречаясь с ироничными глазами Джинкса. — Пока что, — уточнил он шепотом, заправив прядь его волос за ухо. — В крайнем случае, я ему напишу, чтобы позанимался своей музыкой до самого утра. Эшли оторвался от Джинкса руками, обняв его только одной за шею и потянув обратно, в сторону своей комнаты. У Джермана только вырвался немного нервный смешок, в которой лично Эшли услышал какое-то облегчение. Мог ли Джинкс подумать о том, что все выйдет именно так, когда шел сюда? Определенно да. Это ведь был Джинкс Джерман. Он будет не он, если хоть раз засомневается в себе. *** Ноа никак не мог отдаться полностью проблемам мировой экономики. Он просто ее не понимал, и даже если бы захотел вникнуть, у него все равно бы это не получилось, как бы он ни готовился, кто бы ему ее ни объяснял. Даже когда ему пытался объяснить тему Сэм, которого обычно понимали все, Ноа в конечном итоге не запомнил ни слова с прослушанной лекции, поэтому сидел сейчас на пересдаче теста по экономике и смотрел на часы, наблюдая за движением минутной стрелки. В кабинете он был один, потому что учитель вышел, оставив его на этот час одного, а Ноа за прошедшее время не сделал ни одного задания. Точнее, он и прочел-то всего одно задание, ему стало плохо, и больше он не читал, смирившись, что завалит тест окончательно и его родителям обязательно сообщат о его успеваемости. Сэм был вовсе не виноват в том, что Ноа даже с десятого раза ничего не понял по этой экономике. Нет, точнее Сэм-то и был в этом виноват, ведь именно из-за него у Ноа не получалось сконцентрироваться на работе. Хоть на чем-то, кроме самого Стаффорда. Сам он ничего для этого не делал. Вот именно, Сэм н.и.ч.е.г.о. не делал, вот и все, и Ноа это просто стало волновать. Впервые он задумался об этом из-за слов Лейтона и Абеля о том, что они были уверены, сто Сэм и Ноа уже давно переспали. Ноа тоже думал, что они в любом случае должны были скоро это сделать, но время шло, а к постели дела все не сводились. Когда Ноа об этом всерьез задумывался, он начинал понимать, почему все вокруг считают его пошлым. Потому что он и есть такой, потому что каждый раз, когда он смотрел на Сэма, он не мог не представлять его обнаженным, и себя тоже, кстати, одетым рядом с ним представить не мог. И всегда, когда они обнимались или целовались, Ноа всегда хотелось продолжить, но у него все время не выходило. Сэм как-то мастерски этого избегал, и нельзя было понять, он действительно именно избегал этого или же он просто как самый приличный ученик в Раундвью старательно поддерживал свой статус принца и в постель своих партнеров не затаскивал на первом месяце свиданий. Ноа просто стоит подождать или бить тревогу? А, может, ему просто стоит намекнуть Сэму, что с ним не нужно тянуть и выдерживать рамки приличия? «Но я ведь намекал, — подумал Ноа, насилуя стрелку на часах глазами, — я ведь намекаю каждый раз, когда мы остаемся вдвоем. Может, я все-таки слишком пошло намекаю? Может, он просто не хочет торопиться, а я опять веду себя как… фу, нет, пора забыть это слово, — Ноа сжал губы и даже сузил глаза, разозлившись на себя за то, что даже в мыслях он подумал о себе, как о какой-нибудь шлюхе. — Я всегда ему намекал. И я не верю, что он этого не замечает. Он замечает и специально тянет, специально отталкивает меня, когда наши поцелуи заходят слишком далеко. Или как тогда в душевых… мы же были там совершенно одни, мы же были в одной кабинке, и была уже глубокая ночь, нас бы никто не застукал. Но он даже не воспользовался моментом. Он даже не посмотрел на меня как-то двусмысленно и уж точно не рассматривал меня ниже груди. Я же помню, я же следил за его глазами. Не рассматривал, — Ларсен с силой сжал карандаш и глубоко вздохнул, услышав, каким этот вздох был отчаянным. Ему это все казалось просто катастрофой. — Если он делает это специально, то почему? Неужели я ему… не доставляю?»- с ужасом подумал Ноа, чуть округлив глаза. Именно с этого момента всегда начинали его самые страшные мысли. Если откинуть все те причины, по которым Сэм до сих пор не затащил его в постель, то оставалась только одна, еще одна и очень больная причина, о которой Ноа старался не думать всерьез, но которая постоянно жила в его голове. Та самая причина, по которой, как он раньше думал, он ни за что не может понравится такому, как Сэм. «Он ведь не может брезговать мной, — попытался, как можно убедительнее, произнести это у себя в голове Ноа. — Он не может брезговать мной, ведь он предложил мне встречаться. И если он пригласил меня на бал, значит, он не стесняется появляться со мной на людях и даже показывать меня родителя. Да он даже не скрывает наши отношения сейчас, о чем я? Я действительно нравлюсь ему, тогда почему он ведет себя так, будто совсем-совсем меня не хочет?» Настроение у Ноа совсем упало, и он лег на парту, уставившись в противоположную стену и смахнув с лица волосы. Он все не мог отделаться от мысли о том, что Сэм просто не хочет спать с человеком, с которым спало большое количество людей, причем не лучших людей Раундвью. С человеком, которого постоянно использовали, как какую-нибудь шлюху, позорно унижая и просто заставляя терпеть. Он думал том, что Сэм, такой чистый, умный, красивый, никогда не был замешан в подобных делах, и ему, возможно, даже была противна сама мысль о том, чтобы переспать с таким, как Ноа. «Это же все равно, что запачкать руки, — признался Ноа недавно Паркер, когда они остались вдвоем в библиотеке, перебирая старые книги. Он просто решил ей помочь и сам не заметил, как рассказал ей про все свои мысли, а она спокойно его выслушала, проявив неожиданный интерес. — Я имею в виду, переспать со мной — как-то слишком… грязно для него, что ли». «Почему ты так думаешь? — непонимающе спросила тогда староста. - Нет, я-то понимаю, почему ты так думаешь, но, черт возьми, если бы ты был ему противен, если бы он считал, что спать с тобой — просто самоунижение, он бы и встречаться тебе не предлагал бы. А мне казалось, что у вас все хорошо в отношениях. Он так бережно к тебе относится». «Мне кажется, что слишком бережно, — проговорил Ноа, покусав губу, — не подумай, что я жалуюсь, просто я не могу понять, почему он меня не хочет. Просто каждый раз, когда он вот так аккуратно отказывает мне, мне кажется, что ему просто противно спать со мной после всего того, что делал со мной Теренс, вот и все». «Я думаю, что Сэм просто не хочет торопиться. И, возможно, он хочет сделать это как-то по-особенному. Сам подумай, Стаффорд весь же такой идеальный, с ним и секс, должно быть, тоже просто идеальный, — со смешком выдала Паркер таким тоном, будто она точно знала, что это было правдой. — И вообще, Ноа, у тебя какая-то слишком низкая самооценка для человека, который встречается с Сэмом Стаффордом». Ноа и сам понимал, что самооценка у него была просто паршивая, но он ничего с этим сделать не мог, даже несмотря на то, что он вообще-то встречался с самим Стаффордом, а это как бы само уже должно было поднять его не только в глазах остальных, но и в своих собственных глазах. Наверное, Ларсен никогда не поймет, почему из всех, кто окружает Стаффорда, Сэм выбрал именно его, и почему, если выбрал, никогда не смотрел на Ноа таким взглядом, по которому Ларсен бы точно мог сказать: он его хочет, ему хочется с ним переспать, хочется его раздеть и взять где угодно, просто он слишком устает с учебой, поэтому возможности такой у него нет. Ноа был уверен, что ему было достаточно всего лишь этого взгляда, чтобы его самооценка поднялась хоть на чуть-чуть, а внутри все успокоилось, будучи Ноа уверен в своей сексуальности. Ноа Ларсена все и всегда считали сексуальным из-за его поведения, из-за его замашек, из-за его походки и умения смотреть так, что его хочется взять всем и сразу. Ведь всем иногда хочется такой немного грязной любви с парнем, который согласен, кажется, на все. Да, Ноа Ларсена все считали сексуальным. Но пока он не будет уверен в том, что его считает сексуальным Сэм Стаффорд, сам Ноа будет ставить свою привлекательность под жесткий вопрос. «Если бы ему было противно, я думаю, он бы и целовать себя не разрешал. Нет, целовать — это ладно, но так, как целуя его я, он точно бы не разрешал. Брезговал. Но такого же нет, он же сам меня охотно целует, но руки дальше спины не опускает и никогда не пытается забраться мне под майку или хотя бы под пиджак. И всегда, когда целует, руки держит на моей шее. А целует ТОЛЬКО в губы, хотя я оставил позавчера засос на его шее. Ну, я же намекнул, он не замечает что ли? Или старается сделать вид, что не понимает, чего я хочу? А, может, мне и не стоит быть таким настойчивым? Реально буду выглядеть, как потаскушка, которая хочет только секса, — Ноа попытался прочитать второе задание, в котором говорилось о каких-то рейтингах, но бросил эту затею, споткнувшись на шестом слове. — Но я никогда не хотел ни с кем секса так, как с ним. Ведь он такой… потрясающий, красивый, хороший. Как его можно не хотеть? Почему же ты такой идеальный, блин, почему просто не можешь пойти и взять меня, хотя бы раз забыв о своем титуле принца? ..» Ноа выпрямился и вытянул руки вверх, уставившись в потолок каким-то пустым взглядом. Он действительно сейчас завалит тест, его родителям действительно сообщат, а потом назначат наказание, и ему придется иметь дело с Гордоном. А Клайер его не любил, не хотелось вообще с ним пересекаться в этом плане. Но Ларсен не мог, черт возьми, сосредоточиться на этом чертовом тесте, и сам на себя злился из-за этого. Все его мысли были заняты Стаффордом и его поведением, но никак не мировой экономикой, которую он никогда не понимал. Лучше бы он завалил литературу, сейчас бы он хотя бы написать стих о своих чувствах и переживаниях, учитель бы растрогался и даже, может быть, всплакнул над его стихом, поставив «отлично». Но нет же, он завалил именно экономику, тот самый предмет, по которому его парень, вообще-то, был лучшим на курсе. Точнее, во всей Раундвью. Даже смешно было, честное слово. Когда дверь в кабинет экономики открылась, Ноа, резко перестав раскачиваться на стуле, попытался придвинуться к столу, чуть не упав в итоге, запаниковав. Он сразу же услышал негромкий смешок Сэма, которого и увидел потом, прислоняющего указательный палец к губам и закрывающего за собой дверь. У Ноа сразу же отлегло на сердце, и он успокоил дыхание, закрыв глаза и медленно выдохнув. Ларсен видел, как Сэм красиво улыбался, даже не глядя на него, вдруг вытащив из кармана черных джинсов ключ и вставив в замочную скважину двери, принялся закрывать ее, оставив этот самый ключ в скважине. Ноа на это как-то недоумевающее посмотрел, сдвинув брови. — Откуда у тебя ключ от кабинета Райана? — спросил Ноа, чуть улыбнувшись, заметив, как и Сэм улыбается ему как-то совершенно непонятной улыбкой. Он медленно отстранился от двери и начал подходить к его парте, чуть склонив голову на бок. — Ну, дружба с Паркер иногда может быть не только приятна, но и полезна, — хитрым голосом произнес Стаффорд, и Ноа улыбнулся, услышав эту интонацию в его голосе, которая была очень редкой, но особенной. Она была очень и очень живой и придавала всей идеальности Сэма очень большие сомнения, потому что людям с такой внешностью, как у Стаффорда, т.а.к.у.ю. интонацию голоса можно было использовать, как запрещенный прием. — Скажи, что ты пришел помочь мне с этим всем, потому что я никогда сам не пересдам этот тест, — умоляюще протянул Ноа, шутливо улыбаясь Сэму, который тоже издал выразительный смешок, отрицательно покачав головой. Ларсен грустно вздохнул тому, что ему не собирались помогать, а потом увидел, как Сэм протягивает к нему руки, подойдя к его парте, поэтому он просто встал и, обойдя парту, припал в его объятья, вытягивая руки и обхватывая ими его шею. — Зачем ты тогда здесь? Не говори, что просто хотел меня увидеть, поэтому решил сорвать мне экзамен. — Не хотелось бы тебя огорчать, но все именно так и есть, на самом деле, — тихо и с улыбкой проговорил Сэм, кладя руку на щеку Ноа и поглаживая его скулу большим пальцем, он вгляделся в его большие, какого-то стеклянного цвета глаза, наблюдая за тем, как они медленно закрываются, а сам Ноа вытягивает шею и чуть поднимает свое лицо, потому что «ему вдруг показалось, что Сэм хочет его поцеловать». И Сэм действительно этого хотел, поэтому он тоже закрыл глаза и прихватил его губы своими губами, совсем нежно и ласково, будто он целовал что-то невесомое и хрупкое. — И почему сразу срывать экзамен? Может быть, я пришел тебя увидеть…, а сейчас я так же спокойно уйду, и ты продолжишь писать. «Я нравлюсь ему. Я нравлюсь ему. Я нравлюсь…» — повторял в голове Ноа, с каким-то трепетанием в груди отстраняясь от его лица. Людей, которые не нравятся, т.а.к. не целуют. — Не имеет значения, — выдохнул Ноа, проведя кончиком языка по верхней губе, Сэм на это засмотрелся. — Даже если ты сейчас просто уйдешь, все оставшееся время экзамена все, что я буду делать, так это думать о тебе. Сэм взглянул на него тем самым взглядом, которым всегда смотрел на Ноа, когда тот говорил какие-то очень приятные Сэму вещи. Конечно, это не было похоже на лесть и даже не было похоже на желание сделать приятно, это были мысли Ноа, просто поток его мыслей, которые он смело Сэму говорил, не зная границ своей любви и обожания к нему. Он говорил, о чем думал в данный момент, а Стаффорд смотрел на него очень хитрым и добрым взглядом, который даже загорался определенной искоркой, которую он не в силах был контролировать. — Я бы хотел сказать что-то вроде… «Потом обо мне подумаешь, а сейчас сосредоточься на экономике», но, знаешь, ты прав, и я пришел явно не для того, чтобы увидеть тебя и уйти, — усмехнулся Сэм, чуть прикрыв глаза. — Что-то случилось? — не понял Ноа, даже насторожившись, что Сэма, по правде говоря, рассмешило. — Ты случился. Только это, — произнес он, снова наклоняясь к нему и целуя его губы, и вот этот поцелуй Ноа, кажется, никогда уже не сможет забыть, потому что он не был похож на остальные поцелуи Сэма. потому что Ноа даже показалось, что его целует вовсе не Сэм, потому что чьи-то руки перестали бережно обнимать его за талию, они напряглись и прижали к себе, а губы (Ноа едва узнал в них губы Сэма) впились ему в губы, став какими-то жадными, поцелуи из нежных и ласковых превратились в страстные и быстрые, Ноа даже не сразу закрыл глаза, будучи в каком-то шоке, потому что он не припоминал таких поцелуев у Сэма Стаффорда. А когда его пальцы подцепили цепочку на пиджаке Ноа и расстегнули его, у Ларсена вообще дыхание перехватило, стоило только почувствовать руку Сэма через тонкую рубашку у себя на животе. Он снова открыл глаза, обнаружив, что восьмикурсник смотрит на него, как-то хитро улыбаясь, все не в силах поверить в то, что только что пришло ему на ум. — Сэм, ты хочешь? .. — неуверенно начал Ноа, но тут же оборвал себя, заткнувшись и уставившись Стаффорду в глаза, вдруг резко испугавшись того, что это все его пошлые мысли заставляют его думать о таком, и он снова выставляет себя не в лучшем свете. — Как думаешь, мы успеем? — промурлыкал Сэм, подталкивая Ноа назад, к его парте, с которой он вскоре столкнулся поясницей и явно, запнувшись, потерял бы равновесие, если бы Сэм не обнимал его так крепко, пытаясь медленно приподнять его рубашку и скользнуть руками под нее, коснуться его голой и теплой кожи, которая обтягивала его кости, ведь он был таким худощавым, но так привлекал всей этой хрупкостью Сэма. — В любом случае, Райану придется подождать…- добавил Сэм, а Ноа глаза округлил и руками сжал пиджак Сэма на боках, чуть присев на парту и глядя Стаффорду в глаза, чуть приоткрыв рот. Из этого рта так и не вылетело ни звука, потому что Сэм оборвал все его мысли еще одним поцелуем, и Ноа снова поддался, потому что Сэму вообще сложно было перечить, а когда он еще и вел себя так, как никогда еще не вел себя конкретно с Ноа… да, это было сложно. Больше всего Ноа поражало, что даже у таких идеальных во всем людей есть грязные и пошлые пороки перед которыми они не в силах устоять. Ларсен задержал дыхание, закрыл глаза, но по звукам и шороху, а еще и по движениям Сэма он понял, что тот снимает с себя пиджак, а потом тянется руками и к пиджаку Ноа, снимая его с его плеч. Тут уже Ларсен не выдержал и, зажмурившись, уперся руками в грудь Сэму, чуть отодвинув его от себя. — Подожди…. ты правда собираешься? .. — Ноа не знал, почему не мог продолжить и спросить напрямую, это будто под действием каких-то сил не получалось, или же, наоборот, Ноа настолько хотел выглядеть чистым и невинным, что строил из себя недотрогу, что давалось с таким трудом. Сэм снова улыбнулся. — Да, мне хочется сделать это прямо сейчас. А ты против? Если да, то только скажи, — тихо проговорил Сэм, прижимаясь к Ноа всем телом и склоняя голову, целуя его в скулу, а затем в щеку, опускаясь все ниже и ниже, отчего у Ларсена просто в голове что-то померкло, затуманилось и, вообще, умерло от наслаждения. — Я очень… не против, — промямлил он, обнимая Сэма за плечи, но спустя минуту снова вцепившись руками в эти плечи и выпрямляясь, заставляя Стаффорда смотреть себе в глаза. — Но… как же мой тест? Я второй раз пересдаю…- удрученно сказал Ноа, будто бы он очень боялся, что если откажет Сэму сейчас, то больше он вообще никогда его не захочет. Перспектива переспать прямо в кабинете экономики во время пересдачи экзамена в отсутствие учителя Ноа очень… нравилась. Это даже мягко было сказано, потому что с Сэмом он, кажется, готов был спать где угодно, тем более это было так рискованно и круто. Но то, что Ноа снова может завалить тест, получить выговор и звонок родителям, его очень волновало, потому что из этих двух шансов перевес был явно не в пользу экономики. — Считай, что ты его уже сдал, — проговорил Сэм, полностью снимая пиджак с Ноа и бросая его на ближайший стул, выправляя его рубашку из-под джинсов. — С тобой в кабинете я. Если я присутствую в чьей-либо аудитории на тесте, аудитория уже заранее знает, что сдала. Эти слова расслабили Ларсена, а еще одновременно вогнали в ступор, потому что он вдруг понял, что почему-то не подумал о том, что Сэм запросто может ему помочь, и волноваться было вообще не о чем. Ну, кроме мистера Райана, который мог вернуться в любую секунду. Но в этом случае им бы помог ключ, который Сэм оставил в замке двери. Стаффорд, если честно, сам не очень понимал, почему ему приспичило заняться с Ноа сексом именно сейчас, если это можно было сделать в любое другое время. Но мало кто знал, что Сэм действительно не был таким идеальным, каким его всегда и все представляли. Он бы не стал делать это на мягкой кровати при свечах, если бы ему очень захотелось сделать это прямо на парте в кабинете экономике. Ну, или где в этот момент вообще был бы Ноа Ларсен. Сэму нравилось рисковать и вечно подзуживать себя риском, думая о том, что прямо сейчас в кабинет действительно постучится Райан, ключ выпадет из замочной скважины, и он откроет дверь своим учительским ключом, а потом он увидит, как примерный и лучший ученик на курсе раздевает худшего ученика на курсе, и все это давило на нервы и возбуждало одновременно. С Ноа почему-то очень хотелось чего-то такого, пусть это бы не было так романтично, зато это было бы так, как этого хотелось. Ноа так уж точно не был против. Судя по его лицу, по его закрытым глазам и трепетному дыханию, он вообще ловил кайф от прикосновения к своей шее губ Сэма и от его рук, которые сжимали его бока и плавно гладили по спине, замирая на ней, а руки у Сэма почему-то всегда были холодными. Стаффорд и до этого видел Ноа обнаженным, поэтому ничего нового, раздев его, он не увидел. Он постоянно разглядывал его в душе, пока сам Ноа думал, что тот на него вообще не смотрел. И Сэм замечал даже то, как на Ноа смотрят другие, ему казалось, что он даже слышал их мысли и все их грязные желания по отношению к его Ноа. Иногда ему просто хотелось скрыть его от их глаз, запретить всем на него смотреть и любоваться им в одиночку, потому что т.а.к.и.е. мысли при виде Ноа должны посещать только его и никого больше. Сэм замечал всю пошлость Ноа, которая была такой неприемлемой в их светском обществе, и ему она нравилась, он считал ее какой-то особенностью, которую Ларсен не собирался загонять в рамки, потому что он был таким, а меняться ради кого-то он не хотел. Возможно, он хотел измениться ради Сэма, только вот Стаффорд бы ему этого не позволил бы сделать. — А у тебя… — проговорил Ноа, оторвавшись от губ Сэма и опускаясь руками к ширинке его джинсов, только Сэм, похоже, отпускать его губы не собирался, поэтому проговорил прямо в них горячим шепотом: — С собой. — Хорошо, — тоже шепнул Ноа, в темпе стягивая джинсы Сэма вниз и снова поднимаясь руками к его торсу, впервые трогая его так откровенно, ставя ему засосы на бледной шее, на которой редко встречались черные родинки. Ноа готов был замурлыкать от счастья, делая все это, потому что с души у него слетел настоящий булыжник, а с плеч упала гора, пускай это все сейчас и происходило в темпе и под диким адреналином, а еще и негромко, чтобы не привлекать внимание проходящих мимо кабинета или сидящих в соседних кабинетах, где все-таки шли занятия, учеников. Многие спорили насчет того, что Сэм встречается с Ноа только ради физической связи, ведь все знали, что принц Раундвью ни с кем не встречался долго время, а портить репутацию и спать с кем-то вне отношений он бы не стал. Ноа тоже слышал все эти споры, и пусть где-то в глубине души они его обижали, его всегда успокаивало то, что он точно знал, что это не так. Во-первых, потому что до этого Сэм к нему вообще не лез, во- вторых, так, как он лез к нему сейчас, люди не лезут к нелюбимым людям только ради секса. Сэм обращался с ним быстро, с какой-то уловимой страстью, но все-таки бережно, ведь Ноа действительно был чем-то невесомым, и пусть обычный секс уже давно не способен был доставить боли Ноа, Сэм все равно помедлил, когда тот устроился на парте, ложась на нее спиной и расставляя ноги, отпустив Сэма только на мгновение, чтобы тот справился с упаковкой презерватива. Окна в кабинете были закрыты, и если раньше Ноа не замечал духоты, стоящей здесь, то теперь он ощутил ее в полной мере, убирая одной рукой волосы с лица и глубоко переводя дыхание, отрываясь от губ Сэма, которые немного распухли и заметно покраснели. Ноа облизнул свои и, закрыв глаза, а потом медленно их открыв, привстал на локтях, также глубоко переводя дыхание и забив на то, что расстегнутая рубашка сползла с одного плеча, мешая. От нее было только жарче, но полностью раздеваться времени не было. Сэм замер, медленно подняв глаза на лицо Ноа и посмотрев на него таким взглядом, который очень трудно было не понять. В спешке он все-таки не учел один свой заезд — постоянную заботу о Ноа, которая проявлялась и сейчас, когда он вдруг остановился, размышляя, как бы так это сделать, чтобы Ноа не было вдруг больно. Поэтому он и смотрел сейчас на Ноа как-то странно, будто прося разрешения или чего-то другого, ему будто мало было той фразы о том, что он не против. Ларсен сначала не понял, почему Сэм медлит, ведь время идет, а Ноа с ума начал сходить от одной мысли, что они наконец-то с. д.е.л.а.ю.т. э.т.о, потом же он все-таки заметил его взгляд и покачал головой, громко выдохнув. — Ничего… давай так, — намекая на отсутствие смазки, сказал Ноа, и Сэм, видимо, расслабившись, снова коснулся его губ, а потом и подбородка, опускаясь поцелуями к шее и одновременно подтягивая Ноа за ноги к себе. Ларсен еле заметно только улыбнулся поведению Сэма, который из пошлого и страстного вновь на мгновение превращался в трепетного и ласкового Стаффорда, каким Ноа всегда его видел. Его даже умилила эта забота. Сэм, похоже, и правда не знал, к какому сексу привык Ноа. — Я уже успел подумать, что ты… брезгуешь спать со мной, — запнувшись на секунду, сказал Ноа, обвивая ногами торс Сэма, как только тот прижал его ноги к своим бокам, подтягивая его еще ближе к себе. Ноа глубоко вздохнул и схватился одной рукой за край парты, закрыв глаза и прикусив губу, чтобы не выдать их стонами. Сэм тоже на мгновение глаза прикрыл, но, услышав, что сказал ему Ноа, тут же их открыл, плавно двигаясь в нем и наблюдая за его лицом. — Я иногда вообще не понимаю, что у тебя в голове, если честно, — красиво усмехнулся Сэм, смахивая волосы с лица, которые прилипли ко лбу и из-за которых было так жарко. Стаффорд склонился к Ноа, уперев руку в парту над его головой, второй взял Ноа под коленкой, подняв его ногу выше и прижимая ее к своим ребрам. — С чего ты взял, что я брезгую? Почему ты вечно накручиваешь себя? — Потому что… потому что ты…- Ноа облизнул губы, замолкнув на мгновение. Сэм слышал его тяжелое и быстрое дыхание, которое возбуждало его не меньше, чем вид его обнаженного тела, которое он так давно хотел потрогать вот так, при быстрых толчках, при духоте и при мурашках на коже от соприкосновения с чужим телом. — Мы вместе уже две недели, а ты ни разу не намекнул мне на секс или не посмотрел на меня как-то… как смотрят, когда хотят, вот, как ты сейчас на меня смотришь, — проговорил Ноа, глядя Сэму в чуть суженные и блестящие глаза, обнимая его одной рукой за шею, а второй гладя его щеку пальцами. — Ты не намекал, что хочешь меня, вот и все. Я подумал… что тебе это неприятно… из-за того, что было со мной тогда… — Я хочу тебя всегда, между прочим, — хмыкнул Сэм, закрывая глаза и даже ускоряясь, отчего Ноа снова прикусил губу и сдавленно вздохнул, сдерживая стоны при каждом новом толчке. — Просто ты слишком привык к тому, что всем от тебя нужен секс, а не чувства. Я просто хотел показать тебе, что для меня гораздо важнее то, что я к тебе чувствую. Мне важно было знать… что ты знаешь, что мне от тебя нужен не только секс. И не просто секс… — Я знаю, — кивнул быстро Ноа, открывая глаза и глядя на Сэма до тех пор, пока тот снова не прильнул к его губам, раскрывая их и позволяя себе служить преградой его стонам, которые Ноа вообще никогда не умел сдерживать, особенно когда ему было хорошо, особенно когда ему было так хорошо, как сейчас. А такого, как с Сэмом, он никогда не чувствовал, потому что к Ноа никогда не относился именно так, как относился к нему Сэм, и Ларсен это чувствовал даже сейчас, занимаясь с ним сексом, потому что это не было трахом ради траха, это не было просто страстной вспышкой, Ноа чувствовал, что его хотят, потому что он нравится. Не потому что он просто сексуально привлекательный и на все готовый, потому что он может нравиться. Он может быть любимым, как и все остальные люди. «Я люблю его. Я правда его люблю», — проносилось в голове у Ноа все это время, но никак не срывалось с его губ, потому что он боялся, что это прозвучит как-то совсем пошло и неуместно сейчас, ведь Сэм может подумать, что это просто вспышка эмоций, а такими словами Ноа не хотелось бросаться. Ему просто нравилось знать, что он любит, что ему есть, кого любить, что у него есть такой замечательный Сэм, с которым не страшно даже заниматься сексом в кабинете экономики во время уроков. Ноа даже успел подумать о том, что скоро Сэм закончит обучение в Раундвью и уедет отсюда, а Ноа придется жить здесь одному и не видеть его месяцами. Это казалось невозможным, ведь сейчас он не представлял и дня без него. И сейчас он крепко обнимал его за шею и сдавленно выдыхал ему в волосы, запрокидывая голову назад и сжимая ногами его бока. Поясница болела от такой позы, как и лопатки, которые терлись об парту при каждом новом толчке; из-за духоты казалось, что дышать было абсолютно нечем, только вот Ноа не обращал на это никакого внимания. Ему было хорошо до мурашек внутри. Ему было хорошо до потери пульса и остановки сердца, до криков и ничуть не сдержанных стонов. Ему было хорошо до такой степени, что не хотелось, чтобы это когда-нибудь кончалось, чтобы Сэм когда-нибудь вообще отстранялся от него. Пускай он всегда его так обнимает и трогает, пускай всегда прижимается грудью к его груди, пуская всегда целует его губы, затыкая его вздохи и даже слова, пускай всегда смотрит на него таким взглядом, от которого засмущался бы каждый, но только не Ларсен, который просто не умел смущаться. Ноа впервые во время секса чувствовал, насколько он нравится человека, с которым он спит. А Ноа чувствовал это в каждом движении Сэма, в каждом его поцелуе, в каждом толчке, и чувствовал он это во время оргазма, когда они оба замерли, вздохи их стихли, а рука Сэма вцепилась Ноа в бок, царапнув ногтями его кожу. В этот самый момент Ноа даже испугался, не произнес ли он заветное «я тебя люблю» только что, ведь сейчас он мог произнести, что угодно. Но нет, похоже, он специально прикусил себе язык и уткнулся носом Сэму в плечо, чтобы так и не сказать ни слова. После такого очень хотелось полежать вдвоем в обнимку как можно дольше, только вот тикающие часы над их головами как бы намекали на то, что Райан скоро вернется, а время экзамена скоро закончится. И совсем не было времени на нежности и ласки, на признания в любви и восторги. Сэм помог Ноа стереть все следы происходившего только что на парте и вокруг нее, потом он поднял свою одежду и принялся в темпе надевать ее на себя, постоянно проводя руками по волосам. Ноа сделал то же самое, только подойдя к раковине, что была в кабинете, чтобы смыть с себя следы того, как ему только что было хорошо. Потом он открыл окна в кабинете, и через них тут же залетел ветер, смахнув даже несколько бумаг со стола. Ноа поправил растрепавшиеся волосы и посмотрел на себя в зеркало, тронув пальцами свои губы, которые распухли, надеясь, что учитель просто не придаст этому никакого значения. Все это происходило в тишине, будто так и должно было быть по плану, будто они давно запланировали переспать в этом кабинете в это время. Сэм, приведя себя в порядок, повернул к себе лист с заданиями, которые должен был решить Ноа, чтобы сдать зачет. Буквально за пять минут он проставил везде галочки, серьезно задумавшись только над одним заданием и специально допустив в нем ошибку, потому что до правильного ответа Ноа точно не додумался бы сам, а ведь в кабинете все это время, кроме него, никого и не было. — Вот, держи свой зачет по экономике, — усмехнулся Сэм, протягивая Ноа лист, когда тот к нему подошел. Ноа с красивой улыбкой принял этот лист и принялся рассматривать задания и поставленные галочки напротив правильных ответов. А Сэм, понаблюдав за ним минуту, протянул к нему руки и застегнул ворот его рубашки, скрывая под ним засосы на его бледной шее, поправив заодно и его пиджак. — Спасибо тебе, — проговорил Ноа, подняв на Стаффорда голову и положив свой зачет обратно на парту, затем подтянувшись и поцеловав Сэма в щеку в знак благодарности. Принц только пожал плечами и подмигнул ему, направившись на выход из кабинета. Ноа пошел с ним, чтобы закрыть дверь. — Увидимся позже, — шепнул Сэм, открывая дверь и выглядывая в коридор, в котором было пусто и тихо, видимо, уже успел начаться следующий урок. Ноа кивнул ему и проследил за Стаффордом до тех пор, пока тот не скрылся за поворотом, все поправляя свой пиджак, который успел чуть помяться, лежа все это время на стуле. «Я точно ему нравлюсь», — заключил Ноа, закрывая дверь в кабинет и прислоняясь к ней спиной, блаженно улыбнувшись, глядя на открытые в классе окна. — Умру… сейчас, — Паркер подняла голову, серьезно взглянув на подошедшего Лейтона, который опустил сумку на стол между диванами и медленно подошел к самой Паркер, тяжело опускаясь на диван. — Что-нибудь случилось? — поинтересовался у него Грант, который сидел на этом же диване рядом с Паркер, потому что его Абель сидел с Ноа на небольшом кресле, в котором помещались только они, о чем-то разговаривая или даже секретничая. — Чувствую себя не круто. Ноги отваливаются просто, — проговорил негромко Лейтон, ложась на диван, головой Паркер на колени, а ноги свесив с подлокотника. Староста тут же обняла рукой его голову, став перебирать пальцами его волосы. — Понятия не имею, отчего это, просто тело будто… протестует, не знаю. Мышцы особенно, чтоб их, — Лейтон закатил глаза, стараясь расслабиться, а Паркер тревожно сдвинула брови, уже открыв рот, как ее перебил Грант. — Перетрудился. Ну, перезанимался ты в своем фехтовальном зале. Ну, ведь знаешь же, что становится плохо, зачем нагрузки вечно увеличиваешь? — Потому что, если появляется слабость или боль, это признак того, что я делаю все не так, как надо. Я, наоборот, слишком расслабился, — с упреком сказал Лейтон, поворачивая голову и смотря на противоположный диван, на котором устроились Джинкс с Эшли, которые тихо переговаривались, держась за руки (по правде говоря, Эшли все смущался вести себя с Джинксом так открыто, но Джинкса не особо волновало, где и при ком выражать свои чувства и желания. Если он хотел взять Эшли за руку, он брал его за руку, тем более что остальные к их паре отнеслись вообще без особого удивления, будто так и должно было быть). Здесь же устроились и Вилли с Мэриел, которые молча рассматривали журнал, что был в руках Мэриел, в нем не было ничего интересного даже для Мэриел, ведь он давно посмотрел сводки новостей из мира моды, что уж говорить о Кравитце, который смотрел в этот журнал вообще прозрачно, медленно моргая. На самом деле он просто старался не пересекаться взглядом с Лори, что, как всегда, сидел один в кресле, решив вдруг внезапно перезаплести свою косу, заплетая ее еще туже. Эти двое выглядели достаточно забавно, потому что всем было прекрасно заметно, как они пытались сделать вид, что совершенно забыли про существование друг друга. Лори этого желал еще больше, чем Вилли, поэтому он и пропадал днями и ночами в музыкальном зале, готовясь к конкурсу, хотя он и так был прекрасно к нему готов. Он просто проводил там как можно больше времени, чтобы не видеть, как Вилли флиртует с другими парнями, находя себе новых жертв. Кравитц же, который действительно постоянно с кем-то флиртовал из-за необходимости, всегда расстраивался тому, что когда кто-то попадался в его сети, воспользоваться он эти все-таки не мог, знание того, что с занудливым Хэйлом было лучше не позволяло ему притрагиваться к другим и тянуть их в постель. Поэтому и он старался больше времени заниматься чем-то другим, пропадая всегда где-то с Гордоном, в любое время готовый сделать что-то, что в принципе и должны делать старосты. За эти дни он настолько задолбал Гордона, что тот стал его даже избегать. Украдкой Вилли все-таки поглядывал на этих двоих, на Эшли и Джинкса, которые через столько лет поняли, что нравятся друг другу. Ему просто было забавно на них смотреть, потому что пусть к этой парочке «друзей» все привыкли, было очень необычно наблюдать за тем, как они держаться за руки или смотрят друг на друга с какой-то нежностью и большим смыслом, нежели раньше, или же как они выкуривают одну сигарету, как-то мило передавая ее из пальцев в пальцы. Вилли смотрел и впервые завидовал определенности, условностям и обязательствам. Завидовал и скучал. — Не иди завтра на занятия, — с привычной строгостью сказала Паркер, перебирая руками медовые волосы Лейтона. Лейтон всегда поражался этому контрасту всей строгости ее образа, ее голоса и взгляда и при этом неописуемой нежности ее рук и каких-то движений или поцелуев, это заставляло его любить ее больше. — Как не идти? Паркер, я не болен, тем более, конец года… — проговорил Лейтон, прикидывая все-таки, был ли он болен или нет, ибо состояние говорило ему об обратном. И сейчас, когда он лежал и расслабленно наблюдал за сидящими вокруг людьми, его тело отдыхало, а ноги расслаблялись, он начинал наконец-то чувствовать себя лучше. — Лейтон, я староста, и я говорю тебе, чтобы ты не ходил на занятия завтра и даже послезавтра, потому что тебе нужно отдохнуть. Если ты сам не замечаешь, насколько перетруждаешь себя, то позволь мне замечать это за тебя, — сказала Паркер, заправив прядь волос за ухо и положив руку на грудь Лейтону, который положил свою поверх нее, улыбнувшись и повернув на нее голову. — Никак не могу привыкнуть, что теперь я волную не только самого себя, — сказал он, и Паркер опустила голову, посмотрев в его яркие, как и всегда, глаза абсолютно непонятного цвета, она стала их разглядывать, чуть прищурив свои глаза. — Что с Лейтоном? — спросил тихо Ноа у Кая, с которым только что закончил разговор о Стаффорде, ведь если с кем-то и говорить о школьном принце, так это с тем, кто знает его еще лучше, чем сам Ноа. — Я не знаю, он какой день уже такой, — ответил Абель, поправив длинную челку и взглянув на лежащего на диване Лейтона, который выглядел слишком расслаблено для того, чтобы не находиться в своей комнате и вообще не спать. — Мне кажется, он просто перестарался. Он же весь в своих тренировках. — Зачем это ему? Я не пойму, он же прекрасен в фехтовании, никто не сомневается, что он победит и на этом этапе… — Ноа чуть склонил голову набок и нервно обернулся в поисках Бриса, который только что зашел в гостиную, ведь Ларсен знал, зачем тот их всех здесь собрал. — Понятия не имею, почему он так усердно занимается, — дернув губой и не отрывая взгляда от Лейтона, сказал Абель, качнув головой. — Выглядит не очень, согласись. Я предлагал ему остаться в комнате с Сэмом, который занимается, я бы потом все равно им все рассказал. Он отказался. Ноа как-то удрученно вздохнул и закинул ногу на ногу, снова посмотрев на Лейтона, который поднял руку и вроде бы поправлял волосы у лица Паркер, пока та выжидающе на него смотрела вместе с Грантом. Затем он перевел глаза на Джинкса, услышав, как тот спрашивает то ли у Эшли, то ли у сидящих рядом старосты и Мэриел: — Интересно, зачем Уэлстрик нас здесь собрал? Я не намекаю на то, что у меня мало времени, но… да, он тратит мое время, — фыркнул он, качнув головой, а Эшли заметно сжал его руку, взглянул на Бриса, который подошел к их диванам и креслам и кивнул всем, опускаясь в свободное кресло и кладя сумку себе на колени. — Сейчас и узнаем, — спокойно проговорил Эшли, даже успокаивая Джинкса своим голосом, это было заметно не только по тембру его голоса, но и по лицу расслабившегося Джинкса, который ему ухмыльнулся, переведя взгляд на Бриса. Художник же выглядел несколько растеряно, глядя на всех их лица, что сейчас смотрели на него как-то вопросительно и выжидающе. Его худые ноги были сдвинуты, руки как-то нервно перебирали застежку сумки, на которой лежали, убранные назад немного небрежно волосы открывали его лицо, которое было даже бледное не то от волнения, не то от чего-то еще. Брис постоянно кусал нижнюю губу, тоже было непонятно почему. То ли из-за расшатанных уже давно нервов, то ли для того, чтобы скрыть их припухлость из-за недавних поцелуев с психологом. Нет, они не переходили границы. Дэклану решиться его поцеловать далось с трудом даже при закрытой на ключ двери и при полном согласии Бриса. Уэлстрик же тоже вечно смущался, хотя внутри понимал, что с психологом эта близость ему нравится гораздо больше, чем с тем же Джерманом, потому что с Джинксом чувствовался фальшь, а вот с Дэклан был очень искренним даже в своих поцелуях. Брис вздохнул, а внутри все задавался вопросом, какого черта он вообще делает и собирается сделать. Ему его же решение казалось полнейшим бредом, а еще и провалом, ведь после такого ему в самый раз идти и добровольно сдавать себя в психушку, ибо ему здесь больше не будет места хотя бы какого-нибудь, не говоря уже о том, что и до этого ему места здесь не особо выделяли. Рассказать о Мэде всем было идеей Дэклана, который вдохновился этим после разговора с Ноа. Брису же это показалось ужасным, и он поначалу все не соглашался. Неизвестно как, но психологу удалось его переубедить, говоря о том, что Брис убудет намного легче жить в этом обществе, ведь его начнут принимать. Почему-то в том, что его примут, Дэклан не сомневался так, как сам Брис. Он убеждал его, что он снимет с себя этот груз, позволив людям узнать причину той странности, из-за которой они так не хотят его принимать, да и Брис перестанет выглядеть истеричным и неадекватным, когда его разумом в очередной раз овладеет Мэд. Да и ссор у него с остальными станет меньше, ведь все будут понимать, что не стоит реагировать на Бриса так остро, обижаясь на его слов, а в этом состоянии. Да, Дэклан не был уверен в том, что они поймут, что это не какая-нибудь болезнь, а действительно разлад внутри Бриса, который никак не может придти в норму, соединив два начала, поэтому он предложил сказать официальную версию про раздвоение личности, но и это показалось Брису самоубийством. Добровольно рассказать всем о т.а.к.о.м. Флаймер же сказал, что это необходимая часть терапии и его помощи, поэтому Уэлстрик должен перестать бояться и позволить всем узнать себя, к тому же он позволил Брису самому выбирать, кому про это рассказать. И сейчас Уэлстрик смотрел на тех, кого он выбрал, и ему медленно стало срывать крышу. Он продолжал бояться, что его все-таки не поймут и выставят сумасшедшим и больным, несмотря на то что его и сейчас так считали. Его разум затуманился как-то слишком быстро, поэтому он решил не медлить. — Я просто хотел с вами поговорить… и рассказать кое-что, — проговорил он, сделав паузу, будто отвечая на все эти немые и вопросительные взгляды. — Я просто увидел тогда, как вы все помогаете Ноа, узнав про его проблему, и подумал, что, может быть, мне стоит вам все рассказать, и тогда мне жить станет хоть на процент легче. — Почему он собрал здесь только нас? — шепнул с каким-то подозрением Джинкс, приблизившись к уху Эшли. — Потому что он вам доверяет, — ответил за Эшли Дэклан Флаймер, голос которого вызвал у Джермана мурашки. Он повернул голову и увидел между собой и Эшли Дэклана, что стоял за диваном и который согнулся, уперев руки в спинку дивана и глядя на Бриса. — Поэтому просто послушайте его и оправдайте его доверие. — Когда вы здесь появились, мистер Флаймер? — когда оцепенение отпустило Джинкса, спросил тот, переглядываясь с Эшли, который тоже не ожидал его здесь увидеть. — Я? Я с самого начала был здесь…- как-то хитро улыбнувшись, сказал психолог, поправив волосы, собранные в слабую косу. — О, и Флаймер здесь, — тихо сказал Мэриел Вилли, услышав поблизости голос психолога. Кравитц повернул голову, перестав разглядывать Уэлстрика, прикидывая, что ему нужно, и посмотрел на Дэклана, дернув бровями. — Верно. Он вечно с Уэлстриком, не заметил? Неразлучная парочка, — хмыкнул Вилли, сладко улыбнувшись психологу, когда тот на секунду на него посмотрел. — Спорим, они спят? — уже более серьезным тоном сказал Кравитц, поворачиваясь к Мэриел и складывая руки на груди. Стэйси даже нервно посмеялся, качнув головой. — Кто? Они? Ты спятил, Дэклан же психолог, — улыбнувшись, сказал Мэриел, даже возмущенный мыслями пошлого старосты. — И что? По-моему именно поэтому он так Уэлстрика и зацепил. А что? Возможно, у них запретный роман… — увлеченно говорил Вилли, не обращая внимания на Мэриел, который закрывал лицо руками и смеялся, толкая локтем старосту в бок. — Ну ладно, может, они и не спят, но что-то у них точно происходит, — сдался Вилли, дернув бровями и сев прямо, снова серьезно посмотрев на Бриса. — Брис, у тебя что-то случилось? — спросила Паркер, чуть выгнув бровь, заметив эту воцарившуюся рядом с Уэлстриком тишину. Брис же поднял глаза на Дэклана, который внимательно на него посмотрел, будто давая ему какую-то ощутимую поддержку, и вздохнул, покачав головой. — Нет, сейчас ничего не случилось, вы просто уже привыкли к тому, что со мной всегда что-то случается, поэтому… — художник пожал своими худыми плечами и чуть опустил глаза, глядя на стол, что стоял между диванами и креслами.- Я прекрасно замечаю, как вам трудно со мной общаться и как вы этого общения избегаете. И я понимаю, что я виноват в том, что я не нашел среди вас места еще с самого первого курса. Как-то за годы вы ко мне привыкли, но я все равно чувствую, что чужой. После его слов в этой части гостиной повисло натянутое молчание. Все действительно молчали, и никто между собой не переговаривался. Бриса не начали отговаривать, фальшиво улыбаясь и заявляя, что он всегда был своим и с ним всегда хотел общаться. Такое бывает только в фильмах, здесь такого не было, и тем лучше, Брис не любил, когда ему врали, глядя в глаза, когда он сам знал правду. — Я просто скажу то, что очень долго от вас скрывал. Я это ото всех скрывал, не только от вас, если честно. В академии об этом знает только Мистер Флаймер, а еще… Ноа, — сказал Брис, подняв глаза на Ларсена, который серьезно на него посмотрел, кивнув, будто давая понять, что он действительно должен обо всем рассказать. Брис решил ничего не говорить про Кая, который тоже знал, не все, но знал. Другие тоже как-то рефлекторно повернулись к Ноа, внимательно глядя на пошлого блондина, который ни на кого, кроме Бриса, сейчас не смотрел.- Меня всегда за глаза называли шизонутым, или ненормальным, или еще как-то, но неважно, смысл был один. Это все из-за моего поведения, истерик, срывов и чего-то еще… Но сам я совсем не такой, я не люблю грубить, ссориться с кем-то, тем более, я ни с кем никогда не дрался, — сказал Брис, выразительно посмотрел на Джинкса, который прищурился, не понимая, о чем сейчас говорил Брис, если все это Джинкс видел своими глазами и слышал своими ушами, а Уэлстрик собрался с мыслями и духом и приковал глаза к полу, боясь увидеть реакцию. — Это делал вовсе не я, потому что… у меня раздвоение личности, и часто я себя вообще не контролирую, — Уэлстрик не хотел поднимать глаза, не хотел встречаться с другими глазами и видеть, как они на него смотрят, как они вообще на это реагируют. А все просто сидели. Сидели, замерев в каком-то ступоре, даже не переглядываясь, будто дожидаясь сигнала, будто дожидаясь, когда кто-то и них что-то скажет, задаст вопрос. Этим человеком стал Мэриел, который не отрывал от Бриса взгляд, чуть приоткрыв губы. — У тебя… что? Раздвоение личности? — проговорил он, выгибая бровь. — Ты уверен? — Более чем, — твердым голосом заверил его Брис, даже кивнув. Паркер на него посмотрела как-то особенно подозрительно, а затем перевела взгляд на Дэклана Флаймера, будто ища в нем подтверждение слов Бриса, не зря же он тут был вообще. И Дэклан кивнул, и этот кивок заметил и Лейтон, который до этого пристально смотрел в потолок, думая, что слова Бриса ему послышались, и Грант, который, как и Паркер, искал объяснений и у психолога. — Вот это жесть, — после долгой паузы наконец хмыкнул Мэриел, складывая руки на груди и странно ухмыляясь, казалось бы, нечему было ухмыляться, но его чисто поражало то, что даже с раздвоением личности в Раундвью можно вытерпеть семь лет, а он все жаловался на то, что присутствие Паркер казалось лично ему невыносимым. — Блин, я не особо сейчас врубаюсь в то, что происходит, и все молчат, поэтому позвольте мне выразить то, о чем думают все…- проговорил Вилли, подавшись вперед и поставив локти на собственные колени. — У тебя раздвоение личности, получается, сталкиваясь с тобой не всегда можно быть уверенным в том, что мы сейчас разговариваем непосредственно с тобой, а не с… — Не со вторым тобой… — отстраненно закончил Лори, потому что Кравитц запнулся, не сумев выразить мысли. Хэйл поднял на него глаза, встретившись с ним взглядом, а потом посмотрел на Бриса, который медленно покачал головой. — Нет, мне кажется, вы сейчас легко поймете, что всегда замечали, когда говорили «не со мной», — заверил он, закинув ногу на ногу. — Все мои срывы и расшатанные нервы, когда я с кем-то ссорюсь, когда я желаю кому-то смерти, обзываю, желаю сделать побольнее и даже когда я замахиваюсь и лезу в драку. Это все… не я. Это «он», и он не «второй я», — Брис выразительно посмотрел на Лори. — Он вообще не я. У меня меняется не только характер, когда он решает… выйти наружу, так сказать. У меня меняется все, вплоть до мыслей, и да, я знаю, как странно это звучит, но иногда я даже не помню, что и кому он говорит, подставляя меня. — «Он» такой злой? — с еле уловимым интересом и больше уловимым волнением проговорил Эшли, чуть сжимая руку Джинкса. Мюррей был одним из тех, кто не отнесся к этому скептически, как остальные, с самого начала. — Он не то чтобы злой…- неуверенно проговорил Брис, боясь, что этим просто испугает остальных и заставит больше сторониться его. — Он просто не хочет, чтобы кто-то его окружал, чтобы кто-то к нему лез. Ему не нужно общение, взаимодействие с другими людьми, ему нравится такая изолированная жизнь, в которую он затаскивает Бриса… — сказал уже Дэклан Флаймер, и все поневоле посмотрели на него, внимательно прислушавшись. — Но Брису такая жизнь не нравится, — сказал он, глядя на Бриса, который только кивнул, тихо вздохнув. — Он даже меня не любит, — сказал Ноа, дернув бровями, — и постоянно срывается на мне, хотя мы с Брисом ладим лучше всех. — Мне так стремно, когда мы говорим о Брисе и о его второй личности, как о двух разных людях, — Паркер вздрогнула, а Лейтон усмехнулся, улыбнувшись так, что уголки его глаз сузились. — Но это так, — почти перебил ее Брис, посмотрев ей в глаза, — это так, потому что я совершенно не имею к нему никакого отношения. То есть, да, он внутри меня, он… непосредственно связан со мной, но он — не я. Я не такой, как он, и меня бесит, что он иногда просто пользуется моим телом и делает то, что… хочет, отталкивая от меня остальных. — А ты как-то внутренне… не можешь с ним договориться? — спросил Лори, дернув головой и перебирая пальцами кончик своей косы. — Я пытаюсь это делать с самого рождения, кажется, — устало проговорил Уэлстрик, прислоняясь спиной к спинке кресла. — У меня не выходит. Он слишком самостоятельный, а еще он очень не любит меня. Наверное, поэтому он так стремится испортить мне жизнь. Да, я представляю, как это ненормально звучит, — быстро сказал он, выставив руки вперед, замечая на себе какие-то косые взгляды, —, но я не могу говорить по-другому, потому что все именно так и есть. Все, кто знает об этом, уже нормально на это реагируют, отличая меня от «него». У него даже для удобство имя есть. Мэд. — Символично, — усмехнулся Мэриел, закинув ногу на ногу и как-то нервно ею задергав. — Он говорит правду, — сказал, наконец, Лейтон, похоже все это время оценивая реакцию остальных, — сами подумайте. Такой тихий и спокойный Брис, который любит уединиться в тишине и порисовать, который никогда и ни к кому не лезет первым и кому проще казаться серой мышкой… иногда ему просто все клапаны срывает, он повышает голос, становится резким, пытается задеть каждого за больное, и ему вовсе не слабо ударить или устроить драку одному против десятерых. Он спокойно лезет к лидерам и унижает их, спокойно ссорится с учителями посреди урока, портя себе же репутацию, становится каким-то жестоким и безрассудным. Это ли не странно? У обычных людей бывают истерики и сдвиги, но не так же ярко и категорично они меняются все-таки, а Брис меняется полностью. Даже взгляд его меняется, не замечали? Перестает быть потерянным и меланхоличным, становится каким-то проницательным, холодным, сверкающим, глаза сужаются. Обычные люди так во время вспышек гнева не меняются, — легко произнес Лейтон, и Паркер кивнула, тоже отмечая про себя эту особенность глаз Бриса категорически меняться в таких ситуациях. — Получается, все это время у тебя просто было раздвоение личности? — усмехнулся Грант, до которого, похоже, только что дошло. — Слава Богу, а то мы все это время думали, что ты сходишь с ума. — Я думал, что раздвоение личности входит в понятие «сходить с ума», — страшными глазами смотря на Фостейна, иронично проговорил Джинкс. Эшли снова сжал его руку, прекрасно замечая, что Джинкс не хочет менять своего отношения к Брису. Таким был Джерман. Его только раз заденешь, и он будет помнить всю свою жизнь. — Ты, наверное, все это время был очень одинок, — заметил Эшли, посмотрев на Бриса, которого несколько месяцев назад очень не любил из-за их отношений с Джерманом. Уэлстрик как-то странно посмотрел на источник этих слов, на Эшли, даже удивившись, что тот может быть как-то озабочен состоянием Бриса. — Я привык, — проговорил Брис, пожав плечами, — …к этому. Меня больше волновало то, что многие сторонятся меня как-то слишком… открыто, не знаю. Будто я действительно какой-то ненормальный. Не говорю, что раздвоение личности — это нормально, нет… — Но к этому можно привыкнуть, — закончил за него Дэклан, мягко улыбнувшись. — И это не должно становиться причиной плохого отношения к Брису. — Дэклан, просто в Раундвью не любят, когда кто-то не так выделяется. Скорее, это было причиной такого отношения к Брису, — сказала Паркер, а Лейтон снова внимательно на нее посмотрел, услышав, как она говорит о Раундвью. — Но теперь вы знаете причину такого его поведения. Я просто надеюсь, что вы будете относиться к нему и к Мэду спокойней, — сказал Дэклан, выпрямляясь, но дотрагиваясь пальцами до спинки дивана. — Можно один вопрос? — спросил Джинкс, глядя Брису в глаза. — Можно хоть сто, если это поможет тебе относиться ко мне не как к ненормальному и двинутому, — сказал Уэлстрик вполне искренне, заставив Джермана ненадолго заткнуться и просто играть с ним в гляделки. — Я просто… все понимаю, но. Это вообще нормально, что у тебя раздвоение личности, а ты учишься в школе, а не находишься, извини за прямоту, в психушке? — все снова, будто загоревшись и начав в чем-то сомневаться, перевели свои внимательные глаза на Бриса, который даже нервно сглотнул, сжав пальцами свою сумку. Он чувствовал, как Мэду это не нравится, как ему не нравится весь этот разговор и как он закипает, особенно сейчас, когда Джинкс упомянул психушку по отношению к Брису. Уэлстрик боялся, что срыв произойдет именно сейчас, и он отпугнет всех только больше, хотя многие реагировали на его слова спокойно, так напрягался только Джинкс, а еще и Лори, у которого просто на лице было написано, что он в шоке. Повисла пауза, а Брис боялся открывать рот и что-либо говорить. Мысли Мэда проносились у него в голове со скоростью света, с ним не хотелось вступать в диалог сейчас, более того не хотелось давать ему что-то им говорить. А у Мэда просто была паника, ведь Брис добровольно раскрыл всем свой секрет, из-за чего у этого Джермана возник тот вопрос, о котором Мэд всегда Бриса предупреждал. И все было из-за этого чертового психолога, которого он еще не сумел выгнать из школы. — Раздвоение личности не делает Бриса невменяемым, — решил ответить за Уэлстрика Дэклан, снова обращая все внимание на себя. — Мы привыкли считать, что такие люди обязательно не в порядке и их нужно лечить, но в случае с Брисом все немного по-другому. Вы разве не заметили, что он совершенно спокойный сам по себе, и Мэд тоже нормальный, просто очень замкнутый в себе. Они как два разных человека, будто сиамские близнецы, вынужденные делить одно тело. У Брис нет никаких отклонений, поэтому и в психбольницу ему тоже не нужно. Но это легко объяснить вам и очень трудно объяснить работникам таких больниц, поэтому было бы просто прекрасно, если бы вы не стали подставлять вашего однокурсника, рассказывая всем про то, что доверил он в.а.м. Все как-то одновременно поежились на этих словах Флаймера, потому что крысами быть не хотелось, да и Бриса подставлять тоже никто не собирался, все-таки они привыкли к их двинутому Брису, у которого, оказывается, все это время было раздвоение личности, чего он просто не мог объяснить остальным. — Мы не собираемся тебя сдавать, — сказала Паркер, чтобы выразить мысли всех и успокоить наконец Бриса. Она повернулась к нему и серьезно на него посмотрела. — Это хорошо, что ты рассказал нам наконец про это. Твое поведение действительно было странным, но сейчас… — Сейчас тебя можно понять, — закончил Лейтон, чуть улыбнувшись. — Со мной у тебя точно не будет проблем, я не считаю, что это как-то страшно или смертельно. — А мне все-таки интересно, почему ты рассказал об этом… нам, — сказал Эшли, выразительно намекая на себя и Джинкса. Дэклан промолчал, потому что ему стало и правда интересно, почему же Уэлстрик выбрал и Мюррея с Джерманом тоже. — Мы же с тобой вообще не ладили, но ты все равно мне рассказал. — И мне, — хмыкнул Джинкс, качнув головой. — Главному сплетнику школы. — Ну, я выбираю верить, что ты не решишь рассказать об этом всем, — сказал Брис Эшли, затем переведя глаза на Джинкса, — и ты тоже. Наверное, поэтому и рассказал. Мы всегда вынуждены проводить время вместе, поэтому… я просто надеялся, что вы поймете. Джерман вдруг кивнул как-то сдержанно и коротко, но Брису и этого кивка было достаточно, чтобы понять, что его доверие не собираются предавать. — Расслабься уже, Уэлстрик, все же в порядке, — со своей сладкой улыбочкой проговорил Вилли, даже подмигнув художнику. С этих его слов атмосфера как-то сама собой разрядилась, напряжение упало, и все стали энергично задавать вопросы Брису про Мэда, прося рассказать больше и даже шутя не эту тему. Дэклан смотрел на это с легкой улыбкой, замечая, как Брису непривычно общаться со всеми, спустя столько лет одиночества, но как же ему это нравится. Нравится с кем-то общаться, нравится, что его стараются понять, задавая эти вопросы. Дэклану доставляло неимоверное удовольствие видеть его улыбку и то, как другие делают шаги навстречу ему, ведь нужно было сузить область правления Мэда, нужно было поставить ограничения на его власть. И Дэклан убеждался сейчас, что ему это было частично под силу. Только вот сам Мэд так не думал.