Пропасть под нами не пропасть III

Part 1. „…и языками тебя раня, свою же яркость сбережет. На что похоже твое пламя? К.о.г.о. оно дотла сожжет?“ Они должны были запомнить этот день. Все и до единого. Никто из них не ожидал подобного, каждый думал, что такое происходит только в фильмах или книгах, а в реальной жизни этого не происходит, а если и происходит, то очень далеко от них самих. После таких дней обычно жизни многих людей начинали идти в совершенно других направлениях. И в тот момент, когда жизни одного человека менялась просто на глазах в лучшую или худшую сторону, жизнь другого не менялась абсолютно, и это всегда очень странно. Людям странно чувствовать, что одна и та же ситуация влияет на всех по-разному, как бы сами эти люди ни изгалялись друг перед другом фразами типа „мы все разные“ и „не суди по себе“. В Раундвью правило „разности“ действовало обычно в двух направлениях: либо „ты не аристократ, а поэтому ты не с нами“, либо „ты такой же, как и я, но я все равно лучше“. По крайне мере, это на себе чувствовали все приходящие в Раундвью новые ученики. Старые же ученики, которые находились в этом обществе постоянно, прекрасно знали слабые и сильные стороны друг друга и могли обозначить свои симпатии и антипатии, было понятно, что с каждым днем поддерживать видимость этого правила перед друг другом становилось все сложнее и сложнее. Сквозь завесу безразличия, гордости, тщеславия, убеждений и холода, сквозящего во всех словах и действиях, пробивались те эмоции и чувства, которые испытывать им было в новинку и даже страшно, потому что это могло испортить имидж и репутацию. Еще немного, и становилось плевать даже на репутацию и имидж, которые они строили годами с помощью своих фамилий, а еще чуть-чуть — и появлялись мысли о том, что имидж ничего не значит, что чувства — это круто и ради них они были способны на все. Эти люди слишком быстро выросли, потому что не имели как такового детства и сверхопеки родителей, которые всегда дадут то самое ощущение, что ты еще ребенок и тебе не нужно ни за что волноваться. И когда эти взрослые начинают понимать, что такое чувства, эмоции и другой человек, они опять будто становятся детьми или вспоминают о том, что они подростки, им хочется верить в свой счастливый конец, в благосклонность родителей, в удачу жизни. Но это не всегда работает. Иногда самой жизни нужно сделать ход, который определит в итоге, в каком направлении думать, что делать и что чувствовать. Один из таких ходов и был сделан в тот самый день. Такое ощущение, будто сама жизнь или Раундвью решила проверить их и их искренность на прочность. Ну или дать всем понять, что ничего не выйдет, стремясь уничтожить все на своем пути. Этот день у всех начался по-разному. У Нилана Стормака — с пробежки по всей Раундвью в поисках одного единственного человека. Всю ночь он потратил на что-то совершенно нереальное, что описать словами-то не получится, а когда настало утро, ему показалось, что он потратил на это всю свою жизнь. Ему удалось поспать час или два только утром, когда за Мэриел закрылась дверь, а, когда он проснулся и взглянул на часы, он понял, что не может больше медлить. Он добежал до душевых так быстро, как только мог, в темпе почистил зубы, сымитировал умывание, просто плеснув себе воды на лицо и, даже не вытершись полотенцем, побежал обратно в комнату, уже в коридоре стаскивая с себя спальную майку, а в комнате разобравшись со штанами. Затем он стал рыться в учебниках Мэриел, чтобы найти табель посещаемости им выбранных занятий. Выходные начинались обычно с посещения дополнительных занятий, которые в начале года выбирали те, кому реально нечем было заняться, но таких почему-то было много. Мэриел был одним из них, он взял себе несколько дополнительных занятий в выходные, посещая их тогда, когда у него не было фотосессий, интервью и прочей работы. Найдя его табель, Нилан нашел расписание на субботу и, посмотрев на часы, понял, что через десять минут у него начинается урок по испанскому языку в третьем корпусе. Стормаку потребовалась минута, чтобы положить табель обратно и вылететь за дверь, чуть не сбив по пути Фостейна, который намылился к Абелю, раз уж Паркер уехала на встречу с Гордоном. Стормак подумал, что Мэриел наверняка сейчас был в столовой с остальными, и, по его подсчетам, он должен был выйти из нее где-то сейчас и идти в третий корпус, немного опаздывая, как всегда. Если Нилан выбежит сейчас на улицу, обогнув здание общежитий, и через внешний коридор попадет в третий корпус, он сможет догнать его и перехватить у класса. Уверенный в своей теории, Нилан побежал к выходу на улицу, не причесавшись перед этим и даже не застегнув полностью рубашку, поэтому встречавшие его по пути парни провожали Нилана таким взглядом, который как бы за них спрашивал, не случилось ли у него чего-нибудь. У Нилана случилось, да еще как случилось. Он вдруг понял кое-что очень важное, что не могло подождать еще час или два и тем более всю жизнь. Ему нужно было рассказать это Мэриел прямо сейчас, чтобы он выслушал его и все понял, потому что это было очень в.а.ж.н.о. Нилан думал об этом все это время, эти мысли буквально въелись ему в голову и заставляли его думать только о них и ни о чем больше. Это начало превращаться в паранойю и буквально сводило его с ума, ему очень хотелось выговориться, рассказать об этом кому-то, чтобы этот кто-то понял и даже дал совета, который дать было в принципе нереально, потому что дело было именно в том, что Нилан чувствовал, а не думал. Но любой разговор ни к чему не приводил. Он пытался говорить об этом с Кравитцем, он пытался говорить об этом с самим Мэриел, но даже он намекнул Стормаку, что дело было в его запутанных мыслях, которые ему явно мешали. У Нилана же раньше в голове не укладывалось, как мысли могут мешать принимать решения, если это мысли, их было не обмануть ложными эмоциями и желаниями, они всегда трезвые, в отличие от опьяненного соблазнами тела. И именно эта убежденность сводила его с ума все это время, потому что он прекрасно видел это несоответствие между своими мыслями и своими чувствами и не мог разобраться в том, где была правда, а где ложь, которой не стоит поддаваться. Что-то щелкнуло у Нилана в голове этой ночью. Щелкнуло настолько сильно, что он просто не смог заснуть, а пролежал всю ночь с открытыми глазами, пялясь в потолок и стены. Если бы Нилан курил, он скурил бы за ночь всю пачку, если не больше. То, что он понял, действительно встряхнуло его и заставило подумать о том, что всю жизнь он будто прожил в какой-то иллюзии, хотя это было неправдой, иллюзия касалась только его ситуации с Мэриел. Более того, он осознал, что пока скрывался за этими раздумьями и выносом мозга самому же себе, это решение зрело в нем все больше и больше, и теперь принять не зародыш чувства, а целую палитру эмоций было очень сложно. Опьяняюще сложно, если можно так выразиться. У него было ощущение, будто ему вкололи дозу чего-то очень крутого, он бы сказал даже конкретно чего, если бы пробовал наркотики потяжелее экстази. Это не похоже было на травку, которую притащил в один день Вилли Кравитц. Это не похоже было на таблетки, которые они принимали с Джеймсом Кортвудом в клубе однажды. Это был какой-то особый вид наркотика, на который тебя подсаживает не какое-то вещество, а твое собственное тело, которому до этого ввели местную анестезию в виде „трезвых мыслей“, поэтому очень долгое время этот наркотик так и не доходил до головы Нилана. Он бежал сейчас, потому что не мог больше ждать, ведь он и так прождал все утро и то время, пока был в душевых, а ночью он потратил это время на раздумья, на что он не особо жаловался, потому что его впервые вообще так осенило. ТАК осенило, что пострадало сразу все тело и мозг. Перед глазами стоял образ Мэриел, и он то и дело вспоминал все, что они делали вместе. То, как они переспали, то, как Мэриел случайно касался его руки, то, как они дурачились вместе на фотосессии и как Мэриел сам недавно его поцеловал, не боясь отказа и того, что Нилан мог вполне грубо его оттолкнуть. Он держал эти сцены в голове, пытаясь вспомнить, что он при этом испытывал, какие чувства вызывали у него эти касания, разговоры и слезы Мэриел все это время, если забыть про „трезвые мысли“ вообще. Сейчас эти мысли вовсе не казались Нилану трезвыми. Они казались ему глупыми, а сам себя он считал принципиальным бараном, который просто боится всего нового, вот и все. Все люди боятся чего-то нового, но ведь это не должно позволять им забывать о своих желаниях. Да, всю свою жизнь Нилан Стормак считал себя типичным натуралом, и это не то чтобы было такой неправдой, ведь он не мог представить себя в отношениях с Вилли Кравитцем или Брисом Уэлстриком, его совершенно не привлекали такие парни. Его предпочтения сказались на его желаниях, ведь внешность Мэриел как бы оправдывал его прошлые вкусы. Он был вылитой девушкой и даже красивее всех тех девушек, с которыми до этого встречался Стормак. Проблемы начинались, когда Нилан начинал думать о том, что Мэриел вовсе не девушка, он это сам лично видел и проверил. Да и если бы у них не было этого секса… Мэриел требовал, чтобы его воспринимали как парня, как бы он ни выглядел и что бы о нем ни думали. Он был парнем. Очень нежным, потрясающе красивым, пускай и женственным, но п.а.р.н.е.м. И Нилан это понимал. И этот когнитивный диссонанс в виде его желания быть с девушкой и понимания того, что Мэриел был парнем, выбивал Стормака из колеи и заставлял его принимать тупые решения. — Мэриел! — Нилан буквально закричал, заставляя всех в третьем корпусе обратить на себя внимание, но Мэриел как назло не услышал, идя вместе с Брисом по холлу третьего корпуса очень быстрым шагом, потому что, как и предугадал Нилан, они опаздывали в основном из-за Мэриел, который засиделся в столовой за разговором со Стаффордом. Даже Ноа убежал раньше на латынь, и хотя им было по пути, Мэриел предпочел еще немного поговорить с Сэмом о политике Раундвью. Нилан бежал с такой скоростью, что люди, мимо которых он пробегал, явно чувствовали ветер, пронесшийся рядом, а самого человека уже и след простыл. Ему даже сделал замечание староста восьмого курса, но Нилан даже не услышал. Ситуация снова повторялась и возвращалась к тому, с чего все начиналось. Ведь этот год Нилан тоже начал с вот такой вот пробежки по корпусам с замечаниями старост, только ища Джинкса Джермана. Только сейчас его цель была благородней и намного важней. — Стэйси…- схватив наконец Мэриел за локоть и остановив его, запыхавшись, произнес Нилан. Мэриел быстро обернулся, взмахнув своими пышными волосами, с искренним удивлением смотря на своего соседа по комнате. У него даже сердце подпрыгнуло, когда он услышал его голос, а потом и почувствовал, как он его остановил и сейчас до сих пор держал рук на его локте. Он медленно на нее покосился, прикусив щеки изнутри, а затем быстро улыбнулся, чтобы скрыть смущение. — Что-то случилось, Нил? Ты чего сюда прибежал? — светясь словно солнце, по мнению Нилана, спросил Мэриел, прижимая одной рукой к груди учебники. Брис ушел немного вперед, а затем остановился, посмотрев на Мэриел, а затем на часы, нетерпеливо перемнувшись с ноги на ногу. — Мэриел, мне…- Нилан запнулся, переводя дыхание в норму и уставившись на Мэриел, который сегодня совершенно не укладывал волосы плойкой, а, наоборот, выпрямил их, отчего они казались длиннее и обрамляли водопадом его лицо, красиво подчеркивая его контур. На нем снова был макияж, не так уж и много, на самом деле: ресницы были накрашены тушью, а еще были ровные стрелки на веках, и если Нилану сейчас не казалось, то губы были подкрашены персиковой помадой, прямо под цвет лака на его ногтях. Он был красивым. Нилан засмотрелся на него, приоткрыв рот, отчего пауза продлилась больше, чем нужно, и Мэриел даже стало неловко от таких переглядок с человеком, в которого он был влюблен, пускай он и продолжал обворожительно улыбаться.- Мне нужно кое-что тебе сказать. — Ты за этим бежал сюда? — искренне удивился Мэриел, заглянув ему в глаза. Нилан наконец отпустил его руку, хотя очень не хотелось и запустил пятерню в волосы, на которые Стэйси обратил внимание.- Господи, а ты себя видел? У тебя волосы растрепаны, и рубашка расстегнута вот здесь…- со смешком сказал Мэриел, дотронувшись до рубашки Стормака и застегивая пуговицу одной рукой, правда, не с первого раза, потому что ногти явно мешались. — Плевать на это, потому что я должен был тебя найти. Мне нужно, чтобы ты меня выслушал. Это очень важно, — не очень громко сказал Нилан, чтобы его слышал только Мэриел, глаза которого загорелись интересом, хотя он и ожидал услышать что-то по поводу выпускного, или же Нилан сейчас пытался попросить у Мэриел разрешения съехать в другую комнату и все в таком роде. Стэйси не ожидал услышать чего-то действительно очень важного, но у Нилана так горели глаза и он так пожирал ими Мэриел, что становилось очень интересно. — Мы опаздываем, — любезно напомнил стоящий сзади Мэриел Брис, и Стэйси быстро обернулся, взглянув на соседа по парте на испанском и на часы, что видели в холле. Затем он снова посмотрел на Нилана, улыбнувшись. — Слушай, мы действительно опаздываем, а учительница по испанскому ненавидит, когда кто-то опаздывает на ее урок, — сказал Стормаку Мэриел, сделав несколько шагов назад и крепче прижимая к себе учебники.- Давай увидимся после занятия, и ты скажешь, что хотел, хорошо? Я правда не могу сейчас… — Ладно, — быстро и понимающе согласился Нилан, все-таки расстроившись, что придется ждать еще полтора часа.- Без проблем, конечно, я… я подожду. Встретимся в комнате, да? — нелепо жестикулируя, проговорил Нилан, сам себя ненавидя в этот момент. Какого черта он сейчас не мог нормально три слова связать? Как он вообще собрался ему в любви признаваться? — Да, я скоро буду, — сказал Мэриел, подмигнув соседу по комнате и развернувшись, быстро побежал за Брисом, который успел уйти далеко вперед. Нилан еще немного постоял посреди холла, уперев руки в бока и глядя в спину Мэриел, который поднимался по лестнице вверх, переговариваясь с Брисом, должно быть, о нем, о Стормаке, потому что Уэлстрик один раз на него обернулся. И у него внутри от переживания будто все органы отказали, кроме сердца, он даже дышать нормально не мог, вроде и делая большие вдохи, но ему казалось, что воздуха все равно мало. Ему нужно было еще ждать, когда он и так тупил все это время. Хотя… может, это ему все же было на руку? Он ведь даже не приготовил речь и не понимал пока, как именно хотел объяснить Мэриел, что он полный осел, который не знает, чего хочет от своей жизни. Точнее, теперь уже знает, только вот как выразить это словами… «Я знаю, что он мне нравится. Нет, стадия „нравится“ у меня была, когда мы переспали. Я его отшил и сделал ему немного… больно, и каждый в Раундвью видел во мне последнего ублюдка. Это же смешно, что я сейчас сам прибежал признаваться ему в своих чувствах, надеясь, что он в ответ меня не отошьет. Но если верить Паркер, он все еще в меня влюблен, значит… Значит, это все взаимно, мне просто нужно постараться не быть бараном и сказать ему, что я люблю его. Да, я просто скажу ему, что люблю его. А потом объясню, какой трэш у меня был в голове. Все, так и сделаю», — сам себя подбодрив, с этими мыслями Нилан отправился на выход из третьего корпуса, по пути наткнувшись на того же старосту, сделавшего ему замечание, поэтому ему опять пришлось бежать. У кого-то этот день начался с более приятной части, и наверное, именно в этот момент все пошло не так, перерастая в проблему. Грант встретил Абеля тем, что завалился к нему в комнату в надежде на то, что тот спит и его можно было потискать, как игрушку, всего такого сонного, очень милого и теплого, потому что спал Абель всегда, чуть ли не накрывшись с головой одеялом. Грант даже одеваться особо не стал, рассчитывая завалиться в кровать к Каю и подождать, пока он проснется. Он только накинул пиджак на голый торс, чтобы пройти мимо старост без замечаний, ну, и джинсы надел с горем пополам, потому что ему было лень делать лишние телодвижения. После того как Паркер ушла, он поспал еще часа два или два с половиной, подумав, что жизнь не так уж и плоха, а сейчас будет еще лучше, ведь его руки уже соскучились по снежной королеве. Но зайдя в комнату к Абелю, он обнаружил, что тот вовсе не спал, хотя был последним соней, более того, у Гранта даже глаза округлились и рот открылся, потому что Абель занимался чем-то получше сна, и все планы насчет него у Фостейна переписались сами на более крутые и откровенные. Кай Абель стоял посреди своей комнаты и, смотрясь в зеркало, пытался натянуть на себя джинсы. Точнее, он только одну ногу в штанину просунул, а вторую только собирался, согнувшись и предоставляя Фостейну прекрасный вид на свой зад. Причем из одежды на нем были только трусы, поэтому Грант быстро закрыл дверь, так и продолжая пялиться на Кая очень хитрым и довольным взглядом. Абелю сначала хотелось спросить что-то вроде: „Тебя что, стучаться не учили, блин?“, но потом он понял, что, вообще-то, это был Грант. Его Грант, раз уж на то пошло, а значит, ничего в этом такого и не было… — Обожаю, когда ты вот так одеваешься, — специально оценочным взглядом оглядел он Абеля, который молча на него смотрел, повернув к Фостейну голову, — только не до, а уже после секса, — намекнул Грант, выразительно выгнув бровь и будто сделав замечание Абелю, который усмехнулся, развернувшись к нему всем телом и показушно отпустив джинсы руками, быстро выпутывая ногу из штанины. Он отбросил ногой джинсы к кровати Лейтона и развел руки в стороны, глядя Фостейну в глаза и многозначительно качнув головой. Грант даже улыбнулся как-то совсем ублюдски и быстро подошел к нему, сжав его белое, будто фарфоровое тело в своих объятиях. Через полчаса они уже занимались сексом на кровати Абеля, на которую они, кстати, все-таки додумались лечь, потому что так увлеклись поцелуями, что им вполне грозил пол и мягкий ковер, а не кровать. Если Грант думал, что инициатива была полностью в его руках, потому что именно он больше всего сейчас хотел секса с Абелем, который не давал ему притронуться к себе в пошлом смысле несколько дней, то Грант глубоко заблуждался, потому что того же самого хотел и Кай: он специально долго сидел в своей комнате, даже не одевшись, после того как ушел Стаффорд, ожидая, что Фостейн додумается к нему подняться. А затем, так и не дождавшись его, он начал одеваться, чтобы прийти самому и намекнуть, что у него как бы комната свободна, о чем Грант прекрасно знал. Но не успел, потому что Фостейн соизволил прийти. И Абель не собирался отдавать ему инициативу, поэтому он сам его раздел, сам оставил на нем засосы, не позволив сделать то же самое с собой, сам достал презерватив и смазку и сам уложил Гранта на кровать, усевшись прямо на него в очень необычную для Гранта позу, потому что обычно трахал он, а теперь трахали его. И это доставляло ему огромное удовольствие, потому что от вида Абеля, который медленно опустился на его член и теперь, закусив губу, двигался на нем, морщась и вздыхая, у Фостейна буквально крышу срывало, он первые минуты смотрел на него даже с открытым ртом, никогда раньше не замечая в нем такой инициативы и желания побыть „сверху“ в каком-то смысле. Грант же руками сжимал его бедра, оставляя на них отметины после своих пальцев, но глаза все не закрывал, потому что хотел насладиться этим прекрасным видом как можно подольше. — Черт…- прошептал Абель, проведя рукой от низа живота Гранта до самой его шеи, невольно сжав ее оттого, что пальцы просто подрагивали от наслаждения, — я скучал по твоему телу, оно просто… оно прекрасно, я его обожаю, — выдохнул он, наклоняясь к Гранту и касаясь грудью его груди. Он поцеловал его в шею, прямо поверх засоса и поднялся вверх, сжав зубами мочку его уха. Грант вздрогнул, подавившись воздухом и даже забыв, что он так хотел сказать. — Это ты скучал? Ты динамил меня четыре дня, Абель, — проговорил Грант, подняв руку с бедра Кая на его щеку, заставляя его посмотреть на себя. Кай поддался его руке и посмотрел Гранту в глаза своим затуманенным от удовольствия взглядом, глубоко дыша, выдыхая горячий воздух прямо в губы Фостейну, который не мог оторваться от его красивого лица, которое было так близко, что волосы Абеля падали на лицо Гранту, щекоча его и обдавая свежим и вкусным запахом шампуня. — Я не виноват, что ты просил не вовремя…- прошептал, запнувшись на середине фразы от толчка Гранта, Абель, закрыв глаза и коснувшись губами его губ, которые тут же раскрылись, намереваясь лишить Кая дыхания в этом поцелуе. Грант погладил его щеку большим пальцем руки, которая до сих пор держала его за лицо, а второй рукой поднялся по его спине и зарылся в волосах, в его мягких, еще никак не уложенных волосах, которые так и хотелось взъерошить. Кай же упирал одну руку предплечьем в подушку, а второй продолжал держать Гранта за шею, которую он царапал ногтями с каждым толчком, от которого по телу проносился заряд тока, заставлявший его отчаянно мычать Фостейну в губы. — Обожаю… все тело… твое… шикарно, — с большими перерывами между слов шептал Абель, когда отрывался периодически от губ Фостейна и утыкался носом ему в щеку, пытаясь сделать хоть что-то, чтобы сдержать стоны, потому что он очень стеснялся стонать даже перед своим парнем, думая, что выглядит он при этом нелепо. Фостейн с ним не согласился бы, потому что его безумно возбуждало его сорванное дыхание и то, как он мычит ему в губы, сдерживая свои „нелепые“ стоны, поэтому он безумно хотел добиться того, чтобы вскоре он перестал их сдерживать, хотя и понимал, что у него не получится, потому что Кай был просто параноиком в этом смысле. Он всегда хотел выглядеть идеально перед Грантом. И позу такую выбрал, потому чтоб был уверен, что будет смотреться верхом на Гранте просто отлично, и он обязательно оценит. — Обожаю, когда во время секса ты несешь что-то несвязное, но с чувством, — усмехнулся Грант ему в ухо, пока Кай прижимался щекой к его челюсти, прикусив нижнюю губу, зарываясь рукой Фостейну в волосы, сжав их так сильно, что голову Гранту пришлось даже чуть приподнять. Абель резко выпрямился, упирая руки Гранту в живот и запрокидывая голову назад, в то время как Фостейн сжал руками его бедра, задавая ими ритм его движений. — Да, еще…вот так, — со вздохами произносил Грант, выгибаясь в спине и откидывая голову на подушку, блаженно закрыв глаза и расплываясь в какой-то самодовольной и широкой улыбке. Абель его послушно слушался, а заодно и наблюдал за этим счастливым фостеновским лицом, которого делал таким счастливым он, Кай, своими движениями, своими руками, всем своим видом, ну, и еще кое-какой своей частью тела. Абель боковым зрением уловил какое-то движение в окне, что было прямо над кроватью Лейтона, поэтому он в какой-то прострации и эйфории повернул голову и несфокусированным взглядом посмотрел в это окно, не особо понимая, что происходит. Грант тихо постанывал, повторяя что-то непонятное и прося Абеля продолжать быть таким потрясающим до конца его дней, а взгляд Кая, прикованный в окну, становился все более и более осмысленным и серьезным, его зрачки сузились, а улыбка с лица сползла, губу он тоже отпустил зубами, все сильнее и сильнее вглядываясь в окно, будто приходя в себя. — Фостейн…- тихо позвал его Кай, что Грант принял за своеобразную вариацию стона, пусть он и заметил, что Абель как-то замедлился, почти остановившись. — Я тоже тебя люблю, — проговорил Грант, а Абель все не мог перестать пялиться на этот дым, который взмывался вверх, уходя прямо в небо. Кай пытался понять, реальностью это было или у него от оргазма уже начались галлюцинации, но сам дым был слишком таким не реалистичным, Абелю казалось, будто он смотрел фильм или какой-то выпуск новостей, а не в окно, через которое было прекрасно видать только небо и этот дым: темными клубами он отравлял воздух где-то совершенно недалеко, пусть и казалось, что до него было вовсе не рукой подать. Кая это не то чтобы насторожило… его это напугало. — Нет, Грант, черт возьми, смотри! — слегка ударив Фостейна по груди, сказал Кай, окончательно слезая с Гранта и прижимаясь спиной к стене, рукой вслепую подтаскивая к себе простыню, чтобы укрыться. Грант не совсем понял, зачем Абель решил прерваться и лишить Фостейна такого удовольствия, которое вот конкретно сейчас казалось ему самым сильным и желанным вообще за всю его жизнь, которая рухнула только что, потому что Кай не дал ему закончить начатое. Но потом он просто открыл глаза, увидев взгляд Абеля, который был направлен в сторону окна, и ему он показался таким напуганным и настороженным, что Фостейн, пару секунд потупив, приподнялся на локте, открывая рот и даже приподнимая брови, медленно садясь на кровати. — Какого хрена…- выругался Фостейн, вставая и подходя к кровати Лейтона, пытаясь понять, что это был за дым и откуда вообще. В этом дыме не было бы ничего подозрительного, странно и настораживающего… если бы это окно выходило на город, а не на академию. — Я не понимаю…- проговорил Грант, качнув головой и упираясь руками в подоконник, выглянул в окно, пытаясь хоть что-то рассмотреть за крышей общежития, которая мешала обзору.- Откуда этот дым? — Третий корпус, — вдруг осенило Абеля, который страшными глазами уставился в спину Гранта, а тот обернулся, посмотрев на него таким многозначительным взглядом, будто сам только что вспомнил, что за общежитием находился третий корпус. — Мы, что, горим? — будто сам себе задал вопрос Грант, наблюдая за тем, как Абель, подорвавшись, стал быстро искать свои вещи в шкафу, перед этим плотно замотавшись в простыню, будто до этого Фостейн ни разу не видел его обнаженным. У Гранта против его воли дрогнуло сердце, и он тяжело сглотнул: ему стало дурно от мысли, что пожар действительно был в академии. — Мы должны скорее выйти, вдруг мы ошибаемся, нужно… нужно проверить, это ведь опасно, — быстро проговорил Кай, запинаясь и лихорадочно застегивая на себе рубашку, на что Грант как-то обеспокоено смотрел. — Абель… Абель, успокойся, выдохни, — громко сказал он, потому что сначала Кай его не услышал и оставил рубашку в покое только тогда, когда Фостейн сжал его руки, не дав ему застегнуть последние пуговицы, потому что он бы точно их вырвал. — Нам нужно выйти, вдруг мы… — В нашем корпусе все в порядке, иначе сработало бы оповещение и сигнализация, — сказал Грант, кивнув в сторону двери в коридор, в котором на стенах были установлены колонки, которые оповещали о любой опасности, которая могла угрожать студентам. Кай тоже посмотрел на дверь, глубоко вздохнув и попытавшись успокоить сердце, ведь он явно перенервничал. Абель всегда боялся чрезвычайных ситуаций. Он до смерти боялся плавать на большом расстоянии от берега, особенно когда они с семьей выплывали в открытое море на яхте, где всегда купались в кристально чистой воде. Кай всегда сидел в каюте, потому что его пугала одна мысль о том, что что-то случится, и он останется в воде, далеко от берега и без возможности забраться обратно на яхту. Его пугали и лифты, которые могли внезапно остановиться, и пожары, которые могли произойти где угодно, могло быть так, что он просто не имел бы возможности выбраться наружу, и его пугала перспектива сгореть заживо, запертым в каком-нибудь помещении. Это походило на паранойю, с которой Кай пытался как-то бороться, но как только до него дошло, что этот дым был слишком плотным и его было слишком много для безобидного костра у озера, устроенного кем-то, вроде Кравитца, у него буквально началась паника.- Мы сейчас выйдем на улицу и узнаем, в чем дело, только успокойся, не думаю, что все очень плохо, — соврал Грант, которому было в.о.о.б.щ.е. не по себе, но кто-то же должен был оставаться адекватным. Паркер и Гордон же в это время подъезжали в такси к Раундвью, и Паркер утопала в своих мыслях о том, что рассказал ей Клайер, и все сильнее и сильнее сверлила взглядом окно, покусывая нижнюю губу. Она до сих пор была в шоке оттого, что Гордон ей так доверял, ведь, по ее мнению, она не давала ему никаких поводов так о себе думать, она просто выполняла свои обязанности и думала, что такие поручения он дает многим старостам, просто она этого не видит. Паркер иногда косилась на него в машине, он сидел совсем рядом в вальяжной позе, глядя в свой телефон серьезным взглядом, а таксист то и дело кидал заинтересованные взгляды на эту парочку, которая ехали в академию для подростков, а выглядела, как взрослые в этом молчании и с этими серьезными лицами. Паркер была взбудоражена этой новостью, она ее одновременно радовала и слишком пугала, чтобы реально на это подписываться. Она понимала, что выбора как такового у нее не было, но ей казалось, что, если бы она отказалась, ничего не изменилось бы, потому что и так и так все пойдет по наклонной вниз и превратится в настоящую катастрофу. Паркер почему-то подумала, что сказал бы на это Лейтон и как бы он вообще на эту новость отреагировал. Он определенно сказал бы что-то в духе: «Если бы Грант с Каем по-прежнему вели вражду, Грант бы безоговорочно победил, потому что в руках „свиты Фостейна“ оказалась бы вся власть на последнем году обучения». И вообще он был бы безмерно рад, сказав, что так он вообще и думал, что больше вариантов и не могло быть и у нее точно получится, даже если бы сама Паркер повторила ему сто пятнадцать раз, что это плохая идея и школьной старостой ей становиться никак нельзя. Слишком много ответственности. Слишком много людей, которые могут не увидеть в ней того, что все это время видели в Клайере. И пусть Гордон в шутку (а может, и нет) называл ее своим приемником, сама Паркер лишь смеялась, повторяя, что у Гордона ужасным сарказм. Какой из нее приемник, если ей казалось, что все, что делал Гордон со старостами, слишком запутанно, сложно и вообще ужасно, и что она бы так в жизни не сделала сама не просто потому, что не додумалась бы, а еще и потому, что считала это абсолютно не нужным. Да Паркер нужно было вручить приз как самому худшему приемнику года, серьезно. Когда Гордон и Паркер, которая все еще была погружена в свои мысли, вышли из машины у ворот Раундвью, и Клайер, расплатившись, повернулся к девушке, что встретила его своими большими глазами и натянутой улыбкой, Гордон посмотрел будто сквозь нее, стремительно пройдя мимо старосты к воротам, чего девушка не очень поняла. — Что-то…- начала она и тут же замолкла, так и оставив губы приоткрытыми и сдвинув брови к переносице, отчего между ними образовалась морщинка. Она вдруг заметила то, на что с таким шоком уставился Гордон, проходя в открытые ворота. Паркер нагнала его быстрым шагом, прижимая сумку к себе и вцепившись в нее мертвой хваткой. — Господи, что произошло? — спросила она у Гордона, и ей пришлось ускорить шаг, потому что Клайер чуть ли не сорвался на бег, когда до него дошло. — По какой-то причине случился пожар, — достаточно спокойным голосом объяснил он, пройдя не прямо, к главному входу академии, а чуть левее, будто огибая первый корпус. Паркер шла за ним, не сводя взгляда с дыма, который валил прямо за главным зданием, будто служа ему фоном, потому что дым устремлялся высоко вверх. — Где? — быстро переспросила Паркер, тоже беря себя в руки и сосредотачиваясь на том, что происходило, а не на том, что она чувствовала. Паркер засунула руку в сумку, доставая оттуда телефон. Черт возьми, в Раундвью случился пожар. Да такого не случалось с 2008 года, когда пожар случился совершенно случайно на кухне, его слишком быстро потушили, и никто не пострадал, поэтому многие вообще не знали, что этот пожар по факту был. На этот раз дым был вполне реальным, и его количество пугало Паркер, она не понимала, как это могло случиться. — Третий корпус, слишком далеко для второго, — сказал Гордон, резко остановившись и продолжая смотреть на этот дым. Паркер чуть не врезалась ему в спину, печатая смску Гранту.- Когда мы сели в такси, дыма не было. Это случилось буквально несколько минут назад. — И столько дыма? — Огонь быстро распространяется, там ведь много дерева, — быстро объяснил Гордон, глубоко о чем-то задумавшись. Это Паркер поняла по тому, как у него дрожала губа — это всегда происходило, когда Гордон о чем-то напряженно и усиленно думал. — Только час дня, некоторые могут еще спать, — будто осенило Паркер, и Гордон быстро перевел взгляд на видимый ему торец второго корпуса в общежитиями, тоже только что подумав об этом. — Я не слышу оповещения…- вдруг сказал Гордон, возмущенно хмыкнув. — Значит, огонь только там, — сделала вывод Паркер, отойдя от Гордона и оглядывая академию своим быстрым взглядом.- Надо скорее туда, Гордон… — Паркер. — Да? — Иди к третьему корпусу и собери свой курс, убедись, чтобы все до единого были на месте. А я в кабинет старост: отключу блокировку дверей и включу всеобщее оповещение, если охрана это не сделает раньше, — сказал Гордон, посмотрев Паркер в глаза. Девушка понятливо кивнула, и Гордон бегом направился к главному входу, предупреждая малолеток по пути, чтобы не заходили в здание. Джинкс и Эшли, которые стояли в это самое время между этажами на винтовой лестнице совершенно одни, поднявшись выше ближайшего окна в целях безопасности, чтобы с улицы никто не увидел, как они мило в обнимку воркуют и подолгу целуются, не замечая ничего вокруг себя. Эшли прижался всем телом к стене, отставив ногу вперед и согнув ее в колене, касаясь внутренней частью бедра ноги Джинкса, который прижался к нему вплотную, давая Эшли для удобства перекрестить руки у себя на шее, которую тот гладил одной рукой. Одна нога Джинкса, согнутая в колене, стояла на ступени повыше, позволяя ноге Эшли удобно устроиться между его ног. Джерман обнимал Эшли за талию, отрывая его поясницу от стены и заставляя его прижаться к нему всем телом. Это переплетенье рук и ног, а еще и губ творило какую-то магию, потому что с каждой минутой им казалось, что распутаться они уже не смогут, так сильно они прижимались друг к другу любой частью тела, которой только можно было это сделать. Они даже забыли, куда именно шли, решив спуститься по винтовой лестнице, которая вела во двор школы, к озеру, просто застряв здесь из-за еще одного невыносимого припадка любви друг к другу. Джинкс и Эшли не могли, как нормальные люди, существовать вместе, не взрываясь каждые несколько минут от приступов обожания, а просто растягивая удовольствия, любя, занимаясь тем, чем занимались влюбленные. Нет, они, конечно, занимались тем, чем занимаются влюбленные, но в преувеличенном варианте и в пятнадцать раз чаще, потому что, в отличие от других влюбленных, у них было слишком мало времени, поэтому нужно было успеть впитать друг друга в себя, сливаясь будто воедино. — Мне тебя всегда мало, — пожаловался Джинкс, утыкаясь носом в плечо Эшли на несколько секунд, вдыхая запах его одежды, который будто слился с запахом тела Мюррея, который Джинкс уже прекрасно узнавал, — надо что-то с этим делать. — Что, например? — тихо спросил Эшли, заглядывая Джинксу в глаза, когда тот выпрямился и поцеловал его в щеку, тоже посмотрев после этого на Мюррея. — Например, сегодня я ночую у тебя. — А Лори? — усмехнулся Эшли, запрокидывая голову назад и прислоняясь затылком к холодной стене, подставляя свою шею коротким поцелуям, которые усыпали всю его шею, протянувшись от самой впадинки между ключицами до подбородка. — Высели его к Кравитцу, меня не волнует, — заверил Джерман таким голосом, что Эшли сразу понял, что если он этого не сделает, то к Кравитцу Лори выселит сам Джинкс, только уже не на одну ночь, а навсегда, и у Лори случится истерика, потому что, пусть он и встречался с Вилли официально, но к таким шагам был не совсем готов. Тем более, зная резкость и бесцеремонность Джинкса, Эшли не мог позволить ему это сделать, иначе неконфликтного Хэйла действительно хватит инфаркт, поэтому он уже думал о том, как бы поймать Лори после занятий и попросить деликатно исчезнуть из комнаты на ночь. — Знаешь, я вот сейчас думаю…- проговорил Эшли, усмехнувшись и внезапно расплывшись в такой широкой улыбке, что Джинкс тоже не смог не улыбнуться в ответ, — мне мама всегда говорила о тебе: «Джинкс растет таким красавцем, на него, наверное, все девчонки, что видят его, вешаются„… — Боже, — Джинкс задушено засмеялся, как и Мюррей, который, не отрываясь, осматривал его лицо, такое красивое с такими четкими линиями, будто его лицо нарисовал художник на холсте, каждая деталь была четко очерчена и выразительна. Эшли провел пальцами по его скуле, спустившись рукой вниз и остановившись на его челюсти. — Мама, на Джинкса вешается даже твой собственный сын, — протянул, будто поражаясь самому факту, Эшли, заметив, как у Джинкса нахально сверкнули глаза, — не обольщайся. — Уже можно, ты ведь все-таки мой. Даже твоя мама от меня в восторге. Держу пари, она хотела бы, чтобы ты был девушкой и мы могли встречаться, — самодовольно, но с великой иронией проговорил Джерман даже как-то неразборчиво, потому что бы слишком занят, снова покрывая шею Эшли поцелуями, а Мюррей блаженно улыбался, иногда глубоко вздыхая, когда Джерман спускался рукой к его ягодицам или оттягивал край его джинсов. — Знала бы мама…- тихо пробормотал Эшли.- „О, Эшли, а у Джинкса уже появилась достойная девушка?“ — О да, миссис Мюррей, у Джинкса появилась прекрасная, просто замечательная девушка, она очень похожа на вашего сына, — подыграл Джинкс, останавливая свои поцелуи, и Эшли наконец мог опустить голову и посмотреть ему в глаза, которые улыбались так же красиво и искренне, как и его губы. — И целуется она просто отпадно. И еще кое-что делать у нее получается так круто, что я каждый раз… — Не можешь сдержать своих ярких эмоций, — быстро завуалировал Эшли, кивнув. Прерванный Джерман издал громкий смешок и коснулся губами губ Эшли, которые послушно открылись, пропуская главного сплетника школы в свой рот. Сигнализация, сработавшая прямо в разгар их поцелуя, напугала Эшли, который вздрогнул, быстро оторвавшись от Джермана и посмотрев в сторону и вверх, прямо на колонку, по которой голос робота после сирены громко всех оповещал: „Внимание, пожарная тревога. Просьба всем студентам, преподавателям, персоналу и гостям срочно покинуть помещение“. Взгляд Эшли с приторно-сладко-довольного превратился в резко недовольный, и он даже закатил глаза, не воспринимая эту прервавшую их прекрасную связь с Джинксом сирену серьезно. — Учебная, — кинул Джерман, тоже подумав, что это ежемесячная проверка сигнализации, которая всегда и всех порядком бесила. Эшли перестал виснуть на Джинксе, выпрямившись и просто легко обнимая его за плечи, но с места так и не сдвинувшись, — перебьются, — сказал ему Джинкс, снова поцеловав в припухшие губы. Другие же ученики, среди которых были и те, кто был в курсе того, что тревога вовсе не учебная, и те, кто не знал этого, стали покидать здания, и, конечно же, те, кто был рядом с этой лестницей в правом крыле первого корпуса, выходили на эту лестницу и быстро спускались по ней вниз, шумно переговариваясь. Эшли и Джинкс не обращали на это никакого внимания, прекрасно зная, как проходят все эти учебные тревоги, и принимая решение не участвовать в этот раз в этом бреде. Кай и Грант даже не заметили их на лестнице, спустившись очень быстро в общем потоке учеников. Когда они вышли на первй этаж общежитий, охранники сказали им пройти в первый корпус для их же безопасности, потому что тогда еще не было приказа для студентов собраться во дворе школы для того, чтобы произошла перекличка вместе с теми, кто должен был выйти из третьего корпуса. Им это сказали только сейчас, и они поторопились на выход, не увидев по пути однокурсников. Только Адам Картер, спускавшийся последним, остановился у окна и большими глазами смотрел на дым, прислонившись рукой к стеклу. — Чего вы тут встали? — Эшли передернуло от громкого и низкого голоса Гордона Клайера, который спускался по лестнице, скептическим взглядом глядя на эти обжимания семикурсников. Джерман глубоко и устало вздохнул, подняв голову и посмотрев мученически на старосту, который покоя не давал никому.- Глухие и не слышите сигнализацию? Эй, Картер, ты тоже. Адам быстро обернулся на Гордона и ошарашенно отошел от окна, взявшись рукой за перила и спускаясь вниз, пересекаясь по пути взглядом со взглядом Эшли. — Еще немного — и ты свалишь отсюда, — специально громко, чтобы Гордон обязательно услышал, проговорил Джинкс, неприязненно дергая бровями и снова поворачиваясь к Эшли, который усмехнулся на эту попытку Джинкса задеть Клайера, с которым у них была взаимная неприязнь. — Да, но я все еще здесь, и у меня достаточно времени, чтобы устроить тебе веселую жизнь, Джерман. И я даже остановился бы, придумав, что с тобой сделать, но, увы, пожар совсем не вовремя и требует к себе внимания, — совершенно спокойным, но строгим голосом сказал Гордон, на что Эшли и Джинкс приподняли ошарашенно брови, переглянувшись. — Так тревога была не учебной? — пролепетал Эшли, отпуская Джинкса руками и совсем отстраняясь от стены. — Нет, у нас пожар в третьем корпусе, — как бы между прочим выдал Гордон, останавливаясь напротив парочки и быстрым кивком приказывая им спускаться вниз. Впрочем, так они и поступили, Эшли только сжал руку Джинкса, желая поскорее выйти из здания и увидеть своими глазами, о чем говорил Гордон, потому что у него пока в голове не укладывалось, как Раундвью могла гореть, ведь это было… нереально. — М-м-м, у тебя такой „встревоженный“ голос для чрезвычайной ситуации, — не мог удержаться от сарказма в сторону Гордона Джинкс, — мне так и хочется процитировать Гермиону про „эмоциональный диапазон, как у зубочистки“. — Джерман, еще слово, и тебя не спасет никакой пожар, — пообещал ему Гордон, мрачно посмотрев в затылок сплетнику, который усмехнулся, но замолк. Паркер, побежавшая к третьему корпусу прямо по газону в своих туфлях, просто благодаря себя за то, что эти туфли были не на шпильке, а на достаточно широком каблуке, который не проваливался в землю и не тормозил ее бег, чувствовала, что ей уже не хватало дыхания. Она добежала до каменной дорожки, которая проходила от открытого коридора первого корпуса через озеро к третьему зданию, огибая его и выходя к внутреннему двору Раундвью, и побежала уже быстрее к источнику этого дыма, который становился вес заметней и заметней, которого было все больше и больше. Она знала, что пожарные должны были уже ехать, и надеялась, что все было не так плохо, как они с Гордоном подумали, увидев этот дым. Он не внушал ничего хорошего, а вживую раньше Паркер такого не видела. И она понимала, что, чтобы появился т.а.к.о.й. дым, там должен был быть огонь. Много огня. Как это, черт возьми, могло произойти? Она уехала отсюда пару часов назад, а вернулась в самое пекло (причем в прямом смысле этого слова). Паркер завернула за общежития, обгоняя по пути зевак, которые вышли, видимо, чтобы тоже проверить, что могло случиться, но затормозили по дороге то ли в шоке, то ли не решаясь подойти ближе. И староста поняла почему, как только ее взгляду открылся весь третий корпус, меньше чем на половину охваченный огнем. Она даже резко затормозила, остановившись как вкопанная и с открытым от поражения ртом подняв голову, осмотрев все здание, которое вроде и было ей знакомо, а вроде и казалось чем-то странным, потому что она никогда не ожидала увидеть это зданием т.а.к.и.м. Круговое большое здание, в котором классы, лестницы и этажи располагались по его окружности, а не в центре, охватил огонь, особенно левую его часть, правое крыло оставалось не тронуто. Огонь распространился с самого первого этажа до третьего и охватил уже всю крышу, и вся эта картина вообще казалась Паркер каким-то миражом, потому что выглядело это как-то не слишком реально для жизни. Она смотрела в упор на это здание, слыша поблизости громкие голоса, какие-то приказы и возмущенные крики, осматривала этот огонь и дым, вздымающийся вверх, и это все меньше походило на правду, потому что… этого просто быть не могло? Паркер все-таки вывел из транса шум, поднявшийся вокруг, и она перевела глаза на толпу, что стояла на достаточном расстоянии от горящего здания. Теперь ей стало понятно, почему в главном дворе перед Раундвью никого не было, большинство собралось тут: некоторые просто глазея на шоу, а другие ожидая новостей от тех, кто, похоже, все еще был в здании. Это Паркер поняла по Лэтчерсону, который ходил за одним из учителей, шумно высказывая ему свои претензии по поводу того, что его друг, Брайан, все еще не вышел из здания, и он требовал объяснить почему. Паркер не слышала, что ему отвечал учитель, но и так поняла, что дело дрянь, раз в здании еще кто-то был. Она увидела неподалеку группку парней, одетых в фехтовальную форму. Они глубоко дышали и пили воду, что-то объясняя мисс Кравских, а некоторые окружили несколько фехтовальщиков, принявшись расспрашивать, что произошло в здании. Старосты пытались помочь учителям организовать группы, чтобы отделить один курс от другого, охранники стояли ближе всего к третьему корпусу, чтобы не подпускать к нему особо любопытных и помогать выйти тем, кто эвакуировался. Медсестры Раундвью стояли вместе с водой и аптечками, ожидая прибытия скорой помощи. Вокруг вроде и творилась суета, а вроде все было достаточно цивильно: не было никакой паники и криков, только ученики возмущались, мол, как так, их жизнь посмели поставить под угрозу. Паркер сразу почувствовала, как здесь было жарко, пусть она и стояла достаточно далеко от огня. Она сняла с себя кардиган и спрятала его в сумку, оставив эту сумку лежать на траве, а сама прошла вперед, пробираясь сквозь толпы собравшихся учеников к учителям. — Пожалуйста, соберитесь со своими курсами в отдельные группы и найдите своих старост, не стойте вот так…- повторяла Паркер всем, кого видела, громким голосом привлекая к себе внимание. На нее оборачивались и к ней прислушивались, особенно младшие курсы, которые обычно строили из себя самых гордых и крутых аристократов, но при виде того, что случилось, стояли молча рядом друг с другом, не отходя от знакомых ни на шаг. — Сейчас производится эвакуация, мистер…- привлек Паркер голос преподавателя, который остановился рядом с ней, обернувшись на Лэтчерсона, который чуть не впечатался ему в спину, угрожающе тыкая в него пальцем. — Лэтчерсон, — не совсем любезно представился парень, которого Паркер внешне всегда сравнивала со змеей за его необычный разрез глаз и вытянутое острое лицо, которое обрамляли темные прямые волосы. — Мистер Лэтчерсон, в здании производится эвакуация через два выхода поочередно, чтобы никто не пострадал от давки, поэтому имейте терпения, все ученики постепенно покидают здание… — Это здание сейчас сгорит дотла! — Лэтч, успокойся! — прикрикнула на него Паркер, на которую учитель посмотрел с одобрительным интересом. Лэтчерсон тоже покосился на рыжую старосту, сузив глаза и презрительно дернув губой. — Не указывай мне, там вообще-то и половина твоего курса еще торчит, — кинул он ей, развернувшись и быстрым шагом пройдя к своему курсу, что стоял левее всех, у самого озера. Паркер проводила его не совсем мрачным взглядом, потому что забыла хоть какую-то эмоцию вложить в этот взгляд. Она прислонился руку ко лбу, зарывшись пальцами в волосах, и глубоко вздохнула, бегая глазами по лицам и ища знакомых, потому что она понимала, что ей нужно было собрать вместе свой курс. Только вот здесь было столько народу, что никто не узнавался, а все лица слились воедино, как и голоса, которые начинали сводить ее с ума. Было слышно, как огонь разрушает здание, как происходят какие-то новые вспышки, непонятно почему и как, а дым стал заполонять все пространство вокруг, отчего все не сразу видели, кто и с какого выхода выбирается из здания. Глаза Паркер зацепились за длинную фигуру Лори Хэйла, который, накинув пиджак на свои плечи и прижимая руку к лицу, чтобы не надышаться дымом, вместе с преподавателем по музыке и еще десятью парнями быстрым шагом шел прямо в ее сторону, видимо, только недавно покинув здание. Она побежала ему навстречу, хватая его за предплечье и уводя в сторону, заглядывая в лицо, потому что подумала, что он что-то себе повредил, раз так прижимал к нему руки. Но с Лори все было в порядке, он даже облегченно выдохнул, увидев старосту, потому что первым делом, выбравшись из здания, он пытался найти кого-то со своего курса, кроме тех, с кем он и так занимался в классе. — Паркер… — Лори, почему эвакуировались только вы? Где остальные? — быстро спросила Паркер, глядя в растерянные глаза Лори, который будто пытался собраться с мыслями. — Нам удалось выбраться первыми, прямо после фехтовальщиков, потому что наши классы находятся на первом этаже… — Точно, — цокнула Паркер, снова глянув на фехтовальщиков, которые группкой сидели на траве и обсуждали случившееся. — Но огонь шел от первого этажа, он случился где-то рядом, — Лори развернул Паркер и пальцем указал в левую часть здания, — тот выход уже заблокирован, на улицу через него не выйти. — Никто не пострадал? — быстро уточнила Паркер, переваривая в голове информацию о том, что те, кто еще был в здании, лишились одного из выходов на улицу. А Лори, который уже устал повторять это всем преподавателям, встречавшим его, только вздохнул, покачав головой. — С первого этажа все целы. Со второго у некоторых шестикурсников, которые были на паре рисования, есть ушиби и царапины, и только у одного отравление дымом…, но с ним, вроде, все в порядке уже, — проговорил неуверенно Лори, обернувшись, будто ища взглядом этого шестикурсника.- Господи, я в шоке, оповещение сработало вместе с огнем, а он вспыхнул так быстро, что полздания захватил за это короткое время… — Это еще что, — сказал подошедший к ним Брендон Смайт, которого Лори предпочел бы вообще оставить в здании, невзирая на то что он, вообще-то, был добрым и приличным сам по себе. Просто Смайт его будет бесить еще очень долго. Если бы он остался в здании, процесс ненависти Лори можно было даже ускорить. — Проблема в том, что крыша начала рушиться. — Крыша…ч-что? — громко выдала Паркер, взглянув на смазливого Брендона, который усмехнулся и рукой указал на крышу, положив другую руку Паркер на плечо. — Она рушится из-за огня. Там же деревянные балки и металл, который плавится. Ясное дело, что камень огонь не тронет. Но это сработало бы с этими двумя корпусами, а не с этим. — Здание может полностью рухнуть…- проговорила Паркер, быстро разворачиваясь и снова ныряя в толпу, чтобы пробраться к учителям и Флаймеру, волосы которого только что будто мелькнули у нее перед глазами. Ей нужно было срочно собрать свой курс, поэтому знакомым со своей и параллельной группы она говорила отойти к фехтовальщикам, среди которых она видела Дэверли Дэйна. — Паркер! — ее за руку схватил Кравитц, остановив и бегая глазами вовсе не по ней, а по толпе, поднимаясь даже на цыпочки и с обеспокоенным лицом осматривая абсолютно каждого, кто здесь присутствовал.- Ты не видел Хэйла? Он вышел из здания? — Да, конечно, он с преподавателем по музыке, — кинула Паркер Вилли, собираясь попросить его помочь ей с параллельной группой своего курса, но Кравитца и след простыл, как только она сказала, что видела Лори. И она не обиделась, потому что прекрасно понимала, что первым бы делом она сама метнулась к фехтовальщикам, среди которых должен был быть Лейтон, не случись с ним того происшествия. — Гонсалез? — Да? — уже рефлекторно отозвалась Паркер, выбравшись из толпы к учителям и услышав голос позади себя. Она его не совсем узнала, это был вовсе не Дэклан, которого она надеялась услышать или увидеть. Голос был женский и глубокий, а ее фамилия прозвучала скорее как приказ остановиться, а не перекличка. Она обернулась, увидев директрису, которая строгим и внимательным взглядом смотрела на девушку, взгляд которой в свою очередь был каким-то мрачным, но будто не знающим, в какую сторону точно смотреть. — Вы знаете, где Гордон Клайер? — Он побежал к охранникам включать вручную общее оповещение. — Отлично, хотя его уже включили, я уверена, — тихо произнесла директриса, а Паркер прошлась быстрым взглядом по ее строгому лицу и поджатым от нервов губам. Она впервые видела ее такой. Она вообще видела ее совсем редко, по каким-то особым случаям, но такой нервной и подавленной никогда. — Что случилось? Почему произошел пожар? — решилась спросить Паркер, а директриса покачала головой, смотря в сторону здания. — Хотела бы я знать…- произнесла директриса, а Паркер не отрывала от нее взгляда, потому что никто из учеников, кроме особо провинившихся, не видел директрису вблизи. Прям вот так близко, как видела ее сейчас Паркер. Все были увлечены пожаром и своими знакомыми, все рассказывали об этом в социальных сетях и получали звонки от родителей, никто не обращал внимания на эту не очень высокую и худую женщину в черном облегающем платье до колен и пиджаке, накинутом на ее худые плечи. Она сквозь очки смотрела на здание, которое наполовину пылало, и все уже сужала глаза, а Паркер понимала, что у нее прекрасная выдержка, ведь все они прекрасно понимали, какие последствия повлечет за собой этот пожар.- Не до этого сейчас, — будто опомнилась директриса, заглянув Паркер в глаза, — соберите свой курс, найдите старост, продолжается эвакуация с первых двух зданий, поэтому нужны организованные группы. — Я поняла, — быстро сказала Паркер, решив больше не терять времени и направившись мимо директрисы к своему курсу, который решил ее послушаться и отойти к фехтовальщикам, уже расспрашивая Дэйна о том, что он видел или слышал. Паркер чувствовала, как нервы внутри оголяются, а ситуация начинает на нее давить. И она не понимала: это было из-за того, что в пожаре мог все-таки кто-то пострадать или из-за того, что Гордон ошарашил ее новостью про ее будущую должность, которая не очень ее радовала, и теперь ей не хотелось брать на себя вообще никакую ответственность? Она вдруг начала думать, что и с этим-то заданием не справится, но потом она просто посмотрела на всех, кто собрался здесь с ее курса, кто был цел и невредим, ведь большинство из них было в это время в общежитиях. А потом она увидела и Вилли с Лори, которые стояли позади всех, у высокого дерева, и обнимались, ни на секунду не отстраняясь друг от друга, и поняла, что все было не так плохо. Этот пожар реально пережить без потерь, ведь эвакуация продолжалась, и из здания вышли практически все ученики. *** Ноа наконец открыл глаза, очнувшись от какой-то прострации, в которую он даже не планировал погружаться, и ему показалось, что он и закрывал глаза надолго. Он будто моргнул слишком медленно, да и на обморок это было не похоже. Возможно, он и отключился на какое-то время, но здание не сгорело до конца, и огонь не пылал прямо у него перед глазами, значит, времени прошло не много. Ноа чувствовал неприятный запах, из-за которого морщился и не мог вдохнуть воздух полной грудью, отчего делал быстрые вздохи, которые были такими громкими, что он слышал их сквозь какой-то шум, что происходил не прямо здесь, где он находился, а где-то дальше, но Ноа слышал его фоном все это время. Ларсен где-то с минуту смотрел пустым взглядом на лестницу, которая стояла во мраке коридора из-за отсутствия искусственного света. Ноа помнил, что освещение на третьем этаже перегорело одновременно, а некоторые лампы даже лопнули от перенапряжения, неизвестно почему. Но некоторые из них продолжали работать, правда, не так, как нужно: они моргали и пускали искры, которые падали на пол и плавили ковры, оставляя на них прожженные отметины, вызывая возможность возникновения нового очага пожара. Ноа покосился на свою руку, чуть сдвинув брови и вспоминая недолго, откуда у него на руке, прямо на костяшках, был ожог, который очень болел и из-за которого Ноа сжимал и разжимал руку, пытаясь избавиться от навязчивой боли. Память восстанавливалась с той же скоростью, с какой к Ноа приходила адекватность и трезвая оценка ситуации, потому что его на эти долгие минуты просто выбило из жизни, и теперь он лежал здесь, посреди коридора у стены, хотя недавно паниковал и сломя голову бежал к выходу. Он вспомнил, что на руку попала одна из искр от лампы, что висела в коридоре на втором этаже. Он даже вскрикнул тогда, и это его затормозило ненадолго. Ноа громко вздохнул, как только попытался пошевелиться, и издал больной и задушенный стон, поморщившись, потому что нога по-прежнему болела, только теперь этой боли было больше, и Ноа понять не мог почему. Спустя несколько минут, когда до него дошла серьезность всей ситуации и вообще все то, что произошло, его глаза расширились, а сердце забилось быстрее, разгоняя кровь по венам и заставляя его д. у.м.а.т.ь, а не просто лежать вот так и ждать, пока огонь дойдет и до этого крыла. Ноа упрел ладони в пол и медленно приподнял верхний корпус тела, поднимая голову и глядя по сторонам, на пустынный коридор, в котором н.и.к.о.г.о. не было. Справа, возле лестницы, он видел темный проход к главному холлу, через который можно было выйти на улицу, он понимал, что ему нужно было туда, и он бежал до этого именно туда. Но ситуация осложнялась тем, что Ноа не мог пошевелиться без ноющей боли, которая явно была сильнее, чем раньше. Он медленно перевернулся на спину, приподнимаясь на одном локте, а второй рукой убирал со свой ноги большую упавшую лампу, тут же прошипев себе что-то нечленораздельное под нос, потому что она, упав на ногу, не только обожгла ее, но и придавила под свои весом, и теперь на ноге был ушиб, который по боли был терпимым, но все было не так просто. Вторую ногу Ноа вообще подвернул, и шевелить лодыжкой было практически невозможно, отчего Ларсен все еще думал, что, возможно, сломал ногу. Ему нужно было подняться и бежать к выходу, но он не мог этого сделать без посторонней помощи один, потому что рядом не было опоры и хоть кого-то, кто мог ему помочь. Одна нога ныла, разнося эту боль от голени к ляжке и бедру, а второй он вообще боялся пошевелить, чтобы не усугубить ситуацию. И вот тут ему стало неповторимо страшно, из-за чего его дыхание участилось, а глубоко он дышать уже физически не мог, воздух был пусть и не совсем, но все же отравлен дымом, поэтому его преследовало ощущение, что воздуха явно не хватает, и он начинает задыхаться. Это было в первую очередь из-за снова захлестнувшей его паники, но Ноа трудно было собраться и придумать что-нибудь, когда все его мысли были заняты тем, что в здании бушевал пожар, который рано или поздно дойдет до этого коридора. Это началось минут за двадцать до конца пары. Пожарная сигнализация ошарашила абсолютно всех, даже учителя по латыни, которая ненадолго замерла, смотря прямо на колонку, что висела в классе и громко оповещала, что всем нужно было срочно покинуть здание. Ученики даже сначала не придали этому значения, подумав, что тревога была учебная, только вот раньше их всегда предупреждали об этом. Сейчас же никакого предупреждения не было, а при взгляде на учителя становилось не по себе, потому что даже она не была в курсе какой-то учебной тревоги. Оживление в коридоре напрягло всех еще больше, в классе поднялась какая-то суматоха, но никто из богатеньких аристократов не выдал ни единым мускулом на лице, что их вся ситуация даже напугала. Особенно когда учительница объявила об эвакуации и вывела всех в коридор, приказывая идти всем вместе и никому не бежать вперед. Вперед никто не побежал, но Ноа от класса благополучно отстал, потому что увидел в одном из окон, как откуда-то стремительно валит дым, и это его так поразило, что он подошел к этому окну и прислонился к нему всем телом, вставая на цыпочки и выглядывая так, чтобы понять, где именно был пожар. Ноа до последнего думал, что пожар был вообще на улице, вдруг, кто-то не потушил сигарету, бросив ее в траву или у деревьев, но увидев, что дым шел прямо из окон этого же здания, Ларсен отпрянул от окна, подавившись воздухом и в шоке посмотрев по сторонам, а рядом не было уже никого. Он и сам не понял, когда весь класс успел уйти, и в силу того что это были дополнительные занятия, людей было не так уж и много, и все остальные, которые не зевали и не смотрели по сторонам, должны были спуститься вниз и выйти из здания, как требовала того тревога. Ноа впервые почувствовал, что находился в реально опасной ситуации, и ему стало страшно настолько, что это перекрывало его страх перед бандой Теренса какое-то время назад. Здание горело неизвестно почему, но Ноа примерно представлял, где был огонь, и самым страшным было то, что, по его меркам, пожар случился в левом крыле, где был один из выходов на улицу. Эвакуационных выходов. Было несколько способов спуститься к холлу и главному выходу. Один из них — побежать прямо по коридору, и так как здание было круговым по форме, Ноа настиг бы главную лестницу на где-то на середине. Не зная, насколько было безопасным это решение, он побежал по коридору, все еще надеясь встретить кого-то по пути, но, не добежав до середины, он остановился как вкопанный, прижав к лицу руку, потому в легкие внезапно попало столько дыма, что он закашлялся и согнулся пополам, сужая глаза, которые заслезились. Эта часть коридора просто утопала в дыме, и был слышен такой шум, будто что-то где-то рушилось или падало. Ноа в панике побежал обратно, поняв, что огонь отрезал ему путь к главной лестнице, а значит, придется спускаться по запасной, которая его вообще пугала, потому что была не такой большой и просторной, и он думал, что если дым дошел и дотуда, то там было легко задохнуться. Он бежал так быстро, что дыхание сбилось, и не сбавил темп даже тогда, когда прибежал к лестнице, которая была удалена от огня, и дышать здесь было намного легче. Ноа только ловил ртом воздух, в панике убирая волосы с лица и, вцепившись рукой в перила, быстро спускался на второй этаж, откуда он еще раз выглянул из окна, в шоке не поверив, что огонь распространяется так быстро, потому что дыма стало больше, и он был… ближе. Ларсен выругался тогда и судорожно вздохнул, отойдя от окна и снова побежав по коридору ко второй лестнице, которая вела на первый этаж. Ноа остановился только тогда, когда услышал такой громкий хлопок, что зажмурился и прижался к стене как-то машинально, думая, что сейчас под ним пол содрогнется и он будет погребен здесь заживо. Этот хлопок повлек за собой еще несколько таких же, только потише, а, когда все смолкло, Ноа боялся и шагу сделать, не уверенный в том, было ли вообще безопасно здесь ходить. Все здание показалось ему внезапно таким хрупким, что он даже отошел от стены, потому что думал, что она может разрушиться. Только он не успел отойти на достаточное расстояние, потому что в этот момент вспыхнула одна из многочисленных моргающих ламп, которые весели на стенах, и несколько искр попали ему на руку, которую моментально обожгло. Он прекрасно видел, как эти искры касались ковра, который начинал вспыхивать в некоторых местах, если искры не просто прожигали его насквозь, но и вызывали огонь. Этот огонь напугал Ноа еще больше, и он рванул с места со всех ног, повторяя себе, что ему нужно выбраться из здания любым способом. Он выбежал в коридор первого этажа, и шум бушевавшего огня и разрушения здания, а еще и громких хлопков стал намного громче, из-за чего Ноа понял, что стоило ему выбежать в холл, и он поймет, сможет ли он выбраться отсюда живым или нет. Только вот до холла он не добежал: когда он бежал ко второй лестнице, рядом с которой был проход в главный холл, его нога запнулась о ковер, и он упал, только и успев что выставить руки вперед, чтобы не повредить ударом голову. И в этот же момент он будто отключился ненадолго, не понятно отчего. То ли из-за боли в ноге, то ли из-за шока и паники, то ли из-за того, что дыма в коридоре было много и это могло вызвать отравление. Пусть даже Ноа и понимал, что, если бы все было настолько плохо, он бы уже не очнулся, но ведь дышать он по-прежнему мог, только от этого легче не становилось, ведь он не мог подняться на ноги. — Эй! Здесь есть кто-нибудь?! — в панике крикнул Ноа, услышав свое эхо, понимая, что он, похоже, остался здесь совсем один, и ему стало так обидно, что даже глаза заслезились, потому что перспектива умереть ему не очень нравилась. Он ведь только почувствовал себя счастливым, самым счастливым во всей Раундвью, он не мог умереть тут, в этой самой академии, это ведь было нелепо и неправильно. Он должен был сделать все, чтобы выжить, и он был переполнен этой решимостью несколько минут назад, до того как упал и повредил сразу обе ноги, одной из которых боялся пошевелить. Ноа понимал, что ему нельзя было вот так лежать и ждать, пока он задохнется от дыма или, еще хуже, сгорит заживо. Он небрежно стер рукой слезы и осмотрелся, чтобы хоть что-то придумать, и в итоге решил подползти к стене, чтобы с помощью нее попытаться подняться на ноги. Ноа снова перевернулся на живот и с помощью локтей стал ползти в сторону стены, на которой тоже висли лампы, моргающие и искрящиеся яркими искрами. Прислонившись к стене плечом, Ноа снял с себя пиджак, накинув его на голову, чтобы искры от ламп не попали ему на волосы. Придерживая его одной рукой, второй он держался за стену, попытавшись той ногой, на которой был ушиб и ожог, встать, но вторая нога мешалась настолько, что как бы Ноа ни старался, стерпеть боль, может, и получалось, но рука скользила вниз по стене, и зацепиться ей как за опору было не за что. Ноа в панике пробовал еще и еще, а перед глазами все расплывалось от слез, которые выступали сами собой. Теренс глубоко удивился, когда, пробегая по коридору, в который и бежал до этого сам Ноа, он остановился, заметив справа, у лестницы, какое-то движение и увидев там Ларсена, который в какой-то истерике пытался подняться на ноги. Зеттер даже усмехнулся, увидев это, потому что у неудачника Ларсена все было не как у людей, и если была возможность, что кого-то завалит развалинами здания, которое начало рушиться, то это был бы именно Ноа Ларсен, конечно. Теренс и не планировал останавливаться, потому что находился на первом этаже уже пятнадцать минут, и дышать, как и бежать, ему было крайне тяжело, он буквально чувствовал эту усталость, поднявшуюся температуру тела и воздух, которого становилось все меньше и меньше. Но Ноа вдруг тоже увидел его, посмотрев на него своими красными и большими глазами в каком-то ступоре, оставив на мгновение свои попытки подняться на ноги, с обидой думая, что Теренс решил поиздеваться над ним, что было очень в его стиле. Зеттер, увидев его взгляд, быстро посмотрел в сторону двери, которая вела к холлу, и посмотрел он на нее так мученически и с такой болью и даже ненавистью, что одному этому взгляду можно было смело дать Оскар. У него был соблазн уйти отсюда, ведь выход был так близко, и ему казалось, что еще минута без чистого воздуха, и он отключится. Но что-то пересилило его, и он бегом направился к Ноа, которого даже передернуло, когда он это увидел. — Нет, не трогай меня! — крикнул ему Ларсен, даже выставив руку вперед и вжавшись в стену. Ненависть к этому человеку и страх перед ним всегда выбивали его из колеи, и, когда он его видел, у него начинался приступ паники, ему хотелось убежать или скрыться, исчезнуть прямо в этот момент, лишь бы он его не увидел и тем более не подошел, потому что Ноа было неизвестно, что еще он с ним мог сделать помимо того, что у.ж.е. сделал. Теренс остановился рядом, сузив свои глаза и не обращая внимания на этот истеричный крик Ноа. Он ударил небрежно рукой по его руке и протянул свою, осматривая его ноги и пытаясь понять, в чем дело. — У тебя выбора нет, Ларсен, — осведомил он его, заглянув Ноа в напуганные глаза, которые все еще слезились от боли, обиды и страха. Ноа поверить не мог, что он действительно протягивает ему руку, хотя и опасался, что стоит ему подать руку в ответ, как он, подняв его на ноги, просто швырнет в огонь или с силой толкнет обратно, на пол, чтобы он еще что-нибудь себе сломал. — Хочешь сдохнуть здесь? Если нет, то хватит тупить, — Теренс сам поймал его за руку, крепко сжав запястье, отчего Ноа обдало внутренний током, и он машинально попытался вырвать свою руку из этой хватки. — Ты и так меня здесь оставишь или сделаешь что похуже, — так же громко выдал Ноа, вцепившись второй рукой в руку Теренса, которой было ни холодно ни жарко оттого, что Ларсен царапал ногтями его костяшки. — Да за кого ты меня принимаешь, идиот? Стал бы я рисковать и останавливаться, чтобы поиздеваться над тобой, — попытался донести Теренс, который почему-то даже не пожалел, что остановился, потому что он все равно не смог бы выбраться из здания и жить спокойно, зная, что мог помочь кому-то, кто не смог выбраться сам, пусть это и был ненавистный ему Ларсен. Он этого Ларсена все-таки в каком-то смысле знал получше, чем своих друзей.- Какой упрямый, — вздохнув, сказал Зеттер, закашлявшись от нехватки воздуха и нагнувшись к Ноа, обхватив рукой его за плечи, а второй за талию, в темпе, но аккуратно поднимая его на ноги. Ларсен все-таки сдался и обнял Теренса рукой за шею, прижавшись виском к его виску и чувствуя, как его волосы пропахли дымом. Он сдавленно застонал, когда поставил поврежденную ногу на пол, потому что дотрагиваться до пола она могла только своим носком, полностью опустить ногу не получалось.- Что с ногой? — быстро спросил Теренс, глядя на нее и перекидывая одну руку Ноа через свою шею, обхватив рукой его талию и крепко прижав к себе. — Я не знаю, пошевелить не могу… — Придется, — неутешительно сказал Теренс, — вторая как? — Нормально, — отмахнулся Ларсен, тоже закашлявшись, и Зеттер понял, что дело дрянь. — Давай через „не могу“, — совершенно спокойным и не издевающимся тоном сказал ему Теренс, направившись вместе с ним обратно к коридору, и Ноа, стискивая зубы, сильнее сжал рукой его шею, заметив, что идти было не настолько больно, потому что при каждом шаге на ту ногу, которая была, похоже, что вывихнута, Теренс чуть ли не отрывал его от земли, крепко держа за талию. Так крепко, что Ноа был уверен, что от его ладони и пальцев останутся синяки. Дойдя в быстром темпе до двери, Теренс попросил Ноа прислониться к стене, аккуратно отстранив его от себя, а сам снял с себя пиджак, накинув его точно так же, как и Ларсен, на голову, просунув в рукав руку и выставляя ее перед собой, будто заслоняясь от чего-то. Ноа молча за ним наблюдал, не понимая, для чего это, но это отбило у него желание снимать с себя пиджак. Он снова закашлялся, чувствуя, что дышать уже было совсем невозможно, а Теренс, снова закинув его руку на свое плечо и обняв его чуть выше талии, сказал: — Задержи дыхание как можно подольше. — Для чего? — не понял, но увидев, как Теренс громко вдохнул в себя воздух, задерживая дыхание, сделала точно так же, вцепившись рукой в плечо Зеттера. Восьмикурсник толкнул рукой дверь, и когда она раскрылась, их обдало волной горячего воздуха, который обжигал и заставлял глаза слезиться, а головы склоняться вниз, чтобы он не коснулся кожи, и который был насквозь пропитан дымом от охватившего первый этаж огня. *** Брис же, когда начался пожар, находился в классе испанского языка, что располагался в левом крыле третьего корпуса. И когда он вместе со всеми выбежал за дверь класса, он остановился, остолбенев и просто не поверив своим глазам. Весь коридор был заполнен дымом, который поднимался сюда не только по лестницам, но и валил столбом с первого этажа, в самой середине здания, которая была сплошной, без этажей и лестниц. Брис вместе с вдохом впустил этот дым в свои легкие и задохнулся на мгновение, отвернувшись к стене и прокашлявшись, сужая глаза и пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь пелену дыма. Поднялась паника. Брис слышал где-то рядом голос учителя, но его перекрывали голоса остальных, а еще и кашель, который слышался отовсюду. Этот дым, заполоняющий весь коридор в этом крыле, напугал всех до чертиков, еще когда он начал просачиваться в класс сквозь дверной проем. Эвакуироваться спокойно и без паники не получалось, потому что ученики слишком испугались за свои жизни, чтобы прекратить панику и попытаться мыслить трезво. Они все побежали в сторону лестницы буквально на ощупь, потому что видеть что-то удавалось только в радиусе двух метров. Кто-то отказывался выходить из класса, и учитель уговаривала их проследовать за ней на выход, потому что она не могла оставить кого-то в классе, пусть даже большинство и вышло из класса. Эти истерики только усугубляли положение, и Брис чувствовал, как его начинает трясти, поэтому он сорвался с места и быстрым шагом пошел в совершенно обратную сторону, в сторону туалетов, куда недавно пошел Мэриел, отпросившись. Брису и так показалось, что он пропадает там слишком долго, и теперь он боялся, что с ним могло что-нибудь случиться. Вдруг автоматические двери туалета заблокировались с пожарной тревогой? Вдруг он надышался дымом и потерял сознание, а об этом так никто и не узнает? Это было странным, но Брис шел так уверенно, будто его совершенно не пугало то, что происходит. Он одной рукой скользил по стене, чтобы не потерять ориентацию в пространстве, а вторую прижимал ко рту и носу, вглядываясь в коридор сосредоточенным взглядом. Брис никак не мог осознать всю опасность момента, несмотря на истерику некоторых одногруппников, у которых была фобия огня или клаустрофобия, несмотря на то что коридор был охвачен дымом, и все побежали к лестницам. Бриса просто переклинило, и если раньше бы он тоже обязательно побежал на выход, думая только о себе, сейчас он понимал, что не мог просто так уйти, не убедившись, что Мэриел в туалете не было. Его даже не волновало, было ли у него на это время. Его организм чувствовал, что происходит что-то очень страшное: его дыхание участилось, пальцы немного подрагивали, а сердце билось в два раза быстрее обычного, даже ноги немного подкашивались, только вот сознание Бриса никак не признавало опасность, он как-то бездумно, но быстро направлялся в сторону туалетов, постепенно чувствуя, что дышать ему становится все тяжелее и тяжелее. „Нужно уходить отсюда“, — раздавался в его голове обеспокоенный голос Мэда, но Брис не обращал внимания, не давая ему себя развернуть. — Я быстро, — заверил он его тихим голосом, но тут что-то пошло не так. Громкий хлопок разнесся эхом по всему коридору, а пол вдруг содрогнулся, отчего Брис резко обернулся и даже вскрикнул. Прямо за ним, метрах в десяти, что-то с грохотом упало, и он, подняв голову вверх, увидел, что каркас крыши рушился, не выдерживая. „Беги!“- громко скомандовал в его голове Мэд, и Брис, даже раскрыв рот от шока, сорвался с места и со всех ног побежал по коридору, зная, что еще немного оставалось до поворота, за которым находились туалеты. Он понимал, что этот путь назад был отрезан, ведь там обрушилась крыша, и она могла загородить проход или же обрушиться еще раз прямо на Бриса, если он не успеет убежать. Он прекрасно знал третий корпус, потому что часто гулял по нему, вдохновляясь его красивой архитектурой, ведь это здание действительно было одним из красивейших и светлых изнутри. Он знал, где располагались все лестницы, знал, как располагались все классы, поэтому он уже в голове пытался построить картинку того, как ему, не возвращаясь назад, спуститься вниз. Брис добежал до поворота, даже не заметив, как начал задыхаться и как дым из светлого стал темным и страшным, таким плотным, что Уэлстрик боялся сделать нужный ему вдох. Уэлстрик, громко кашляя, медленно выглянул из-за стены в проем, где находились туалеты, и тут же отпрянул от стены, даже запнувшись и упав, быстро отползая назад, потому что весь этот коридор пылал в огне, который захватил ковры, шторы и поднимался к крыше, которая не пускала его наружу, и он разрушал ее, плавя метал и сжигая деревянные балки. „Если он там, то он труп, Брис“, — выдал Мэд, пока Брис смотрел неподвижно на этот огонь, заходясь пока что тихой истерикой. Он и сам понимал, что живым оттуда было не выйти, пускай у него и не было подтверждения, что Мэриел не вышел из туалета и не побежал на выход, когда все это началось. Брис даже не видел, были ли двери туалета открыты, или же их заблокировали, потому что огонь охватил все и сплошным водопадом пылал прямо перед Брисом, так и норовя пробраться дальше и сжечь на своем пути в.с.е. И в этот самый момент, когда Брис, поднявшись на ноги — и то не с первого раза — и побежав вперед, рассекая собой весь этот плотный дым, он понял то, что должен был понять еще минут десять назад, когда принял решение бежать сюда, а не на выход: этот пожар может убить. Это не было обычным делом для Бриса, и он никогда не сталкивался с подобным, как и сама Раундвью, в которой никогда не случались такие масштабные пожары. Уэлстрик вообще не представлял, как огонь мог там быстро дойти до третьего этажа, если сам дым изначально валил снизу, с других этажей. И увидев этот огонь своими глазами, он впервые почувствовал себя таким уязвимым и маленьким по сравнению с третьим корпусом, который сейчас казался ему каким-то огромным, огромность которого сужал только огонь. Брис даже не представлял, какие еще этажи были охвачены огнем и было ли так же в правом крыле, или же там было безопасно. Он не представлял, куда именно ему бежать, потому что дым был повсюду, от него кружилась и болела голова, слезились глаза, он забирался в легкие и заставлял Бриса отчаянно кашлять и бежать не так быстро, как он начал. Добежав до середины крыла, он столкнулся с новой проблемой, а именно с той, что там, вдалеке, уже виднелся огонь, который с клубами дыма захватывал весь коридор. Брис понял, что находится в ловушке, и даже отчаянно вскрикнул, забежав в первый попавшийся класс и крепко закрыв дверь, отходя от нее и заходясь настоящей открытой истерикой. По его щекам полились слезы, а руки задрожали еще сильнее, он запустил их в волосы, зажмурившись на мгновение, будто захотел очнуться от страшного сна. Он открыл их только тогда, когда столкнулся бедром с партой, тут же уперев в нее руки и громко вздыхая и даже не пытаясь остановить слезы. Его громкие вздохи раздавались в этом пустом и мрачном кабинете, шторы в котором были задернуты, поэтому даже дневной свет сюда проникал с трудом. А у Бриса перед глазами стоял тот самый огонь и страшный дым, он понимал, что даже если сейчас приедут пожарные, он все равно был в ловушке, и до него они просто не доберутся вовремя, потому что огонь распространится за это время сюда, и он сгорит заживо. — Господи, — вырвалось у Бриса, когда он посмотрел на дверь, заметив, как стремительно проникал в класс дым, который Брис вдыхал с каждым своим вдохом, которые из-за истерики стали совсем неконтролируемые и глубокие, отчего Уэлстрик снова начинал лихорадочно кашлять. Голова по-прежнему кружилась, и он прижал к ней руку, второй схватившись за парту, побоявшись потерять сознание от отравления дымом. „Ты не можешь здесь оставаться. Нужно уходить отсюда“, — сказал ему Мэд, серьезно обеспокоившись его состоянием. Брис буквально опустил руки, а в этом классе он мог запросто задохнуться. — Уходить? Ты же сам видел, что там… везде огонь! Я… не смогу, — кашляя, ответил Брис, почувствовав, что кашель уже становится больным и каким-то лихорадочным. „Не везде, Брис, успокойся, у тебя началась паника. Ты должен успокоиться, слышишь?“ — Успокоиться? Я только полчаса назад… сидел в классе…, а сейчас… я в ловушке из огня, и я погибну… здесь. «Я не дам тебе погибнуть. Послушай меня, я помогу тебе, ты не один, — Мэд пытался успокоить Бриса, потому что он слишком хорошо его знал и понимал, что если он не успокоится, то они точно погибнут, а Мэду было плевать на это „они“, он не мог допустить, чтобы умер Брис. Его Брис, которого он любил больше жизни, потому что у него, в общем-то, не было собственной жизни.- Ты ведь слышишь сирену пожарных? Они уже здесь, и тебе нужно пробраться как можно ниже, чтобы в случае чего они смогли тебя найти». Но Брису казалось, что он не слышит сирену. Он вообще ничего не слышал сейчас, потому что кашлял постоянно и впервые почувствовал, что начинает просто задыхаться, потому что между этим кашлем нельзя было сделать вдох. Он вцепился рукой в свою шею, отчаянно пытаясь дышать. „Дыши, черт возьми! — приказал ему Мэд, который все еще держал себя в руках.- Давай, дыши, Брис. Опустись на пол, там еще не должно быть дыма, и в таком положении проберись к окну и оторви от шторы достаточно ткани, чтобы закрыть нос и рот, а у доски должен стоять кувшин с водой, ты должен намочить тряпку. Дыши, ясно? Давай, — и Брис сделал, как он сказал, опускаясь на колени и пробираясь к окну, прижав подбородок к груди, чтобы легче было дышать, ведь дым действительно еще не дошел до пола. Пока Брис делал все то, что сказал ему Мэд, тот решил продолжить.- Ты совсем немного не дошел до лестницы, и сейчас ты должен попытаться пробраться к ней сквозь дым. Задержишь дыхание и быстро побежишь туда. Если огонь распространяется на всех этажах одинаково и одновременно, то у тебя есть шанс его обогнать, и ты обгонишь его, если выйдешь к главной лестнице или к боковой в правом крыле. Главное — делать это очень быстро, потому что, если я прав, у тебя получится“. Мэд даже не представлял, насколько он в этот самый момент был прав, потому что точно угадал путь распространения огня. Технически пожар начался на первом этаже левого крыла, но слишком быстро охватил второй и третий, дойдя до крыши, и теперь по крыше спускаясь в обратном направлении: с третьего этажа на первый, как бы сделав круг. Брис действительно мог успеть и обогнать его, если он будет достаточно быстр. Брис выслушал Мэда и, смочив небольшую часть ткани в воде, плотно прижал ее к своему лицу, на корточках направляясь к двери. Истерика прошла как-то сама собой, и Брис не знал, что это Мэд помогал ее сдерживать, постепенно проникая в сознание Бриса и завладевая его эмоциями, чтобы они не мешали ему выбраться из здания. „Ты готов? Помни: сразу беги к лестнице сквозь дым, ты и так знаешь, где она находится, — сказал Мэд, когда Брис добрался до двери, подняв руку и положив ее на ее ручку, крепко ее сжав. Брис покивал, громко переведя дыхание. — Давай“. Брис повернул ручку и резким движением открыл дверь класса, которая от такого толчка даже ударилась о стену. Он быстро выпрямился и побежал вперед, крепко прижимая к себе смоченную в воде ткань и судорожно дыша, пока у него была такая возможность. Мэд был прав, дыма в коридоре стало еще больше, и видимость была совсем нулевой, Брис бежал к лестнице на память, визуально помня, где именно она находилась, а она находилась через три класса от того, в котором только что находился Уэлстрик. Поэтому он за несколько секунд преодолел все расстояние и бегом спустился вниз по лестнице, даже не видя ступенек под своими ногами и запнувшись пару раз. „Быстрее, Брис, быстрее“, — повторял ему Мэд, и не просто так. Когда Брис выбежал в коридор второго этажа, огонь уже пробрался намного ближе к лестнице, чем на третьем этаже, и Уэлстрик, не успев даже запаниковать, потому что Мэд контролировал эту панику, быстро побежал вперед, прекрасно зная, что прямо за ним было пламя, и он играл со смертью. „Не оборачивайся“, — предупредил Мэд, и Брис послушался его, только ускоряясь еще больше, отчего ему самому казалось, что он буквально летел, потому что на бег это было уже мало похоже. „Беги к главной лестнице. Ты должен оторваться от огня сейчас, беги так быстро, как только можешь“. Брис бы давно сорвался, если бы Мэд не блокировал его эмоции, которые так и рвались наружу, как и его сорванные вздохи и стоны из-за быстрого бега и недостатка воздуха. Однако Брис уже не чувствовал, что ему было невыносимо жарко и душно, и он понял, что ему удалось оторваться от потока огня, и он был далеко позади, только Мэд все равно запрещал ему останавливаться или сбавлять бег. Уэлстрик уже не обращал внимания ни на дым, ни на сбившееся дыхание, ни на страх от близости с огнем, ни на эти громкие хлопки, которые эхом раздавались по всему помещению, потому что он почувствовал огромное облегчение, когда впереди увидел главную многоярусную лестницу, последний ярус которой спускался к первому этажу. „Беги, беги, беги“, — повторял ему Мэд, и Брис стал быстро спускаться вниз, преодолевая один первый и второй ярус, думая только том, что ему должно хватить дыхалки и воздуха, чтобы выбраться из здания, потому что он обязан был выжить. О.б.я.з.а.н. Но все эти мысли и голос Мэда прервались, когда Брис запнулся на одной ступеньке и потерял равновесие. Он не успел схватиться рукой за перила и полетел вниз, успев сделать испуганный вздох прежде, чем он упал на промежуточный этаж между ярусами лестницы и потерял сознание, со всей силы ударившись головой. И все внезапно замерло, и сердце не выпрыгивало из груди, и он больше не задыхался от нехватки воздуха. Все было тихо.