All I want

Мне показалось, что была зима, Когда тебя не видел я, мой друг. Какой мороз стоял, какая тьма, Какой пустой декабрь царил вокруг! За это время лето протекло И уступило осени права. И осень шла, ступая тяжело, — Оставшаяся на сносях вдова. Казалось мне, что все плоды земли С рождения удел сиротский ждет. Нет в мире лета, если ты вдали. Где нет тебя, и птица не поет. А там, где слышен робкий, жалкий свист, В предчувствии зимы бледнеет лист. Шекспир. 97 сонет.

***

Доминик, конечно же, понимал: время идет, жизнь не дремлет. Декабрь ласково радует последними деньками, скоро Рождество и Новый год. Он планировал отмечать зимние праздники с Ричардом. Запланированное никогда не происходит. Трейси убеждался в этом всю жизнь: желанный День Рождения, первый день учебы, первое домашнее задание, первый торт, первые друзья, первая течка, первая встреча с Истинным, первый секс, первый день в университете, получение диплома, работа его мечты, первый пушистый пациент. В итоге День Рождения он провел в скромном кругу своих родителей и двух друзей с детского сада, в первый же день учебы он опоздал, благодаря невнимательности папы-омеги, из-за чего удостоился недовольства первого учителя, первое домашнее задание далось ему до безумия сложно: он сидел с учебниками и тетрадями до самой ночи, первый торт оказался отвратительно приторным — Доминика рвало еще три дня после употребления сладости. Первыми друзьями оказались хулиганы-вандалы, которых не раз сажали в колонии для несовершеннолетних. Первая течка выдалась до безумия неприятной, во время которой он плакал и бил посуду, благо, родители терпели. Во время первой встречи с Истинным Доминик нагрубил ему, наговорив кучу неприятных слов. И как только Ричард после всего сказанного терпел омегу? Первый секс выдался болезненным, Трейси до боли кусал губы, беззвучно роняя слезы. Первый день в университете был нудным, хотя Доминик планировал чувствовать себя сказочно свободным, познакомиться с множеством приятных людей. Однако студенты были молчаливы и угрюмы. На торжественную церемонию вручения диплома, о которой омега мечтал добрые полгода до окончания учебы, Доминику попасть не удалось. Ричард заболел — Трейси не мог уйти, оставив его, хотя альфа грозился с температурой под сорок заставить Доминика присутствовать. Трейси мечтал работать в престижной клинике с большим наплывом пациентов, в итоге ему досталась хоть и частная клиника, но с минимальным количеством зверушек. Первым пушистым пациентом стал агрессивный кот, которому нужно было сделать полную стерилизацию. Кот исцарапал Доминику лицо и руки, к счастью, все зажило быстро, но Трейси засомневался: действительно ли он хочет иметь дело со злыми животными? В последнее время разглядывать самого себя в зеркале не хотелось. В его жизни разочарований и без того существовало колоссальное количество, приобретение комплексов из-за внешнего вида усугубило бы нынешнее положение. Он едет на автобусе, за окном мелькают места, которые они с Ричардом любили посещать, и сердце неприятно сжимается. До боли в груди ненавистно вспоминать. Доминик бы хотел забыть навсегда, встретить другого прекрасного альфу, пусть и не Истинного, но не Истинные порой лучше тех, кто предназначен самой судьбой. Зияющая дыра в груди требует какого-то бальзама, новых эмоций, благодаря которым можно было б хоть на небольшой промежуток времени забыть о Ричарде Фишере. Доминик знал: до конца справиться с болью не удастся. Она будет преследовать, словно обезумевший родитель горячо любимого сына, отказавшегося от родительской опеки. Будет изводить, будто пламя огня, медленно «пожирающее» плоть. Когда-нибудь он забудет, непременно, но воспоминания, вернувшись, точно бомба разорвут сердце, которое придется собирать по кусочкам, словно тело несчастной жертвы теракта. Доминик вглядывался в лица людей, пытаясь угадать: что же происходит в их жизни? Рядом с ним сидел хрупкий омега семнадцати лет от силы с затуманенным взглядом, полным испуга. От мальчишки слышался ярко выраженный запах, и Трейси понял: у тинэйджера течка. Вдруг Доминик осознал то, что сам он течь должен был еще с прошлой недели. Сие обстоятельство озадачило его, однако Трейси списал задержку на стресс. Аналогичное случается. Ничего серьезного. Доминик вышел на нужной остановке, а подросток боязливо провожал Трейси взглядом, надеясь, что на пустующем месте не расположится альфа. Ветеринарная клиника в последнее время стала его отдушиной. Он, наконец, достиг взаимопонимания с животными, с легкостью находя подход даже к агрессивным котам. Особенно его радовали милейшие в своем роде, кролики, к которым он относился с теплотой в душе. — Доминик, привет! — Владелец клиники, трепетно относящийся к своему «детищу», а посему постоянно находящемуся в клинике, дружелюбно окликнул омегу. — Привет, Роджер. — С некоторой усталостью промолвил Трейси, испытывая неловкость. Он не должен быть в девять утра потрепанным, уж тем более перед начальством. — Кажется, ты в располагающем настроении. — Еще как! — Роджер вновь улыбнулся. — Я сумел увильнуть от налогов, представляешь? Доминик понимающе выдавил вымученную улыбку, в мыслях подмечая: Роджер никогда не молчит о своих грешках. И главная его проблема заключается в том, что он рассказывает даже тем, кому вовсе не стоит. Нет, Доминик, конечно же, ни в коем случае не имел в виду себя — скорее завистливых медбратов. Сегодня Доминика должны были ожидать малое количество пациентов: два хомячка и один двухмесячный котенок, у которого еще не открылись глазки. Работа помогла немного отвлечься. Милые животные, к которым Трейси уж очень прикипел. Они, будто бальзам на душу, заглушали боль. Хозяева пациентов были безумно благодарны, вручая деньги, а вместе с тем шоколадные конфеты, порой алкоголь. Однако Доминик алкоголь не признавал, отдавая бутылки дорогого спиртного своим коллегам. Да, немного нечестно с его стороны, однако вино, коньяк и прочая дрянь годилась только в случаях уж очень сильной депрессией, продолжение которой, по большей вероятности, заключалось в суициде. Но, несмотря на трагедию с Ричардом, Трейси мог держать себя в руках. Сила воли, закаляющаяся в нем с годами, оказала огромную услугу. К концу рабочего дня, Доминику невольно показалось: его тошнит. И тошнит не так, как сие случается после продолжительного рева или употребления колоссального количества воды. Тошнота была навязчивой. Он едва сдерживался в автобусе, мечтая побыстрее вернуться домой. Не очень хотелось позориться перед пассажирами своей несдержанностью. На нужной остановке Трейси резво выбежал. До дома Томаса оставалось совсем немного. Доминик хотел успеть, вкладывая в бег все свои силы. Добежав до дома, Трейси мощно стучал в дверь, мысленно подмечая, что, возможно, друг испугался. Но дверь открылась, Томас стоял в молчании, полный недоумения, а Доминик, спешно бросив «Прости», забежал в дом. Трейси долго рвало. Томас был безумно обеспокоен состоянием друга, но «позеленевший» Доминик отчаянно кричал, что все в порядке. Когда страдалец вышел из уборной, Томас облегченно выдохнул. — Что с тобой такое? — Фейбер поочередно щупал лоб, нос и кисти рук Трейси. — Все в порядке. — Улыбнувшись, ответил Доминик. — Наверное, съел дрянь какую-нибудь на нервной почве. Не принимай всерьез. — Мы не питаемся дрянью. — Скептично подметил блондин. — Тебе определенно стоит посетить врача. — Не хочу, — ответил Доминик отрывисто. — Я не смертельно болен, не нужно вести меня на приемы к докторам из-за всякой ерунды. Со всеми случается, это жизнь. — Как знаешь. — Трейси распознал в голосе друга едва ощутимую обиду. Доминику вдруг захотелось плакать. Никто не понимал его, он не ощущал поддержки, сильного плеча альфы, уверенности в завтрашнем дне. Даже в присутствии Томаса омега чувствовал одиночество, какую-то непреодолимую тоску. Аналогичное происходит, когда Истинные не вместе. Интересно, а что ощущает Ричард? Облегчение, скорее всего. Поиграл с наивным мальчиком, бросив его на растерзание судьбы, убив морально, без чертового ножа или яда. Фишер счастлив с более достойным женихом, превосходящим Трейси, как омеге самому казалось, по всем параметрам. Доминик обладал редкостной внешностью, из-за чего частенько сосредотачивал на себе любопытные оценивающие взгляды прохожих. Короткие волосы пепельного цвета, казавшиеся горсткой серебра, голубые глаза, проникающие в душу, красивые губы правильной формы и аккуратный, чуть курносый носик. Трейси порой ненавидел себя за индивидуальность, мечтая быть среднестатистическим омегой с самой заурядной внешностью. Так бы жилось спокойнее. — Томми, — войдя в гостиную, произнес Доминик виновато. — Я не могу себя контролировать в последнее время. Прости меня. — Все в порядке, — Фейбер снисходительно улыбнулся, — я понимаю. Трейси удивлялся самому себе. Будто бы он вовсе не являлся голубоглазым двадцатрехлетним омегой Домиником Трейси. Он не мог заметить за собой прежних энергичности, резвости. В последнее время ему совсем не хотелось выходить из дома, меланхолия поглотила. Доминик боялся превратиться в увальня. Ему всегда была чужда усидчивость, лишь в местах учебы и работы он изо всех сил сдерживался. В нем кипела жизнь, глаза его светились, а ноги несли куда угодно! Все наши страхи имеют свойство осуществляться. Теперь Доминик не мог поверить в то, что хочет лежать, укутанный в теплое одеяло, читая какой-нибудь бессмысленный детектив. Его жизнь, которая с хрупкостью стабилизировалась, разрушилась. Стала представлять собой острые осколки грязного стекла. А что же делать с острыми осколками? Одно неловкое движение — снова поранишься так, что в конечном итоге будешь истекать кровью. Перестанешь доверять окружающим, боясь уколоться вновь. Люди, которым ты доверяешь, превращают блестящие стекла твоей прекрасной души в жалкие осколки. Механизм существования. Когда Доминик упал в обморок на работе, он понял: пора бы взять отпуск. Роджер с радостью отпустил работника, что безмерно удивило Доминика — коллеги рассказывали ему о том, что выпрашивали у начальника отпуск чуть ли не на коленях стоя. Трейси решил побрести домой пешком. Раньше он частенько гулял, размышляя о всяком. Предрождественское Чикаго должно было создавать некую, свойственную только Америке, атмосферу. Только вот все в этом году было по-другому. Даже участники конкурса «Самая внушительная елка», казалось, не обладали большим количеством энтузиазма. Елки среднего размера, не достойные звания победителя. Доминик с теплотой в сердце вспоминал, как в далеком детстве готовился к Рождеству и, по совместительству, конкурсу с родителями. Тогда в их доме царила радужная атмосфера, старший брат Трейси — альфа Лео, был жив, отец-альфа имел престижную работу с приличным заработком, а на лице папы-омеги еще светилась улыбка. Они отмечали Рождество с родственниками и близкими друзьями. Тогда единственным волнением Доминика было волнение перед открытием долгожданных подарков. Но жизнь перестала быть сказкой. В солнечный летний день не стало Лео. Сбила машина, водитель был пьян. Возместил моральный ущерб родителям. Проще простого. Будто бы не человек умер — игрушка сломалась, не иначе. Папа плакал, не желая никого видеть. Он даже не поддержал хныкающего мальчика, нуждающегося в ласке. Отец-альфа в порывах страшной депрессии перестал посещать работу, за что его, в конце концов, уволили. Папа-омега перестал улыбаться, впал в страшную депрессию, Доминику порой казалось, будто его отец медленно сходит с ума. Трейси рос сам по себе. Он не сразу осознал потерю брата, но когда понял, что, черт возьми, случилось, долго не мог отойти от горя утраты. Лео был светлым человеком. Доминик никогда не узнает, каким бы он был в шестнадцать, двадцать, сорок пять и семьдесят. Не узнает, как выглядит Истинный альфы. Не поплачет на свадьбе единственного брата, не возьмет на руки своего племянника. Трейси частенько думал, как бы сложилась судьба, будь брат живой. Он точно знал, что в этом случае чувствовал бы опору за спиной, сильное альфье плечо. Омега и не заметил, как дошел до дома Томаса. Холодный ветер все усиливался. Лицо покраснело, тонкие пальцы замерзли. Физический холод ничего не значит в сравнении с холодом душевным. Доминику казалось, будто он уже ничего не чувствует. Он старался убедить себя в том, что перегорело. Чувства к Ричарду прекратили свое существование, словно их и не существовало никогда. Так должно было быть. Трейси стучал в дверь монотонно, с некоторой неохотой. Точно не желал возвращаться в дом Томаса. — Привет. — Поздоровался Фейбер. Его лицо отражало некоторое волнение. — Входи уже, холодно на улице. Трейси вообще сомневался в том, что кто-то может о нем волноваться. После того, как Доминик разделся, он снова почувствовал недомогание. В глазах вновь потемнело, Трейси схватился за дверную ручку, боясь упасть. Он старался прийти в себя, но темная пелена все-таки заполонила глаза. Первым, что увидел Доминик, когда пришел в себя — обеспокоенное лицо друга. Томас облегченно улыбнулся, увидев раскрывшиеся глаза Трейси. Если б Доминик был с Ричардом, он волновался бы о втором обмороке за день, но Ричарда нет рядом, поэтому это не имело никакого значения. — Ну что ж это с тобой такое? — Голос Фейбера дрожал. В его руках Трейси заметил кусочек ваты, смоченный нашатырным спиртом. — Тебе стоит посетить врача. Посетить врача? Это последнее, что собирался делать Доминик. Выходить в люди совсем не хотелось, не говоря уже о походах к врачу. — Доминик, — тщательно принюхиваясь, промолвил Томас. Трейси не принял всерьез подобные действия друга, решив, что Фейбер хотел пошутить в качестве ободрения. — Ты пахнешь по-другому. Запах альфы. Ты пахнешь альфой. У тебя кто-то появился? — Ты смеешься надо мной? — Разозлился Трейси. Он думал, будто Фейбер глупо пошутил. Как он может пахнуть альфой, если почти не пересекался с ними сегодня? А если уж пересекался, то в диалоги не вступал совсем. — Разве я похож на одухотворенного омегу, который может пахнуть альфой? Это не смешно, Том. Чертовски не смешно. — Но ты, правда, пахнешь альфой! — Томас вновь стал принюхиваться, а Доминик в мыслях отметил, что это совсем уж нагло — так бессовестно потешаться над разбитым сердцем друга. — Терпкий аромат, не твой природный омежий. Трейси стал принюхиваться к самому себе. Он нюхал рубашку, пытаясь понять, что же изменилось в его аромате. Но он ничего не почувствовал. Не слышал ни терпкого, ни своего природного запахов. — В любом случае, ты должен сходить к врачу. — Поставил перед фактом Томас. — Я не хочу, — раздраженно ответил Доминик. — Лечебница — это последнее место, где я хотел бы оказаться. — Но Ники, — в выражении лица Фейбера было столько возмущения, что Томас даже казался забавным. — Обмороки — это серьезно! И вопрос не в том, хочешь ли ты! Ты все равно пойдешь к врачу! Да и вообще, я тебя не спрашивал. Уведомил просто. Завтра ты встаешь рано и едешь к терапевту. Я разбужу. — Хорошо, — сдался Трейси, — поеду к терапевту. Скажет, может быть, что я болею неизлечимой болезнью и медленно умираю. Единственная будет радость в жизни. — Придурок. — Выругался Томас. На следующий день неугомонный Фейбер все-таки разбудил бедного Доминика, глаза которого еще долгое время не могли раскрыться. Омеге снились мрачные сны, в которых он видел, как Лео сбивает машина с пьяным водителем. От еды Трейси отказался. Его вновь тошнило. Он ненавидел свое никчемное состояние. Томас, вызвав такси и убедившись в том, что Доминик направляется в нужное место, облегченно вздохнул. А Доминику казалось, будто воздуха не хватает. Он не мог дышать равномерно, в ребрах болело. Когда Трейси доехал и оплатил предоставленную услугу, с опаской взглянул на здание больницы. Она не была чем-то примечательной, даже ветеринарная клиника, в которой он работал, казалась красочнее. Белесые стены, абсолютная чистота и запах хлорки. Равнодушные лица врачей, которые ходили быстро, словно по инерции и казались роботами. Доминик не относился к лечебницам и докторам предвзято, просто не мог, ведь и сам являлся врачом, пусть и не людей лечил. Нужный кабинет он не мог найти долго, однако улыбчивый медбрат помог ему в этом. Доминику повезло, ведь очередь состояла из одного лишь человека. Вот бы ему везло так в личной жизни. Трейси терпеливо ожидал, полностью погрузившись в раздумья. Он думал о Ричарде, его, вероятно, красавце-женихе, родителях, веселой студенческой жизни. Но время Доминика пришло, и он, собравшись с духом, открыл дверь. Этот кабинет был до невозможности светел, Трейси даже на секунду зажмурился. Доктор, смуглый омега, о возрасте которого говорят «в самом расцвете лет», дружелюбно улыбнулся. — Присаживайтесь, пожалуйста. — Терапевт указал взглядом на стул. И Доминик сел. — Что Вас беспокоит? — Спросил доктор, глядя Трейси прямо в глаза. — Меня часто тошнит, болит голова. Повышенный аппетит чередуется с полным его отсутствием. Вчера я два раза упал в обморок. Моему другу показалось, будто мой запах изменился. — Трейси неторопливо говорил, а омега внимательно слушал. — Я умираю? — Странно. — Врач на секунду задумался. — Что насчет зрения? Зрение в порядке? Ухудшение зрения не наблюдали? — Нет, — ответил Доминик, проанализировав заданные вопросы. — Я отлично вижу. — Синяки на теле? Повышение температуры? Резкое ухудшение памяти? — Терапевт был озадачен. — Синяков на теле нет, температура не повышалась, моя память в норме. — С неохотой сказал Трейси. Как же он не любил всех этих допросов! — Замечаете повышенную утомляемость, апатию, может быть? — Задал очередной вопрос омега. — Да. — Ответил Доминик, и ему захотелось сказать, что термином «апатия» не опишешь всего того, что он чувствует. — Я выпишу Вам направление на сдачу анализов, в числе которых анализ крови на онкомаркеры. Не волнуйтесь, это всего лишь страховка, большинство часто встречающихся признаков у Вас отсутствуют. Еще настоятельно рекомендую посетить гинеколога. Я очень сомневаюсь, но изменение запаха в совокупности с названными недомоганиями могут быть признаками тяжелой беременности. — Доктор говорил спокойно и размеренно, вместе с тем что-то записывая. — Ладно. — Ответил Доминик, думая о том, что хорошо было б, если рак действительно присутствовал бы в его организме. — Спасибо. Терапевт вручил несколько бумаг Трейси и, попрощавшись, спешно вышел из кабинета, Доминик последовал его примеру. Следующие пять дней омега провел в больницах. Сдача всевозможных анализов, посещение онкологов, магнито-резонансная томография головного мозга. Доминик бы не занимался сей, как ему казалось, бессмыслицей, не будь рядом настырного Томаса, стоявшего на своем. Все анализы были в норме, с томографией — полный порядок, онкологи подтверждали: Доминик не болен раком. Оставался единственный кабинет, который Трейси еще не посетил. Омега, конечно, заведомо знал, что вовсе не беремен. Скорее всего, он умирает, болея серьезной болезнью. В мире великое множество страшных недугов, помимо рака, а беременность обычно не сопровождается обмороками. В кабинете гинеколога было шумно. Доминик, ожидая своей очереди, слышал, как болтливый омега трещал по телефону. Ждать пришлось мучительно долго. Омеги, ожидающие своей очереди вместе с Трейси, корча недовольные гримасы, гладили свои животы и ворчали. Аксель Фабре, талантливый врач, гинеколог от бога и просто приятный человек, был известен во всем Чикаго. Он боролся с самыми запущенными случаями бесплодия, выходя «победителем» из ситуаций. Работает он бескорыстно, лишь лелея мечту помочь всем омегам на свете. — Боже мой! — Воскликнул светловолосый Аксель. — Да от тебя несет альфьей вонью без метки! Ты еще смеешь сомневаться, беремен ли! У меня такое ощущение, будто у тебя пять альф в утробе! С ума сойти, работаю семь лет, никогда не сталкивался с подобным. — Это какая-то ошибка, — растерянно лепетал Доминик, — может, стоит проверить? — Все вы одинаковые, омеги беременные. Не верите бесподобному чутью Акселя Фабре! Ну что ж, если тебя это утешит, лезь на кресло. Удостоверимся в беременности твоей. — Надменно говорил гинеколог. Но Доминик не верил. Не верил до тех самых пор, пока врач не подтвердил свои предположения. — А я говорил, — Аксель самодовольно улыбался, снимая перчатки. — Фабре никогда не ошибается. Приходи завтра, мой друг. Я выпишу тебе необходимые витамины, взвесишься. — Нет, — Трейси ответил резко и холодно, — я не собираюсь рожать этого ребенка.