Пропасть под нами не пропасть III

Высокая и очень худая женщина стояла напротив окна, которое открывало вид на парк у Королевской клиники, и смотрела в него такими напряженными глазами, что казалось, будто еще чуть-чуть, и стекло лопнет под воздействием ее взгляда. На этаже было тихо, в этой элитной клинике всегда царил покой, не было никаких огромных и живых очередей, споров между врачами и пациентами, не было грязных палат и туалетов — все было на высшем уровне, как и подобает любой клинике для «богатых». Взгляд женщины опустился в пол вместе с ее густыми и длинными ресницами, и она осмотрела свое серое платье, открывающее ее тонкие ноги. Она могла признаться себе сейчас, что она устала, утомилась за эти сутки и попросту не представляла, что ей делать дальше. Уставать было просто нельзя, потому что забота о сыне требовала постоянно держать себя в руках и не давать эмоциям взять вверх. Каталина Кроссвэлл не могла выполнить оба пункта: она с трудом держала себя, а не позволять эмоциям взять вверх над ситуацией мог только один человек в этой семье, и это был даже не ее муж и отец Лейтона, для которого последние новости стали просто ударом ниже пояса. Не поддаваться эмоциям Каталина не могла. Она слишком чувствовала своего младшего сына, слишком любила его и постоянно за него переживала. Видеть то, что с ним происходило, было настоящим адом. И адом было не столько наблюдать то, что ее сын снова не может ходить, как-то, как он сам на это реагирует. Она бы перенесла все это намного спокойней, если бы упокоился сам Лейтон, для которого это стало настоящей трагедией. Такого удара от жизни не ожидала и сама Каталина, которая слишком привыкла к своему здоровому и слишком активному сыну, который по активности переплюнул даже своего старшего брата. Каталина запустила руку в свои пышные темные волосы и пригладила их, снова подняв взгляд на окно. Над парком снова повисло солнце, выйдя из-за туч, и дорогое колье на шее женщины сверкнуло под его лучами. Каталина понимала, что должна была что-то сделать, например, взять себя в руки и быть опорой сыну, что она делала только тогда, когда заходила к нему в палату, и то с большим трудом. Оставаясь наедине с собой, как сейчас, она с трудом сдерживала свои эмоции под контролем, понимая, какой кошмар ожидал ее семью. Она как каждая любящая мать не могла допустить, чтобы ее ребенок страдал, чтобы ему было больно в физическом и моральном плане, а сейчас худший из ее ночных кошмаров воплощался в жизнь, и это было полной катастрофой. Да, ей очень часто снилось, как у Лейтона отказывают ноги, напоминая ей о том дне, когда врачи сказали ей, что ее сын никогда не сможет ходить. Тогда каким-то чудом и благодаря упорству ее старшего сына, который не хотел верить в то, что Лейтон не сможет победить болезнь, его удалось поставить на ноги, а спустя несколько лет от болезни не осталось и следа. Даже многочисленные обследования не могли выявить хоть каких-то признаков существования болезни ранее, и Лейтон жил нормальной полноценной жизнью, занимаясь спортом и всегда желая доказать всем и самому себе, что не только может контролировать свои ноги, но и использует этот контроль, как только может, не останавливаясь. Каталина до сих пор не понимала, что послужило резкому возвращению болезни, ведь Лейтон никогда и ни на что не жаловался и никаких травм в ближайшее время не получал. Это было настоящей загадкой… нет, это было настоящим проклятием и большой ошибкой. Нельзя было так жестоко отнимать у человека то, что с таким трудом им завоевывалось. Нельзя было отнимать у него целую жизнь. Каталина вздрогнула, когда чья-то большая рука коснулась ее плеча, крепко его сжав. Она было подумала, что это кто-то из врачей, с которыми она должна была поговорить в ближайшее время, но то, как эта рука сжимала ее плечо и гладила большим пальцем по шее, заставило ее откинуть эту мысль и обернуться, встречая своим строгим взглядом только что пришедшего в это отделение юношу. — Господи, Джером, — почти сразу воскликнула женщина, морщинки на лбу которой разгладились, а во взгляде пропала вся серьезность и строгость, на место этому пришла мягкость и снова какая-то усталость. — Мама, — произнес парень, обнимая Каталину и тепло ей улыбаясь, потому что с их последней встречи прошло много времени, у Джерома никак не получалось уладить все свои дела и приехать раньше, но из-за того, что случилось, он буквально бросил все и вернулся в промозглую и серую Англию. — Дай я на тебя посмотрю, — попросила Каталина, отстраняясь от Джерома и кладя обе руки ему на плечи, разглядывая своего старшего сына. Он, как и все в этом семействе, имел совершенно узнаваемый для семьи Кроссвэллов внешний вид, в отличие от Лейтона, который перешел все границы непохожести на своих родителей и хоть кого-то из своей семьи. Темноволосый Джером с очень красивыми янтарными глазами, которые были копией глаз его матери, внешностью пошел в своего отца. Он был таким же высокий, широкоплечим, стройным, с такой же красивой шевелюрой, волосы его ничуть не вились, были прямыми и блестящими, уложенными немного набок, в соответствии с его стрижкой. Его лицо было очень миловидным и даже скрывало его настоящий возраст, при желании он мог сойти за такого же подростка, как сам Лейтон. И все-таки на лице Джерома присутствовало кое-что, из-за чего сразу можно было сказать, что он был братом Лейтона: это его родинка под глазом ближе к виску. У Лейтона была точно такая же, ее еще очень любила Паркер, потому что она, непонятно каким образом, но влияла на взгляд Лейтона, делая его таким проницательным, хитрым, и придавала его глазам, «в которых не отражалась душа», какую-то изюминку. То же самое было и со взглядом Джерома, из-за чего все-таки и создавалось впечатление, что они с братом очень похожи.- Я не ждала тебя так рано, Джером, — призналась Каталина, улыбаясь и гладя сына по плечам. — Я взял билет на первый же рейс до Англии. Пришлось лететь через Нью-Йорк, но задержки при пересадке не было, поэтому я довольно быстро оказался в Лондоне, а оттуда всего два часа до Йорка, — пояснил он, снимая с себя плащ и глядя матери в глаза, которые улыбались так же, как и ее губы, только вот сквозь эту радость от встречи Джером все равно замечал дикую усталость и какую-то панику. Она не представляла, что делать, Джером знал. И сейчас, смотря на него, она надеялась, что именно Джером сможет хоть как-то помочь Лейтону, потому что именно он был тем самым человеком в их семье, который умел подавлять все свои эмоции и чувства и делать то, что нужно.- Как он? — после недолгой паузы все-таки спросил Джером своим низким и тихим голосом. Мать еще немного напрягала губы, выдавливая из себя улыбку, а потом сорвалась, резко вздохнув. — Плохо, совсем плохо, Джером, — произнесла она, и Джером взял ее за руку, глядя ей в глаза своими спокойными глазами.- Он впал в депрессию, самую настоящую депрессию. Не слышит ни меня, ни врачей. Они… вкалывали ему успокоительное, потому что ночью у него случилась истерика, и он все пытался встать с кровати, понимаешь? У него не получалось, но он все равно пытался… больно было смотреть. — Он просто в шоке, — пояснил для чего-то Джером таким же тихим голосом, иногда Каталина даже не понимала, как ему удается постоянно сохранять спокойствие. — Лейтон ничего не ест. Даже не притрагивается к еде, он настолько подавлен, что делает вид, будто его не существует. Ругается со мной, хотя я… так пытаюсь хоть как-то ему помочь. — Ты никак ему не поможешь, мам, — покачав головой, сказал Джером, заглядывая в ее блестящие глаза, — ты ничего не сделаешь, подумай сама, он парализован, — Каталина подняла взгляд на сына, качая головой.- Он даже не успел окончить год в академии, а скоро ведь второй этап соревнований по фехтованию, представь, какое это давление. — Он наконец-то обрел в академии друзей. У него никогда не было друзей, а сейчас он… Он был так счастлив, он даже встречался с кем-то. Постоянно тренировался, а тут… такое. — Друзья в Раундвью? — усмехнулся Джером, качнув головой.- Я уверяю тебя, они забудут его быстрее, чем он их. Как и его… девушка, я полагаю? — Каталина покивала, глубоко вздохнув.- Мам, посмотри на меня, — попросил Джером мать, которая постоянно отводила глаза от его пристального взгляда, но, когда она снова заглянула сыну в глаза, он немного улыбнулся ей, склонив голову набок.- Он справится с этим. Он снова встанет на ноги, я тебе обещаю. — А если нет… — Он сильнее, чем ты думаешь, — перебил ее Джером, — он сильнее. Да, сейчас у него депрессия, и он очень слаб морально, но как только к нему придет нужный моральный настрой, он со всем справится. Я помогу ему. Я не дам ему утонуть в этом всем. — Он всегда слушал только тебя, — со смешком призналась себе Каталина, пальцем аккуратно стирая выступившие слезы, не задевая макияж. — Для этого и нужны старшие братья, — усмехнулся Джером, складывая руки на груди.- Что вообще говорят врачи? — Ничего. Они взяли у него анализы, рентгены, а затем провели МРТ и еще кучу всего, поэтому… они скоро должны разобраться, что с ним происходит и почему, — Каталина шмыгнула носом и повернула голову к окну, внимательно посмотрев в сторону парка.- Я даже знать, если честно, не хочу, что на самом деле происходит. — Надо держаться, потому что, если еще и мы будем страдать из-за этого всего, он никогда не почувствует себя лучше, — сказал Джером, подмигнув матери.- Какая у него палата? Не терпится увидеть его… — 428, прямо по коридору, — пояснила старшая Кроссвэлл, указав рукой на коридор, который был позади нее.- Удачи, дорогой. Джером кивнул ей и направился прямо туда, куда указала рукой его мать. Он не спал весь четырнадцатичасовой перелет из Америки в Англию, направившись из аэропорта Лондона сюда, в Йорк, в котором не был, кажется, целую вечность. Спать в самолете он не мог, да и его собственные мысли совсем не давали ему уснуть, он не мог перестать думать о младшем брате и о том, что случилось. И все равно Джером выглядел намного бодрее, чем его вымотанная за эти сутки мать. С отцом он не виделся, он уехал из больницы часа три назад, планируя вернуться следующим утром, но и он, говоря по телефону со старшим сыном, сказал, что положение с Лейтоном действительно очень тяжелое. Не только из-за болезни, но и из-за самого Лейтона, который не шел на контакт ни с кем, даже врачами, которым этот контакт был необходим. Джером это и так знал. Он слишком хорошо знал своего брата, прекрасно знал его реакцию на любую ситуацию, в которую он мог попасть и попадал. Поэтому, в отличие от обеспокоенных родителей, у которых на лице была написана паника, которую они тщательно скрывали за своими прохладными взглядами и серьезными выражениями, Джером ко всему относился слишком спокойно. Он был таким по своей природе: слишком спокойным, рациональным, размеренным, в то время как Лейтон был просто целой бурей эмоций и идей, которые переплетались и окрашивали его жизнь в ярко-красный с кучей разноцветных ярких вкраплений, от которых порой начинало рябить в глазах. Они были противоположностями, но очень хорошо понимали друг друга. Они были лучшими друзьями, не способными никогда и ни за что друг от друга отказаться. Они могли не общаться месяцами из-за большого расстояния между ними, но, когда они общались или виделись, эти месяцы молчания уходили в никуда, стираясь с их общей памяти. Джерома пробила дрожь, когда ему позвонила мать в Америку, объясняя, что случилось с Лейтоном. Он на мгновение почувствовал какую-то тупую слабость, которая сковывала все тело и заставляла все трезвые мысли пойти к черту, а потом бросить все дела, взять академический отпуск в университете и купить билет на первый же самолет из Америки в Англию. Да, Джером тоже был подвластен эмоциям и слабостью, но не показывал их так часто не потому, что был холодным, а потому, что хоть кто-то, но должен оставаться трезвым и спокойным в любой ситуации, чтобы успокоить всех остальных и решить проблему, не тратя время на переживания, которые никак и никому не помогут. Джером открыл дверь в палату и медленно в нее зашел, тихо закрывая за собой дверь. В палате было достаточно темно из-за того, что шторы на окнах были задернуты, а они были такими плотными, что дневной свет едва проникал в палату. Палата у Лейтона была большая, одна из самых уютных на этаже. Не создавалось впечатление, будто бы человек находился в больнице, потому что обстановка была какой-то домашней и расслабляющей. Удобная койка, приятные бледно-голубые стены, белый пушистый ковер, растения на подоконнике и на тумбах у телевизора, что висел на стене напротив кровати. Джером лишь мельком осмотрел палату, остановившись глазами на кровати, на которой лежал Лейтон, лишь создавая такое впечатление, будто он спал. К одной из его рук присоединялась капельница, ко второй — аппарат, измеряющий его пульс, а сам он лежал на боку, отвернувшись от входа в палату и, следовательно, от Джерома, который видел только, как он, накрывшись до пояса одеялом, миниатюрно придвинулся к краю кровати, и создавалось такое впечатление, что он мог в любой момент упасть с нее. На Лейтоне была надета какая-то красная толстовка, а волосы заплетены в слабую косу, которая лежала на подушке, немного растрепавшись. Джером смотрел на эту картину, и ему было жутко грустно наблюдать это, потому что таким подавленным и тихим он Лейтона никогда не видел, даже тогда, когда в детстве пытался поднять его на ноги, потому что тогда Лейтон еще не знал, как это — ходить, бежать, полностью управлять своим телом. — Это похоже на грустный финал фильма, — проговорил Джером, усмехнувшись, кладя свой плащ на кресло, которое стояло рядом с кроватью Лейтона. — Это катастрофа, — очень тихо сказал Лейтон, и по его голосу и тяжелому дыханию Джером понял, что тот если не плакал прямо сейчас, то точно плакал до этого, — я не думал, что ты приедешь так быстро, видимо, все совсем плохо. Это ведь не на день? — Я хотел тебя увидеть, поэтому вылетел первым же рейсом, взяв академический отпуск. Я буду здесь столько, сколько потребуется, — ответил Лейтону Джером, и Лейтон промолчал, продолжая пялиться в одну точку, в шторы, которые немного развевались от сквозняка из открытого окна. Джером присел на его кровать, запустив руку волосы и глубоко вздохнув.- Я скучал по тебе, Лейтон, мы давно не виделись. — Я и по тебе, — совсем безэмоционально произнес Лейтон, а Джером вдруг заметил стоящий на тумбочке у кровати поднос с едой, к которой Лейтон даже не притронулся. Тут же лежал и его телефон, на дисплее которого высвечивалось множество сообщений и пропущенных звонков. Лейтон намеренно это игнорировал. Джером перевернул телефон дисплеем вниз, чтобы его свет не отвлекал никого из них, и снова повернулся к Лейтону. — Поздороваешься со мной? — спросил Джером, совсем слабо улыбаясь, а Лейтон вдруг вздрогнул и медленно перевернулся на спину, приподнимаясь на локте и протягивая одну руку к Джерому, который поддался ей и обнял Лейтона за спину, сразу почувствовав, как его рука крепко обвила его шею, а лицо уткнулось ему в плечо, спрятавшись. Он почувствовал рукой, лежащей на его спине, как он судорожно вздохнул, а потом шмыгнул носом, и Джером только обнял его крепче. Молча, перестав улыбаться или пытаться с ним заговорить. Да, он скучал по Джерому. Джером был для него не только старшим братом, но и примером, которому он всегда следовал, его внутренней силой и его вдохновением, потому что ему всегда хотелось, чтобы такой успешный и сильный человек, как Джером, гордился им. А сейчас он показывал ему свою слабость, будто проигрывая чему-то более сильному, чем он сам, будто негласно говоря Джерому: «Прости, что не оправдал ожидания», вот только это было неправдой. Лейтоном завладели эмоции и внутренняя слабость, он сломался, и это было страшно, потому что этого человека невозможно было сломать вот так легко. У него было только одно слабое место, и жизнь била прямо в него, неизвестно для чего. Она проверяла его? Издевалась? Хотела подорвать его самолюбие, заставив усомниться, что в этой жизни вообще можно быть счастливым? Что она делала с Лейтоном Кроссвэллом, зачем она разрушала его, казалось бы, достаточно прочные замки? — Почему? — шепотом спросил у Джерома Лейтон, продолжая обнимать его одной рукой и находясь в этом положении так долго только потому, что Джером крепко обнимал его за спину, буквально не давая ему лечь обратно на кровать, потому что самому Лейтону было достаточно тяжело находиться в таком положении. Сейчас ему даже сидеть без опоры было трудно, он целыми днями лежал, а, когда пытался хоть как-то подняться или сесть, перенося весь центр тяжести на руки, они не выдерживали и подгибались, сил просто не хватало. И тогда Лейтона било лихорадочной дрожью оттого, что у него не получается, что он не может сделать ничего того, что мог сделать раньше. Он элементарно не мог самостоятельно сесть на кровати, ему постоянно нужна была помощь матери, отца или врача, и его это очень злило. А то время, что он не злился, он позволял себе плакать, хотя, когда он плакал, он чувствовал такое отвращение к себе из-за своей слабости, что злился на себя и ситуацию еще больше. Он целые сутки пролежал в палате, глядя в одну точку- либо в потолок, либо в стену, — слушая врачей, видя, как они суетятся, как расстроены родители, в каком ужасе мать, слыша, как она звонит Джерому, тихо-тихо с ним говоря, думая, что он спит. Но он не спал тогда, и ему стало еще хуже, он попросил его мысленно приехать быстрее, потому что без него он буквально сходил с ума. Без него или без Паркер, которая тоже была его опорой, вот только просить ее побыть его опорой сейчас было слишком абсурдно и неправильно. Она точно не была ему обязана. — Если бы я знал, Лейтон, — проговорил Джером, одной рукой дотянувшись до пульта от кровати и нажав на нужную кнопку, чтобы спинка кровати поднялась, и Лейтон смог сесть. Он слабо погладил его по растрепанной и слабой косе, свисающей между лопаток по спине, и помог ему отстраниться от себя и сесть, поставив ему подушку под спину и помогая устроить ноги. — Я сам, — резко прервал его Лейтон, все еще жмурясь от слез, но убирая от себя руки Джерома, принявшись сам выпрямлять ноги и снова накрывать их одеялом. Джером внимательно и подавленно за этим наблюдал, вскоре посмотрев на лицо Лейтона, которое тот закрыл руками, будто стеснялся сейчас своего вида, пытаясь привести дыхание в норму. Его пульс участился, и Джером положил руку на его колено, чтобы морально дать ему поддержку, только потом он понял, что… — Я не чувствую ее, — сказал Лейтон, открывая лицо и глядя на руку Джерома, сжимающую его колено. Джером прикусил губу, но руку не убрал, сжав его еще сильнее.- Вчера я мог чувствовать хоть что-то, типа покалывания от иголки, а сегодня я ничего не чувствую. Совсем, — Лейтон покачал головой, шумно вздохнув и вытерев мокрые щеки руками.- Какого черта, Джером? Я думал, что этого никогда больше не будет. -Я тоже так думал, Лэй, — признался Джером, и Лейтон посмотрел на его спокойное, но все равно расстроенное лицо, которое тот все равно старался сделать как можно спокойнее и расслабленнее.- Я не поверил даже, когда мать мне это сказала. Я думал, что эта болезнь ушла насовсем… Я не понимаю, что могло случиться, что ноги снова могли отказать. — Вдруг это из-за того, что я все эти годы забивал на ту долбанную справку о том, что мне нельзя заниматься спортом и перенапрягаться? Вдруг это все потому, что я так хотел использовать свое умение стоять на ногах по максимуму? — Вполне возможно, — согласился Джером, кивнув и пальцем убрав с лица Лейтона волосы, которые выбились из косы и теперь прилипали к мокрым щекам. Он случайно тронул этим пальцем его лоб, заметив, каким же тот был горячим. Лейтону необходимо было успокоиться.- Но по-другому ты бы жить просто не стал. Ты бы не стал так упорно пытаться встать на ноги, если бы не думал о том, что ты потом, наконец встав на них, сможешь сделать. Ты бы не стал уже осторожничать, пройдя через это. Не надо об этом жалеть. — Я не жалею, — Лейтон покачал головой, подняв глаза на Джерома, с которым они встретились взглядом, и Джером увидел в этом взгляде такой надлом, что ему сразу же стало не по себе. Он даже как можно тише глубоко вздохнул, понимая, что это будет сложно — собрать Лейтона заново. Буквально по кусочкам.- Но я не знаю, что мне делать сейчас. Я не хочу так жить, Джером. Я постоянно убеждаю себя, что сейчас я открою глаза, и я снова будут чувствовать свои ноги, и они снова смогут сами опуститься с кровати и поднять меня, что это все временно…- Кроссвэлл младший уставился на свои ноги таким злобным взглядом, будто проклиная их прямо сейчас за то, что этого не происходило.- Но этого не происходит, и я… я не знаю, что мне делать, понимаешь, если я больше не встану на ноги, я не хочу жить вообще… — Лейтон, — быстро прервал его Джером, выставив руку вперед в обрывающем жесте, на который Лейтон сразу обратил внимание, — это они сказали тебе, что ты не встанешь на ноги? — Нет, они ничего не говорили еще, — покачав головой, выдал блондин, — я и сам это знаю, это ведь не просто так повторилось. Мне дали понаслаждаться жизнью, а сейчас, мол, все, мой лимит исчерпан… — Ты ведь никогда не верил в высший замысел, — усмехнулся Джером, чуть растянув губы в улыбке. Лейтон хмыкнул, покачав головой и опустив ее вниз, глядя на свои руки, которые немного потряхивало. Ему давали успокоительное и даже снотворное, но подействовало только снотворное, когда же Лейтон проснулся и пришел в себя, его снова взяла истерика, он продолжил погружаться в депрессию. — Я и сейчас в него не верю. Я просто не знаю, как это еще объяснить. — Попробуй объяснить это себе так, что у тебя снова отказали ноги, и только тебе решать, что с этим делать: оставить все, как есть, или попытаться еще раз доказать себе, что ты можешь с этим справиться, — уверенность Джерома, чуть было не дала трещину, как только Лейтон быстро поднял на него глаза, взглянув на него таким взглядом, будто это все было сущим бредом. — Я не встану, Джером, — произнес Лейтон так, будто хотел спустить Джерома с небес на землю, хотя, наоборот, именно Джером хотел спустить (или поднять) Лейтона на землю.- Дважды это не прокатит. — Будешь страдать всю жизнь? — решил согласиться с ним Джером. — Захочу и буду страдать, — хмыкнул Лейтон, снова опуская взгляд. Джером вдруг придвинулся к нему ближе, выставив руки вперед, на кровать, и так внимательно посмотрел на Лейтона, будто он пытался в нем что-то разглядеть. Какую-то деталь, которую никак не узнавал, сузив глаза и чуть выгнув одну бровь. — Куда ты дел моего брата? — спросил он, заглядывая Лейтону в лицо. — Он умер. Примерно вчера, — ответил Лейтон, прислонив руку к голове и закрыв глаза. — Что-то болит? Хочешь прилечь? — спросил Джером, отодвигаясь от Лейтона и беря в руки пульт, как вдруг рука Лейтона легла поверх его руки и сжала ее, а сам он покачал головой, вздохнув. Джером покосился на его руку, которая была такой холодной, что это настораживало, особенно если учесть температуру его тела, которая повысилась из-за нервов. — Я в порядке. Просто я почему-то вижу тебя только, когда мне плохо. И почему-то никогда, когда мне хорошо. — Потому что, когда тебе плохо, Лэй, я бросаю все, чтобы быть рядом, — спокойно ответил Джером, отложив пульт в сторону и внимательно посмотрев на младшего брата, который действительно сейчас казался м.л.а.д.ш.и.м. Как и много лет назад, когда он нуждался в помощи Джерома, когда просил научить его фехтовать и показать какие-нибудь фирменные приемы, когда ходил за ним по пятам вплоть до десяти лет и, даже когда Джерому нужно было работать, все равно не отставал от него, засиживаясь допоздна в его комнате. И на руки он давался именно Джерому, когда был совсем маленьким и совсем не мог ходить. Именно Джером всегда усаживал его в кресла или на диван, укладывал на кровать, пересаживал в коляску, родителям или слугам Лейтон просто не шел на руки, начиная капризничать и отгонять от себя всех, пока к нему не подходил его брат. Джерому было не сложно заботиться о нем, даже когда у него было по горло работы и домашних заданий. Ему это нравилось, он чувствовал с Лейтоном какую-то особую связь. И эта связь сейчас снова обострилась, потому что Лейтон нуждался в нем, ведь даже сейчас он не шел ни с кем на контакт, кроме него. — Я чувствую себя таким слабаком сейчас, — произнес Лейтон, качая головой, и Джером покивал, чуть склонив свою темную голову набок, отчего челка свисала к его лицу и закрывала один глаз. — Потому что ты физически стал слабее, чем был до этого. Это нормально, ведь тебе все равно понадобиться помощь. Первое время. А потом, я уверен, ты сможешь справиться и сам, — сказал Джером, уверенно кивнув, — я не сомневаюсь в этом, честно. Дело в том, что ты не должен справляться с этим сам. Это необязательно. Поэтому ты позволишь м.н.е. помочь тебе, потому что это я, Лейтон. — Я просто боюсь этого, — проговорил Лейтон, поджав губы и поражаясь тому, что вообще это сказал. Джером немного сузил глаза, непонимающе взглянув в уставшее и бледное лицо брата.- Твоя помощь всегда ассоциировалась у меня с тем временем, когда я благодаря твоим разговорам и постоянным попыткам встал на ноги. Это сложно — привыкнуть к мысли, что мне снова нужна твоя помощь… Но я справлюсь. Я привыкну к этому быстрее, чем к факту, что я больше не могу ходить. — Мама сказала мне, что у тебя депрессия, — сказал Джером, не отрывая своего взгляда от брата, — и что ты ничего не ешь. — Я не хочу. Не заставляй меня, ладно? — Я не собирался, — честно признался Джером, вздохнув, — я просто знаю, какой ты человек, поэтому в курсе, как трудно тебя будет вытащить из депрессии. — А ты не пытайся, — усмехнулся Лейтон, взглянув Джерому в глаза своими не кажущимися уже такими уж и яркими глазами, которые всегда блестели, — я только что лишился того, ради чего вообще жил. Так что… я думаю, я имею право пострадать в одиночку. — Поэтому ты не отвечаешь на звонки и сообщения? — спросил Джером, кивнув на телефон Лейтона, который лежал на тумбе рядом. Лейтон тоже посмотрел на него, но в руки не взял, вдруг сжав ими одеяло. — Они хотят знать, в чем дело. Или, если уже знают, узнать, как я… А я не хочу говорить им, как я, — отстраненным голосом сказал Лейтон, качнув головой, будто отгоняя какие-то не очень приятные мысли.- Не хочу, чтобы они вообще что-то про меня знали. Я бы хотел просто исчезнуть из их жизней, будто меня в них никогда и не было. — Понимаю, — кивнул Джером, взял телефон Лейтона со стола и при нем отключив его, кинув подальше, в кресло, — тебя не побеспокоят. Насколько я знаю, ты запретил посещение? — Да, это был отец, но я с ним согласился. Джером вдруг взял руку Лейтона в свою и очень крепко ее сжал, блондину даже стало немного больно, но он и виду не подал, только спустя секунд десять или пятнадцать сжав руку брата в ответ. Он медленно поднялся глазами по его телу и остановил их на его лице, на сосредоточенных глазах, на этом проникновенном взгляде его темных глаз, которые смотрели будто прямо в душу. Лейтон было ужасно, просто до стремного ужаса страшно от чего-то, что могло произойти в следующую минуту, хотя самое страшное уже, кажется, произошло. Но это ощущение его не покидало. Ему было страшно даже сделать вдох полной грудью, и он понимал, что может свободно дышать, только когда смотрит ему в глаза, потому что они уговаривали его держаться. Глаза Лейтона снова обожгло, и он поспешно опустил голову, вот только Джером не видел ничего смертельного в его слезах. Дверь палаты открылась одновременно с тем, как Лейтон, отвернувшись к окну, закрыл рукой лицо и положил голову на подушку, снова чувствуя сильное желание заснуть. Джером обернулся, увидев, как в палату заходит их мать, Каталина, и врач, держа в руках какие-то документы. Каталина направилась прямиком к окну, раздвигая шторы и пуская в комнату больше света, из-за чего Лейтон только поморщился, устало посмотрев на свою мать, а та быстро обернулась, уперев руки в бока и внимательно посмотрев на своих сыновей, особенно на Джерома, будто пытаясь узнать, что сказал ему Лейтон и насколько он был плох морально. Джером только поджал губы и отпустил рукой руку Лейтона, встав с его койки, теперь просто стоя рядом с ним, глядя на зашедшего врача. — Хорошо, что вы сейчас практически в полном сборе, нам нужно серьезно поговорить о диагнозе Лейтона и о том, что нам стоит с этим делать, — сказал врач, а Лейтон тяжело сглотнул, медленно моргнув и сжав пальцами одеяло. Все, что он сейчас хотел, так это остаться одному и не слушать все то, что ему собирались сказать. Его мать тоже подошла к его койке и положила руку на его плечо, до это тронув пальцами его щеку.- Как ты себя чувствуешь, Лейтон? — поинтересовался доктор, вопросительно взглянув в лицо Лейтона, который на него даже не смотрел. — У меня отказали ноги. Догадайтесь, — ответил Лейтон, а доктор кивнул, переглянувшись с обеспокоенной Каталиной. Он сам был не в восторге от того, что ему сейчас придется сказать этой семье и самому Лейтону. Всегда было трудно говорить что-то не очень хорошее пациенту, особенно когда пациент — подросток, у которого вся жизнь была впереди. У этого врача тоже был сын возраста Лейтона, поэтому он воспринимал всю эту ситуацию очень остро, до последнего надеясь, что у Лейтона была совершенно определенная болезнь, которую реально было устранить легким способом. — Что с ним, доктор? — холодно и нетерпеливо спросила Каталина, внимательно смотря на доктора.- Почему его снова парализовало? — Случай Лейтона весьма сложный, я не стану этого скрывать, — произнес доктор, открывая папку, которую он принес с собой, и глядя на рентген Лейтона с трехлетнем возрасте и сделанный вчера, — понимаете, когда я услышал про ваш случай, единственное, о чем я подумал, так это о функциональном параличе, вызванном травмой в головном мозгу. Я объясню доступным языком: при повреждении центральной системы головного мозга может возникнуть паралич любого типа: от отказа одной конечности до отказа всего тела. Причем отказать может как нога или рука, так и жевательные мышцы и веки. В этом случае паралич лечился бы устранением главной проблемы, то есть, когда бы мы поняли, что именно в его мозгу идет «не так», и заставили бы это работать снова в обычном режиме. — Но… проблема не в его мозгу, да? — уточнила Каталина, и Лейтон вдруг повернул голову на врача, понимая, что, похоже, все было даже хуже, чем они все думали. — Верно, миссис Кроссвэлл. Диагноз, поставленный Лейтону в детстве, не совпадает с тем, который ему поставили мы сейчас. У него, судя по записям, была гемиплегия — заболевание, вызываемое поражением головного мозга, но сейчас, исследовав снимки и анализы, мы можем точно сказать, что головной мозг Лейтона в полном порядке, что, кстати, очень хорошо, потому что, если бы дело было в нем, не исключено допущение бокового амиотрофического склероза, а вы, я думаю, знаете, как опасна эта болезнь, — Каталина покивала, сильнее сжав худой рукой плечо сына. — Тогда в чем проблема? Что заставило паралич вернуться спустя столько лет? — спросил Джером, складывая руки на груди и делая шаг навстречу доктору. Тот посмотрел на темноволосого юношу, поджав губы. — У Лейтона параплегия. Это заболевание, вызванное повреждениями спинного мозга, а повреждения спинного мозга — это всегда очень опасно и чревато проблемами, — доктор снова посмотрел на снимки.- Парализацию и неправильную работу позвоночника вызвала опухоль, с которой родился Лейтон… — Опухоль? — воскликнула Каталина, качая головой и нервно бегая глазами от Джерома к пожилому мужчине, стоящему перед ней. — Постойте, но… у Лейтона не было никакой опухоли, я точно помню все, что говорили врачи, и я лично видела снимки… — Миссис Кроссвэлл, эта опухоль вызвала парализацию его ног уже при рождении, как только акушеры приняли у вас роды, достаточно было одного неверного движения, чтобы опухоль задела спинной мозг, а позвоночник наполовину отказал, — пояснил врач, обескураживая Каталину и самого Лейтона, который в какой-то прострации сейчас слушал все, что говорил ему врач.- Лейтону вынесли неверный диагноз только потому, что рентген не показал эту опухоль на снимках. Она была слишком маленькой и буквально спряталась от «взгляда рентгена» между позвонками, но все-таки воздействуя на его спинной мозг. То, что Лейтон встал тогда на ноги, это действительно чудо, поскольку потребовалось немало труда, чтобы сместить опухоль так, чтобы она перестала контактировать с нервом. Сейчас же опухоль увеличилась, что прекрасно видно на снимках, и она повредила его спинной мозг, поэтому ноги Лейтона отказали бы в любом случае, сделай он какое-либо неверное движение во время тренировок, — Лейтон прикрыл глаза, шумно выдохнув, привлекая внимание матери, которая быстро посмотрела на него, погладив его по плечу. Она все повторяла очень тихо «мой мальчик», но Лейтон все равно ее слышал, и от этого шепота ему становилось только хуже, он не хотел знать никакой правды про свое здоровье.- Но это не самое страшное, Лейтон, потому что, узнав твой диагноз, мы всячески надеялись этого избежать, но никак не получится. Проблема в том, что эта опухоль, повредившая спинной мозг, продолжает влиять на него, и достаточно еще одного движения, чтобы у тебя отказало в.с.е. тело, — Каталина подняла большие глаза на врача, как и Джером, который даже приоткрыл рот, с которого сорвался какой-то возмущенный вздох. А доктор смотрел на Лейтона, который устремил свой взгляд куда-то в сторону, сильно прикусив нижнюю губу. — То есть, в любую минуту я могу потерять контроль и над своими руками, и над шеей, и спиной, и я могу быть навечно прикован к постели, не в состоянии хоть что-то сделать самому? — уточнил Лейтон дрогнувшим голосом, и врач кивнул ему, разрушая этим кивком еще один замок в душе Лейтона. — Разве ничего нельзя сделать? — воскликнул Джером, сужая глаза.- Это, черт возьми, больница, неужели нет никакого способа остановить паралич, чтобы он не парализовал его до конца? — с возмущением выдал он, даже повысив голос, на что доктор отреагировал достаточно спокойно, подняв руку и будто успокаивая ею пыл Джерома. — Разумеется, мы не подвергнем тело Лейтона такой опасности. Нам нужно удалить опухоль хирургическим путем чем раньше, тем лучше. И если мы сейчас все уладим с разрешением, мы проведем операцию завтра же. Операция на позвоночнике — это всегда опасно, но могу вас заверить с Лейтоном будут работать лучшие хирурги страны, я лично позаботился об этом, — ответил он, и слышно было, как Каталина выдохнула, прислоняя руку ко лбу.- В этом случае паралич остановится и не заденет все тело Лейтона. — Господи… конечно, что угодно, только проведите эту операцию, — сказала она, стирая рукой капельки пота на своем лбу. Ее красивое лицо сейчас казалось таким измотанным и обеспокоенным, что она не походила на ту роскошную женщину, которая улыбалась всем на приемах, вызывая зависть у аристократок и заставляя мужчин сворачивать шеи, глядя ей в след, еще, кажется, неделю назад. — Конечно. Сейчас Лейтону главное сохранять спокойствие и поменьше напрягать спину, чтобы избежать какого-либо риска. — Скажите…- практически прервал речь врача Джером, сделав к нему несколько шагов, — скажите, есть ли надежда, что он снова встанет на ноги? Лейтон даже поднял голову, взглянув сначала на своего брата, а затем переведя глаза на врача, которого явно вогнал в ступор этот вопрос Джерома. Он глядел темноволосому парню в глаза, бегая от одного глаза к другому и сжимая руками папку, а Лейтон не отрывался от него взглядом, не веря, но все-таки ожидая услышать, что шанс у него был. А врач буквально не представлял, что ему сейчас нужно было делать и что говорить. Лейтон Кроссвэлл был одним из самых трогательных его пациентов, ведь у него было такое желание жить той жизнью, которой он жил еще, казалось, несколько дней назад, в нем была такая энергия, такая сила, такая страсть к фехтованию и завоеванию первых мест на соревнованиях. Он потерял это все буквально за день, впав в глубокую депрессию, а сейчас смотрел на врача своими большими глазами, ожидая услышать от него совершенно определенный ответ. И он хотел дать его Лейтону, если ему от этого полегчает, но он не вправе был обманывать его семью и его самого, кормя ложными надеждами. Он не считал, что так будет правильно. — Я бы не хотел обнадеживать Лейтона, потому что, проанализировав вместе с советом его ситуацию, очаги болезни и возможные перспективы ее развития и лечения… я не могу сказать, что вижу причины думать, что к его ногам когда-нибудь снова вернется чувствительность, — проговорил врач, и от его слов Лейтону не стало намного хуже или невыносимо больно. Он это и так знал. Он говорил об этом Джерому. Лейтон только опустил голову и приковал свой взгляд к рукам, которые медленно перебирали край одеяла, он будто убеждался, что до сих пор чувствует ткань руками. Джером покосился на Лейтона, плечи которого поникли, и встретился с глазами матери, которая больным взглядом оглядела Лейтона и подняла глаза на его брата. Джерому не верилось, что врач действительно это сказал, разрушив надежду даже в ее глазах. — Какой же вы тогда врач, если элементарно не можете дать надежду. Ваше дело было — обнадежить, дальше бы он справился и без вас, — с каким-то жутким презрением к врачу сказал это Джером, проходя мимо него на выход из палаты.- Я покурить, — произнес он, а врач ничего не ответил ему на такое замечание, ведь ему платили не за то, чтобы он надеждами каждого пациента кормил. — Я… зайду к вам с кабинет обговорить операцию и все прочее, — как-то несобранно сказала Каталина, вынимая из сумки свой мобильник, — оставьте нас, пожалуйста. Когда же врач вышел, женщина обошла койку Лейтона и присела на то место, где только что сидел Джером, кладя свои руки на ноги Лейтона и бережно сжимая его колени. — Ты хочешь со мной поговорить, любимый? — спросила она тихим голосом, заглядывая Лейтону в глаза. Тот только покачал головой, снова ложась на подушки и пытаясь успокоить начинавшуюся истерику. — Нет, лучше позвони отцу. Он волнуется, — проговорил он, и Каталина подавленно кивнула, нехотя вставая с кровати сына и отходя к окну, от которого вело приятной прохладой. Жизнь Лейтона Кроссвэлла официально была разрушена. *** Небо будто за несколько минут полностью заволокло тучами. Солнце, согревающее Йорк все утро и весь день, теперь скрылось за ними, не оставив за собой хоть малейшего признака того, что оно вообще когда-то светило. Эти тучи не были такой уж редкостью, особенно в этот сезон, во время перехода от весны к лету, когда погода начинает сходить с ума, не понимая еще, какой она должна быть в определенной части Англии в этом сезоне. Но сейчас казалось, будто погода зависела от того, что происходило в сердце определенного человека, да и не только в сердце, раз уж на то пошло. Такое ощущение, что погода полностью подчинялась атмосфере в Раундвью, потому что солнечный с утра день явно решил, что ошибся с погодой на этот раз, изменив положение буквально за несколько минут прямо на глазах Паркер. Она сама видела, как с восточной стороны Йорка вдруг пришли тучи, сплошным покрывалом постепенно накрывая небо, будто обрушиваясь на него, как цунами на прибрежные города. Вдалеке сияли молнии, и уже слышны были раскаты грома, совсем немного оставалось до того, как стена дождя прольется на город и холм, на котором была академия. С большого окна гостиной в общежитиях было прекрасно видно город, что был внизу, и казалось, что небо было на одном уровне с академией и следующая молния попадет уже в нее. Паркер опиралась плечом о стекло, скрещивая руки на груди, в одной руке зажимая со всей силы телефон. Она смотрела на то, как портится погода, не завидуя тем, кто сейчас был на улице и рисковал нехило промокнуть, а еще и слушая сквозь какую-то непонятную пелену мыслей разговоры своих однокурсников, которые сидели совсем рядом. В гостиной не горел свет, поэтому из-за начинавшейся грозы здесь было даже темно, если не мрачно, хоть какой-то свет поступал в комнату из многочисленных и больших окон, создавая какую-то видимость, но еще больше омрачая ситуацию. Поначалу все молчали. Как-то само собой получилось, что об этом заговорили, да и, по мнению Паркер, глупо было молчать, о таком никогда и никто не молчит. Молчала сейчас только она, единственная стоя у окна и глядя безразличным взглядом на город, думая о чем-то, только ей доступном. Прошло уже больше суток, как Лейтона забрали в больницу, и с тех пор от него ничего было не слышно, без преувеличений. Сначала он просто игнорировал звонки, а чуть позже вообще отключил телефон, видимо, постоянные звонки и смс ему надоели. Но Паркер все равно звонила, как и Абель, как и Мэриел, как и другие, кому было на него не плевать. Он ни разу не поднял трубку. Из больницы не доносилось новостей от кого-то, кроме Дэклана, который был там, говорил с родителями, но не с самим Лейтоном. Пришедших проведать его в больнице тоже не пускали дальше холла. Паркер даже называла свое имя, думая, что Лейтон просто ограничил круг тех, кто мог его посещать, в котором она-то точно должна была быть. Но это не сработало. Им сказали, что пациент категорически не хочет никого видеть и запретил любые встречи. Это озадачило Паркер еще больше, потому что она не знала точно, как он переносит все это там, в больнице. И еще потому, что она знала, почему Лейтон не брал трубку и запретил посещения в больнице. Она прекрасно понимала его мысли, то, о чем он думал в тот момент, когда решал сделать именно так. И это беспокоило ее намного больше, чем-то, что с ним вообще происходило. «Я нужна тебе, — в мыслях говорила Паркер будто не сама себе, а Лейтону, надеясь, что он ее услышит, — я была нужна тебе все это время, я это точно знаю. Откажись от всего мира, но не дай себе отказаться и от меня тоже. Тебе кажется, что ты поступаешь правильно, но ты ошибаешься. Впервые в жизни ты так крупно ошибаешься, Лейтон Кроссвэлл. Куда делась твоя проницательность и мудрость? Ты сам говорил мне в одной из наших многочисленных ссор, что все эти ссоры лишь доказывают, что мы с тобой идеальны, Кроссвэлл. Потому что после них мы все равно не можем отказаться друг от друга. Потому что ты единственный, кто зовет меня настоящим именем без разрешения, и меня это не раздражает. Потому что ты сам говорил, что я, возможно, единственный человек во всем этом гребаном мире, который примет тебя любым, потому что я появилась в твоей жизни, чтобы принимать тебя, ведь никто не примет тебя до конца. Н.и.к.о.г.д.а. Я не собираюсь вламываться в твою палату обманным путем или аферой, которые мы все тут умеем проворачивать на пять баллов. Я знаю, почему ты поступаешь именно так, а я должна уважать твое мнение, да? Но я нужна тебе больше, чем кто-либо другой. И если это сейчас не так, я не представляю, кто мог заменить меня и кто сейчас рядом с тобой». Паркер стиснула зубы и шумно перевела дыхание, быстро подняв глаза к небу, потому что прямо над академией сейчас сверкнула молния, или же она подняла их вверх, чтобы высушить возможно выступившие слезы… Она так и не определилась. — Почему он никогда не рассказывал? — уловила Паркер голоса Абеля, будто возвращаясь в реальность. Судя по фразе, Дэйн только что закончил рассказывать им всем про то, что было с Лейтоном в детстве, чтобы объяснить, что-то, что с ним произошло, — вовсе не случайность. Дэйн переживал за него явно не больше, чем Паркер, которая, кстати, не запиралась в комнате и не оплакивала ужасную судьбу Лейтона, а постоянно была на виду, храня молчание и увеличивая свою мрачность вдвое, не позволяя тому, что случилось, выбить ее из колеи, но больше всех остальных это точно. Какое бы прошлое ни было у этих двух «друзей», Дэйн знал его с самого детства, и с самого детства Лейтон был для него самым настоящим вдохновением. У него внутренне сложилось к нему просто неописуемое отношение, которое очень трудно вообще передать другому человеку, но он мог сравнить это с прочтением книги, главный герой в которой вдруг умирает, или попадает в психбольницу, или лишается чего-то важного ему, или отказывается от своих взглядов, которые читатель уже так полюбил. И читателю начинает казаться, что это все какая-то ошибка, потому что ИМЕННО ЭТОТ персонаж не должен был умирать, именно этот человек не мог сойти с ума или лишиться чего-то, что явно изменит его не в лучшую сторону. Это все неправильно, и так не должно быть. Потому что, лишь когда этот персонаж жив, все остальное имеет смысл. Вот такое отношение у Дэверли было к Лейтону. Ему казалось, что, пока Лейтон ходит, пока он фехтует и каждые полгода, если не чаще, доказывает всем, что он может, все остальное имело смысл. И для Дэйна было страшно подумать, что это когда-то может быть н.е. т.а.к, но он все-таки думал об этом, он думал о том, что было бы, если… Жизнь не потеряла смысл, но лишилась ее огромного куска, значения, а все остальное точно сошло с ума, потому что Лейтон Кроссвэлл больше не мог ходить. Не мог фехтовать. Не мог показывать всем своим примером, какие сильные морально бывают люди. Сила была в его движении, в его неувядаемой страсти держаться на плаву. И это отвратительное чувство, которое настигло его после того, как он поговорил в тот день с родителями, рассказав им все, преследовало его до сих пор. Это было какое-то отвращение к жизни, презрение ко всем ее выпадам и действиям. Она казалась ему глупой. Она не понимала, с кем и как нужно было поступать, и, что самое обидное и несправедливое, ее некому было за это наказать. Она творила, что хотела, просто так разбрасываясь своими решениями, разрушая порой даже самые крепкие и сильные замки, которых никогда не должны были коснуться трещины. Лейтон победил ее один раз, в детстве, поставив ей шах и мат и встав на ноги, каждый день доказывая ей, что он выиграл. А сейчас оказалось, что со стороны Лейтона был только «шах», а «мат» поставила ему уже жизнь. — А ты бы такое стал рассказывать? — в ответ спросил у Абеля Дэйн, закинув ногу на ногу и переведя свой напряженный взгляд на Абеля, который сидел, как всегда, рядом с Грантом. Только теперь они не держались за руки и не ворковали, как обычно. Они просто сидели рядом, касаясь плечами друг друга, но не соприкасаясь больше ничем, выслушав все то, что сказал Дэйн, как и остальные, в полном молчании и шоке. — Не стал бы, — ответил за него Кравитц, который сидел в кресле, уперев локти в колени и смотря своим мрачным взглядом в пол. Вилли редко когда можно было увидеть таким мрачным, без отсутствия его сладко-приторной улыбки и хитрого взгляда. В такие моменты, наверное, каждый понимал, что имидж, который себе создал Вилли, был иногда не совсем удачным. — Лейтон не хотел, чтобы кто-нибудь об этом знал. Он и сам хотел с удовольствием об этом забыть, потому что чувствовал, что тот человек и он — это две разные личности, которые не могут существовать в одной истории. Он не хотел, чтобы кто-то знал, что он когда-то был слабым, — пояснил Дэйн, поднимая свои черные глаза на всех, кто сидел перед ним и кто молчал, не находя ни слова. Брис молча переглядывался с Ноа, который всем своим видом уже вызывал приступ слез, серьезно, у него было такое печальное лицо, он так тяжело дышал, и у него так блестели глаза, что было ощущение, что еще немного, и он точно разревется. Джинкс и Эшли, у которых вообще все было отличней некуда, тоже сидели с поникшими плечами; Эшли наблюдал за Паркер каким-то отрешенным взглядом, а Джинкс смотрел в пол, кусая губы. Стаффорд сидел, как и Вилли, в кресле, пытаясь привыкнуть ко всему тому, что рассказал сейчас Дэйн, а Нилан стоял, прислонившись к дивану и засунув руки в карманы, осматривая всех остальных и думая над вопросами, которые возникали у него в голове и которые он решил не задавать Дэйну все же. Мэриел стоял прямо напротив него, возле Дэйна, скрестив ноги и уперев руки в бока, переводя дыхание как-то очень тяжело. Он успел полюбить Лейтон как друга, после того как они разобрались с тем, что между ними случилось. И Мэриел был рад тому, что смог все решить. — Но мы ведь его друзья, — сказал Кай, все еще не веря в то, что Лейтон мог скрывать такое, — он не доверял нам? Совсем? — У Лейтона никогда не было друзей. Он не знает, как это, — дернул головой Дэйн, зачесав отросшие до плеч волосы назад. — А мы? — не унимался Абель, усмехаясь.- Кто тогда мы, если не его друзья? — Кай, он просто уверен, что с ним никто не может по-настоящему дружить, поэтому просто наслаждается вашими хорошими отношениями с ним, но не вешает на них ярлык «дружба», чтобы лишний раз не разочаровываться. В этом отчасти и я виноват, ведь раньше он считал меня своим другом. Очень давно. — Поэтому он сейчас отгородился от нас, — вдруг понял Стаффорд, даже кивнув и невесело ухмыльнувшись.- Ему так проще. Если мы не говорили о дружбе, значит, никому и так не будет дела, кроме как для слухов… — Прошло мало времени. Может, ему просто необходима эта пауза, чтобы… принять это все. Он же человек, черт возьми. И тогда он будет готов, чтобы это приняли другие, — пожав плечами, предположил Грант, а Паркер медленно покачала головой, все не отрываясь от окна, чего, конечно же, никто не заметил. — Нет, время ни при чем, Грант, — усмехнулся Дэйн такому предположению, — нам придется брать его штурмом, потому что сам он будет отдаляться и отдаляться, потому что «никто не должен видеть его таким». — Он не может больше ходить, — пробормотал Ноа, подняв свои глаза на Дэйна, — после того, что ты сказал, я понимаю, как для него было важно то, на что мы не обращаем внимания… — И почему он считал все наши проблемы какой-то полной глупостью, — усмехнулся Грант, намеренно задев зубами кольцо в губе. Ноа быстро покивал, соглашаясь. Многие из них помнили, как Лейтон отзывался о том, что происходило в Раундвью. Многие помнили, что его совершенно не брала ее атмосфера, и он не поддавался этим проблемам так, как другие. — Он лишился чего-то очень важного в его жизни. Согласитесь, если бы вас парализовало вдруг, вам бы тоже казалось, что вы можете отказаться от всего, ведь уже потеряли самое важное, — попытался донести Ноа, который почему-то прекрасно понимал и принимал решение Лейтона ни с кем не говорить и никого не видеть. — Я думал, что «самое важное» сейчас стоит у окна и делает вид, что не слышит нас, — проговорил Джинкс, и все вдруг перевели взгляды, как и он, на Паркер, которая только сильнее стиснула телефон в руке, кусая щеки изнутри и прожигая взглядом стекло. — Он не отказался от меня, — объяснила она на удивление совершенно спокойно, и Грант отвернулся, не желая вообще сейчас трогать Паркер. Ей тоже очень хотелось помочь каким-то словом, может, но ведь он знал, что ничего не поможет ей успокоиться внутренне, даже если внешне она и выглядела просто очень напряженной и помятой. Она любила Лейтона, Грант это знал лучше всех. Она до сих пор не могла поверить в то, что человек, которого она любит, возможно, больше никогда не встанет на ноги. Это было страшное заявление. Это была ужасная новость. Семнадцатилетние девушки не должны страдать из-за того, что их возлюбленные будут прикованы к инвалидному креслу. Это неправильно. Это не укладывалось в голове даже у Гранта. Красивый и успешный Лейтон Кроссвэлл, которого приятно было видеть всем на каждом приеме и мероприятии, на каждом соревновании по фехтованию, который стал своим уже на вторую неделю обучения в Раундвью, изменив жизни их всех только одним свои появлением… он сядет в инвалидное кресло в свои семнадцать лет и просидит в нем, возможно, всю жизнь. Грант бы точно вскрылся с горя, он это понимал, поэтому ему казалось, что он знал, что происходило у Лейтона в голове. -Он ведь и тебя не пустил к себе, — напомнил Паркер Джинкс не с издевкой и не с упреком, а тоже как-то подавленно, будто его этот факт тоже очень разочаровывал и сердил. Паркер ничего не ответила, проследив глазами за каплей дождя, которая спустилась вниз по стеклу, как и множество других, облепивших все окно капель. — Нетрудно понять почему, — проговорил Дэйн, мельком взглянув на Паркер, чьи рыжие волосы прямым водопадом спускались по спине, спутавшись немного у концов, — он решил ей не мешать, похоже. — Вот так просто? — проговорил Брис, еще не осознавая всю благородность, на самом деле, этого поступка. — Ему не до нас сейчас, — ответил за Дэйна Нилан, взглянув на Бриса, — совсем не до нас. Человеку сейчас очень хреново. И мы бы все равно н.и.к.а.к. ему не помогли, давайте это признаем. Все наши слова улетели бы в никуда и разбились бы там о его моральное состояние. Мы ничто в решении его проблемы. — Как будто у этой проблемы вообще есть решение, — усмехнулся Эшли, взглянув своими тяжелыми глазами на Стормака, который свои глаза сузил, тоже посмотрев на Эшли, который прицепился к последней фразе. — Решением будет попытаться снова встать на ноги. Ну, или смириться и жить дальше, — пояснил он Эшли, который только сильнее возмутился его словам, округляя глаза. — Господи, ты так говоришь, будто речь идет о принятии того факта, что ты вдруг не натурал, а гей. Ну, или что тебя не пригласили на прием, на котором будут все твои знакомые и враги тоже, а ты такой лох, тебя не позвали, — выдал он, отчего Джинкс только издал смешок, качнув головой. Кажется, кого-то понесло.- Его парализовало, черт возьми. — Я вовсе не говорил об этом в таком ключе, — возмутился в ответ Нилан, не поняв, на что конкретно окрысился Эшли. Мэриел медленно обошел диван, на котором сидел Дэйн, и подошел к Паркер, сев на подоконник так, чтобы видеть ее лицо, обращенное к размытому из-за капель на стекле городу. — Ты не хочешь есть? Или, может, чаю выпить? Ты целый день ничего не ела, — поинтересовался Мэриел, протянув руку к Паркер и поправив загнувшийся в другую сторону ворот ее пиджака. — Нет, мне не хочется, — проговорила Паркер, переведя свои глаза на Мэриел, который практически все это время от нее не отходил. Стэйси понятливо кивнул, поджав губы. — Что мы собираемся делать? — спросил Мэриел, не захотев произносить «ты», чтобы показать Паркер, что он был полностью за все ее решения и одна она все это переживать не будет, в частности и «захват штурмом» Лейтона. — Ждать, — отрезала староста, облизнув нижнюю губу. — Ждать? — Рано или поздно его выпишут из больницы. Неважно, я подожду. Мне… самой нужно все это обдумать, — произнесла Паркер как-то невпопад, будто хотела сказать вообще не это, - ну, что делать дальше, и все такое… — А что… есть какие-то варианты? — намекая на то, что Мэриел думал, что есть только один вариант развития событий, уверенность которого подорвала Паркер. — Есть, — ответила она, прикусив губу, а потом, после недолгой паузы, добавила, — я боюсь видеть Лейтона таким. Поэтому хочу… привыкнуть к мысли, что ли. — Я тоже боюсь, — признался Мэриел, заглянув Паркер в глаза.- И он тоже, я уверен. Я не ожидал, что может случиться что-то подобное, честно. — С последним полусеместром в Раундвью что-то явно не так, — сказал им Дэйн, который тоже подошел к окну, опершись о стекло рукой. Паркер на него внимательно посмотрела: его лицо освещал серый свет, идущий от окна, а еще он отражался в его темных глазах, придавая им блеск, но взгляд все равно казался каким-то тусклым и подавленным, — каждый год что-то стабильно случается. — Закономерность? — усмехнулся Мэриел, выгнув свою тонкую бровь. Дэйн кивнул ему, посмотрев прямо в глаза. Высокий хвост не слишком шел Мэриел, но он всегда носил хвост, когда понимал, что и так выглядит не очень, а волосы уложены были бы просто ужасно. Дэйн, как и все остальные, конечно, не разделял мнения Мэриел сегодня относительно себя, потому что он всегда выглядел очень привлекательно, но его было не переубедить. — Скорее проклятие, — поправила Дэйна староста, снова переведя глаза на окно, рассматривая и так знакомый ей пейзаж. — А что у нас с Уэлстриком такое? — спросил Дэйн, кивая в сторону кресла, на котором сидел Брис Уэлстрик. Паркер и Мэриел машинально посмотрели туда же, оглядывая художника, который тихо сидел на своем месте, разглядывая свои собственные руки, которые сложил на коленях. — А что тебя напрягает? — не понял Мэриел, чуть сузив глаза. — Ты не замечаешь? Он сам не свой и уже не первый день. Лицо такое потерянное, будто что-то случилось конкретно у него, да и вчера он столкнулся в коридоре с нами с Ниланом, который его случайно плечом задел. Он извинился, а Брис прошел мимо, только сильнее закутавшись в свою кофту и опустив голову. Он будто ничего не замечает, — пояснил испанец. Мэриел выгнул бровь, а Паркер никак не отреагировала, уставившись в свой телефон, в котором открыла номер Лейтона, зависнув на нем глазами. — Может, он переживает за Лейтона? — предположил модель.- Тут все немного на взводе. Ну, точнее все мы, а не те, кому плевать или кому только на руку все эти «слухи» как повод пообсуждать, — Мэриел презрительно фыркнул, осмотрев гостиную, в которой собралось много народу, как всегда, разделившегося на свои особые группки, сидящие отдельно, но было очевидно, что все они обсуждали одну и ту же тему. — Нет, он и до этого был таким. Когда я рассказывал про Лейтона, мне показалось, что его волнует что-то еще. Вот и думаю, может, у них с Флаймером беда? — Вполне возможно, — задумался Мэриел, переведя взгляд на Бриса, который до сих пор не оторвался от своих рук. — Не забывайте про внутреннего «друга» Бриса. Мало ли, какие он там песни ему поет, — решила все-таки сказать Паркер, уверенная, что проблема Бриса, если она и была, была именно в Мэде и ни в чем другом. Она вообще не очень понимала, как сейчас можно было обсуждать Уэлстрика и его проблемы, как можно было вообще замечать что-то вокруг себя, ведь у Паркер это абсолютно не получалось, как бы она ни желала отвлечься от того, что на душе кошки скребут. Без Лейтона академия стала совсем не той, в ней пропала какая-то изюминка, как когда Кортвуд ушел, решив отсидеться дома. Но на замену Кортвуду будто пришел Кроссвэлл, поэтому отсутствие одной из легенд Раундвью вскоре перестали замечать. А теперь не было и его, и неизвестно было, появится ли он вообще еще здесь. — Пойду прослежу за Гордоном, — сказал Эшли, вставая с дивана, перед этим поцеловав Джинкса, — он наверняка уже успел подумать, что потерял ключи, — усмехнулся с издевкой он, и Джинкс усмехнулся в ответ, уже и забыв о том, что ключи ему никто так и не вернул, а Гордон молчал, похоже действительно думая, что обронил их где-то. Все-таки вся пикантность и даже забавность ситуации была еще и в том, чтобы обвести старосту вокруг пальца и самому остаться незамеченным им. На выходе из гостиной Эшли поздоровался с Дэкланом, который, напротив, зашел в нее каким-то расслабленным шагом, будто просто решил проверить, был ли тут кто-то, кого он мог бы искать. Флаймер даже не был одет по дресс-коду сейчас, потому что стоял уже вечер, занятий у него сегодня не было, как и совещаний и важных встреч, поэтому он мог позволить себе расслабиться в кои-то веки. На нем был надет горчичного цвета свитер с подвернутыми рукавами и синие джинсы, которые, как показалось многим, сидели на нем еще лучше, чем черные, из-за которых его ноги казались е.щ.е. худее, чем они были. Увидев на привычном месте всех тех, кого он искал, а именно учеников своего любимого, если можно было так сказать, курса, которые хорошо знали Лейтона и которым было не плевать на то, что с ним происходило, он направился именно к ним, по пути здороваясь с некоторыми особо вежливыми учениками. Они сидели в каком-то молчании, как показалось Дэклану, ну, или они все-таки переговаривались, правда, очень незаметно, отчего Дэклану казалось, что они будто были в трауре, не желая ничего обсуждать. Он увидел, что Паркер вообще стояла у окна вместе с Мэриел и Дэйном, которые тихо переговаривались, но сама староста молчала, поглядывая в телефон и снова отвлекаясь на дождь, который точно не перестанет лить до завтрашнего обеда. А еще Дэклан заметил Бриса, который до последнего не видел психолога, смотрящий куда-то вниз и кусающий свои губы. Его так расстроила новость о Лейтоне? Или он все еще переживал из-за своих отношений с Мэдом? — Хорошо, что вы все здесь собрались, — сказал он, подойдя к ним всем и встав у дивана, стараясь не привлекать к себе внимание всех остальных учеников. Но, обернувшись на психолога, Паркер все равно увидела, что внимание они привлекали, особенно после того как к ним подошел психолог. Но из-за всеобщего гула в гостиной специально тихий голос Дэклана было услышать нереально. — У вас есть какие-нибудь новости? — спросил Абель, заинтересованно уставившись на психолога. — Как Лейтон? Вы его видели? — подала голос Паркер, отрываясь от окна и подходя к креслу, на котором сидел Брис. Тот только поднял голову на Дэклана, чуть сжав свои губы и разглядывая его. — Нет, Паркер, я не видел его, в палату меня не пустили, — с сожалением проговорил Дэклан, после чего девушка только сильнее стиснула зубы, глубоко вздохнув.- К нему приехал его брат, и, по словам их матери, он смог как-то его разговорить… — Я говорил тебе про него, — шепнул на ухо Паркер Дэйн, к чему она прислушалась, чуть сузив глаза, — Лейтон его обожает, хотя Джером только с ним такой добрый и хороший, в жизни так вообще похож на твоего брата Мишеля. — Мишель и при мне такой, — усмехнулась Паркер, осознавая, что она совершенно забыла про этого брата Лейтона, который помог ему тогда встать на ноги. Если он сейчас был рядом с ним… то Паркер была даже спокойна, потому что он точно знает к Лейтону подход. С другой стороны, как бы это все не обернулось против нее и интересов самого Лейтона. Паркер вообще скептически относилась ко всем, кого она не знает лично. — Лейтон сейчас не в лучшем состоянии, — снова привлек к себе внимание Дэклан, — он разбит, и ему нужно время, чтобы прийти в себя, вы должны это понимать. Это не будет так быстро, как мы бы все хотели. — Да мы понимаем, — сказал Вилли, откинувшись спиной на спинку кресла, — понимаем. Просто непонятно, что с ним вообще происходит, и все это неведение очень раздражает. — Они хоть поставили ему диагноз? — спросил Ноа вдогонку словам Кравитца. Дэклан кивнул. Паркер приковала свои глаза к нему, складывая руки на груди. Ей показалось, что ее сердце замерло и не пропустит ни стука, пока она не услышит этот чертов диагноз. — У Лейтона опухоль в позвоночнике, она довольно опасная и повреждает его костный мозг, — объяснил Дэклан, по очереди осмотрев каждого ученика. Можно было сказать, что все они были в легком шоке, Мэриел вообще отвернулся обратно к окну, поморщившись, будто собираясь плакать, но нет, он просто на секунду представил эти ужасные ощущения, которые испытал Лейтон, когда ему сказали его диагноз. Мэриел бы скончался на месте, понимая, что ему всю жизнь угрожала какая-то чертова опухоль, которая вообще могла оказаться смертельной.- Если Лейтону вовремя не провести операцию, у него может отказать все тело, потому что парализация поднимается вверх от его ног, и поэтому… — Но ему же ее проведут, — даже не вопросом, а утверждением прервала психолога Паркер, сузив свои и так мрачные глаза. — Да, завтра же, — кивнул Дэклан, — и я сразу же сообщу вам, как она прошла, как только сам узнаю это. Нам просто остается надеяться, что все пройдет нормально и без каких-либо инцидентов. — А… ему не нужна материальная помощь? Может, эта операция стоит огромных денег, и его родители слишком на нее потратятся… мы могли бы помочь, — вдруг предложил Кравитц, развернувшись в кресле и уставившись на психолога, который слабо улыбнулся, качнув головой. — Нет, Вилли, насколько я знаю, у его семьи достаточно средств на эту операцию, они, похоже, у.ж.е. ее оплатили, но это очень мило с твоей стороны — предложить свою помощь, — Кравитц только покивал, опустив глаза в пол, а Дэклану почему-то стало невероятно круто из-за того, что сказал Вилли. Ведь каждый преподаватель здесь был уверен, что в этих детях не осталось ничего человечного и доброго, что они все — рабы своих денег и фамилий, и пусть отчасти это и было так, но Дэклан изначально был уверен, а сейчас только больше подтверждал свою уверенность в том, что они не были плохими или чересчур жестокими, воспитанными как полные эгоисты. Дэклан перевел свой взгляд на Паркер, которая сначала смотрела как-то сквозь него, а потом, почувствовав на себе его взгляд, посмотрела ему в глаза, поджав губы. Он кивнул старосте, глядя на нее таким многозначительный взглядом, что она прекрасно понимала, ч.т.о. глазами ей говорил психолог. И она кивнула ему в ответ, будто отвечая и гарантируя, что она не сорвется в следующую секунду и побежит в больницу брать его штурмом. Паркер, пусть все остальные и не замечали этого, прекрасно понимала, что она о.б.я.з.а.н.а была оставаться в порядке. — Ничего больше не было известно? Например, не собирается ли Лейтон забирать документы из Раундвью и не появляться здесь больше? — спросил Грант, зная, что всех волновал этот вопрос, потому что никто из них не представлял, как Лейтон собирался учиться здесь (если он, конечно, собирался) в инвалидном кресле. — Этого я даже не знаю, — проговорил Дэклан, пожал плечами, — я говорил с его отцом и матерью, но они не настроены спешить с этим решением, и пока Лейтон все еще числится учеником этой академии. Я думаю, они хотят, чтобы он сам принял это решение. Ну, когда будет вообще в состоянии что-то решать… — Я один заметил, что вы как-то сомневаетесь в нем? — спросил Стаффорд, взглянув психологу в глаза. Тот помялся немного, даже не зная, как отвечать на его вопрос. Это не было сомнением, конечно же, но Сэм явно уловил в его голосе что-то, что не было так радостно настроено на моральное выздоровление Лейтона. — Нет, Сэм, я просто не представляю, как ему сейчас тяжело и что он переживает. Конечно, он… поправится, но это будет очень сложно, учитывая историю и характер самого Лейтона, — объяснил психолог, и Стаффорд понятливо ему кивнул, между ними всеми снова повисла давящая пауза, которую вдруг нарушил Брис, молча встав и выйдя из этого лабиринта диванов и кресел, пройдя мимо Дэклана и только улыбнувшись ему то ли в знак приветствия, то ли в знак прощания, чего Флаймер поначалу не понял, только улыбнувшись в ответ. Уэлстрик ушел из гостиной под пристальными взглядами тех, с кем он сидел, особенно на него пялились Дэйн и Дэклан, тоже заметив, что он был каким-то не своим сегодня, да еще и ушел, не став задавать вопросов, так, будто на него вообще давила вся эта тема. — Вы случайно не порвали? — спросил не слишком громко Дэйн у Дэклана, который снова повернулся к ученикам, взглянув на испанца. — Нет, — со смешком ответил тот, пробежавшись глазами по заинтересованным взглядам, которые были устремлены на него, —, а что, он что-то подобное сказал? — Нет, он вообще ничего не сказал, — усмехнулся Дэйн, — просто какой-то грустный весь день, вот я и подумал… Флаймер подумал, что Брис такой именно из-за Лейтона, за которого сейчас они все переживали в той или иной степени. Его даже позабавило предположение Дэйна о том, что они «порвали». Дэклан аж почувствовал себя снова подростком, который может в любой момент «порвать» с кем-то, кто ему надоест и приестся.