Гейская феечка

– Кто-нибудь хочет прогуляться? – спрашивает Сокджин, заходя в комнату, где Чонгук, Чимин и Тэхён находятся в самом разгаре борьбы за приставку. – Не-а, – довольно тянет Тэхён, поднимая вверх руку с джойстиком. – Я победитель! – Как же, – почти обиженно фыркает Чимин, выворачиваясь из общей кучи малы – ему второй джойстик не достался. – Ты просто спрятал его за спиной! – Именно поэтому и победитель, – Тэхён смеется и толкает плечом такого же довольного Чонгука. Чимин показывает им язык, поднимается и переводит взгляд на терпеливо ждущего Сокджина. – А что случилось-то, хён? – Эти придурки в студии недавно написали, что остаются там ночевать и попросили привезти им еды, – Сокджин коротко кашляет. – Я простыл, поэтому не могу сам. Съездишь? «Почему нет?» – спрашивает Чимин сам у себя и кивает – все равно в ближайшие несколько часов джойстика ему не видать. – Спасибо, Чимини. – Сокджин улыбается, треплет его по волосам и Чимин думает, что он делает это совсем иначе, чем Юнги – не так… мягко? Хотя уж чего-чего, а мягкости «мамочке Джину» порой не занимать. Выслушав все наставления и сунув в карман наушники, Чимин сует ноги в старые кроссовки и выходит из дома. Уже темнеет, но он все равно надвигает на голову капюшон толстовки, потому что… ну, всякое может случиться, а лишнее внимание ему точно сейчас не нужно. До любимого всеми в группе ресторанчика он добирается без происшествий и, следуя наставлениям Сокджина, берет еду на вынос; телефон коротко вибрирует как раз в тот момент, когда он сгребает в кошелек сдачу, попутно кланяясь аджумме за стойкой. «Если что, мы с Хоуп-хёном вышли пока» – пишет Намджун. И следом приходит короткое: «но Шуга в студии». Чимин смотрит на экран до тех пор, пока тот не гаснет, а потом, словно опомнившись, прячет телефон в карман, понимая, что надо бы поторопиться. Дорогу до студии он не запоминает и осознает, что пришел, только едва не уткнувшись носом в дверь. Торопливо стащив с головы капюшон, он зачем-то стучит, перед тем, как зайти внутрь – и тут же останавливается на пороге, словно с размаху налетев на невидимую стену. – Привет, – вполголоса говорит Донхёк, отрываясь от перебора стопки бумажек в своих руках. Именно он – тот самый последний во всем мире человек, которого Чимин хочет видеть здесь и сейчас, особенно когда голова спящего Юнги лежит на донхёковых коленях, и смотрится это, словно сцена из наивной розовой мелодрамы. Наверное, именно поэтому Чимин чувствует себя исключительно паршиво, не зная, чего ему сейчас хочется больше – сгрести Донхёка за шиворот и выкинуть куда-нибудь в окно, или же с чувством приложиться лбом о столешницу. – Привет? – повторяет Донхёк уже вопросительно, и Чимин осознает, что уже долго молча пялится на него, не двигаясь с места. – Привет, – хрипло отзывается он, проходя внутрь и водружая шуршащий пакет на одно из кресел у стола. – Я тут… принёс. – Отлично, а то мы все и даже этот, – Донхёк кивает вниз, – сидим голодные уже пару часов как… Юнги, словно понимая, что говорят о нём, на мгновение приоткрывает сонные глаза, обводит взглядом комнату, останавливаясь на Чимине, коротко улыбается ему и снова засыпает. Чимин ловит себя на том, что по-глупому улыбается в ответ, но взгляд Донхёка – любопытный и будто бы насмешливый – эту улыбку стирает моментально. – Что? Донхёк не успевает ответить – Юнги на его коленях дергается во сне и что-то беспокойно бормочет. Донхёк осторожно гладит его по голове, дожидаясь, пока бормотание утихнёт, а сам Юнги успокоится, а потом поднимает голову, глядя Чимину прямо в глаза. – Эй, парень, – зовёт он. – Тебе это не нравится? Тогда сделай уже что-нибудь, пора. – Не понимаю, о чем ты, хён. Я пошел, скажи Хоупи-хёну и Намджуни-хёну, что я заходил. Ответа Чимин не дожидается, вылетает в коридор так, будто за ним гонятся, и быстро-быстро спускается по лестнице, пытаясь не думать о том, что таким Донхёка, – который обычно двадцать пять часов в сутки дурашливый Супримбой, – не видел никогда. «Тогда сделай уже что-нибудь, пора» Что Донхёк имел в виду? Он вообще не должен говорить что-то такое, они же с Юнги вместе! Или нет? Чимин не понимает ровным счетом ничего. Чимину очень нужно с кем-нибудь поговорить. Он не думает, куда идёт, и даже не смотрит на сигнал светофора перед переходом, когда перебегает дорогу. В наушниках громкая музыка, а в голове текст песни вперемешку с глупыми какими-то мыслями − их так много, что Чимин не может сконцентрироваться на чём-то конкретном − и осознание, что Донхёк, который для всех надежный хён и хороший друг, вызывает у него только глухое и кажущееся беспочвенным раздражение. Чимин понимает, что это странно, но его отношение к Донхёку отчего-то становится всё более предвзятым. И дело совершенно не в Юнги, который у Донхёка проводит больше времени, чем в общежитии, который разрешает себя гладить по волосам, хотя раньше к любым прикосновениям относился весьма напряженно, который лежит головой на донхёковых коленях и впускает того в своё личное пространство так легко, как даже его, Чимина, никогда не пускал. Дело совсем не в этом. Чимин снова думает, что ему нужно поговорить с кем-нибудь, чтобы разобраться в ситуации, но кто поймёт его, если даже он сам не в силах? В мыслях снова всплывает Юнги, который сегодня снова не придёт ночевать домой, и Чимин уверен, что дело не только в работе. Он не понимает, как добирается до общежития − специально старается поворачивать только направо, чтобы посмотреть, куда его в конечном итоге приведут ноги − но всё равно обнаруживает себя перед самым входом, когда на улице уже совсем темно, а в телефоне в углу экрана отображается с десяток пропущенных вызовов от Сокджина. Ключ в замке проворачивается почти неслышно, а свет горит только на кухне, и Чимин чувствует себя непослушным ребёнком, который приходит домой позже обозначенного родителями времени, но старается это скрыть. Вместо ожидаемого Сокджина ему навстречу выходит Тэхён, осматривает с ног до головы, вдумчиво жуя бутерброд, а затем машет рукой, зовя за собой на кухню. − Ты где так долго шатался? Сокджин-хён хотел всех на уши поднять уже и рвануться тебя искать, но я сказал ему, что ты предупредил меня, что задерживаешься. − Зачем? − Чимин прикрывает за собой дверь на кухню, но всё равно почему-то говорит полушёпотом. Тэхён заглядывает в холодильник и делает еще два бутерброда, протягивает Чимину один и поднимает взгляд к потолку. − Ну ты же в студию к ребятам ходил. − И что? Чимин на самом деле не понимает. Не понимает и надеется на то, что Тэхён в действительности ничего не понимает тоже. − И то. Там же Юнги-хён сейчас. − И?.. − Чимин. Юнги-хён. Мин Юнги, от которого ты в последнее время шарахаешься, будто он тебя съесть хочет. Идиота из меня не делай, ладно? Чимин усмехается, неловко ероша волосы на макушке, забирается на табурет с ногами и притягивает колени к себе ближе. − Они работают там. − И поэтому наш Пак Чимини вернулся домой за полночь и с таким лицом, будто по дороге домой пару лимонов съел. Чимин прикусывает кончик языка и сдерживает в себе желание попробовать всё объяснить Тэхёну, потому что атмосфера к откровениям не располагает, а Тэхён и так, кажется, знает больше, чем нужно. − Тэхён, почему ты тогда меня не остановил? − голос Чимина звучит непривычно грустно, а Тэхён, выныривая из своего внутреннего космоса, действительно понимает абсолютно всё − откуда только такой наблюдательный взялся. − А откуда мне было знать, что ты с разговорами полезешь? − Тогда зачем ты мне это сказал? − Ну если ты не замечал совсем, то кто-то должен был, разве нет? Чимин вздыхает и трет глаза − к чувству потерянности и раздражения постепенно прибавляется ещё и головная боль, а диалог, состоящий из одних вопросов, совершенно точно ни к чему не приведет. Отвечать Тэхёну он не хочет − только прибавится очередное количество вопросов, которые совсем не нужны сейчас. А тот цокает языком и снова переводит взгляд на Чимина. − Я же не знал, что ты потом будешь жалеть. − А я разве жалею? − Чимин спрашивает больше у себя, чем у Тэхёна. − Тебе виднее. Но если тебе станет от этого легче, то сейчас твой Юнги-хён на тебя почти не смотрит. Тэхён опускает на плечо Чимина ладонь, слегка сжимает на рубашке пальцы и уходит в комнату, дожёвывая свой бутерброд. Чимин закусывает губу, притягивает колени к себе ещё ближе, опускает на них подбородок и думает, что жесты Тэхёна иногда такие же непонятные, как и его взгляды, но даже во всём этом разобраться в разы проще, чем в собственных настроениях и их причине. Сказанное им прокручивается в голове снова и снова, и Чимин слишком устал, чтобы думать об этом, но остановиться всё равно выходит, потому что слова «твой» и «не смотрит» никак не могут выстроиться в логическую цепочку, доступную для понимания и принятия. Чимин думает, что если «твой», то должен и смотреть, и быть всё время рядом, должен делиться чем-то ценным, не переживать трудности в одиночку и не давать это делать и Чимину тоже. А Юнги, который почти всем им хён, никогда только его хёном не был. Чимин шумно выдыхает и легко мотает головой в разные стороны. Если слова Тэхёна должны были сделать ему легче, то он, наверное, просто ошибся в нужных. «Твой Юнги-хён на тебя почти не смотрит» Чимин резко вскидывает голову, цепляясь за это «почти», как за спасательный круг, и тянется к лежащему на столе мобильнику. В его телефоне много фотографий: городские пейзажи, селки из тренировочного зала, много совместных снимков с Тэхёном и Чонгуком, смазанных лиц и неудавшихся кадров, которые так и остаются в папке с остальными напоминанием о чём-то веселом и радостном. Чимин обещает себе в тысячный раз не думать о том, что тогда сказал Тэхён, и о словах и поведении Юнги не думать тоже, когда открывает самую первую папку и начинает методично пролистывать изображения. Он действительно не думает, потому что это совсем, совсем лишнее, но знает, что хочет увидеть хотя бы на нескольких фотографиях, хоть это и странно − выискивать подтверждение тому, что уже известно. Чимин глухо усмехается, когда заканчивается первая папка, и ерошит волосы на затылке. Идея высматривать Юнги на случайных кадрах уже не кажется ему такой хорошей. Он очень хочет надеяться, что Тэхён ошибся не только в нужных словах, но и во взглядах Юнги, которых Чимин никогда напрямую на себе не ловил. Палец зависает над экраном, а потом дотрагивается до превью одной из фотографий, и Чимин безучастно скользит по ней взглядом, затем начинает листать снова, но едва не роняет телефон из рук, когда понимает, что кажется, всё же нашёл то, что искал. Он ведет кончиком указательного пальца по экрану слева направо, медленно возвращая предыдущее изображение. С дисплея улыбаются Хосок, Тэхён и сам Чимин, который показывает в камеру большой палец, а на заднем плане в самом углу фотографии − половинка лица Юнги, который будто на снимок попасть не рассчитывает, но почему-то улыбается тоже. Чимин рассматривает фотографию до тех пор, пока подсветка не гаснет, а он не понимает, что глупо улыбается сам. Если есть одна, то должны быть ещё − одного снимка Чимину становится мало. Юнги, смотрящий в его сторону, на одной из селок из тренировочного зала. Юнги, тянущий Чимину шоколадку в тот момент, когда тот его снимает. Неудавшаяся совместная фотография, превратившаяся в целую серию, потому что Юнги косится на Чимина, начинает смеяться, а потом уже они смеются оба, и на последнем кадре Юнги тянется взъерошить ему волосы. Даже на одной из совместных фотографий с Чонгуком Чимин видит рядом со своей головой руку Юнги, тянущуюся поставить ему рожки. Чимин не знает, что именно хочет для себя понять, а по снимкам ничего нельзя сказать точно, они скорее наводят на мысли, чем объясняют. Но когда он крадётся в спальню за телефоном Хосока, понимает, что просто не готов признать, что хочет ещё фотографий Юнги, фотографий с Юнги, фотографий, где он на него смотрит. Хосок спит крепко, но Чимин все равно боится его потревожить, когда осторожно вытягивает из-под его подушки телефон, выключает музыку и отсоединяет наушники. Хосок что-то бормочет во сне, тянется и переворачивается на другой бок, накрываясь одеялом почти с головой, а Чимин начинает дышать только тогда, когда запирается в ванной, прижимая телефон к груди. Хосок доверчивый и открытый, но Чимин все равно боится наткнуться на пароль при включении телефона, когда нажимает кнопку на боковой панели. К счастью, блокировка охотно снимается и без него. Чимин втайне рад, что не такой наглый и любопытный, как тот же Чонгук, который вместо поиска нужного перерыл бы еще весь архив сообщений и журнал вызовов. Фотогалерея Хосока через пять минут просмотра вызывает либо раздражение, либо желание скопировать половину себе, потому что задолго до прихода Чимина в агентство здесь было весело и не так напряжённо, судя по количеству снимков, но здесь так же был и Донхёк. Телефон в руках коротко вибрирует и высвечивает уведомление о низком уровне заряда батареи, и Чимин боится, что не успеет найти то, что ищет. Почему он полез за этим абстрактным даже для самого себя чем-то именно в телефон Хосока − вопрос на миллион вон, но когда на экране отображается смазанный и засвеченный салон их фургона, Чимин понимает, что интуиция его не подвела и в этот раз, и лезет в карман за собственным телефоном, чтобы успеть передать файл. Когда он наконец забирается под одеяло и выдыхает расслабленно, ему почти наплевать, что он поступает неправильно и берёт чужие вещи, потому что для него это было почти вопросом жизни и смерти. Чимин засыпает с надеждой на то, что Тэхёну не придёт в голову взять его телефон − объяснить, почему Юнги выглядит умиротворённым и, кажется, счастливым, когда Чимин спит, устроив голову у него на плече, будет проще, чем то, почему эта фотография оказывается выбранной в качестве заставки. Чимин чувствует себя неловко, когда пишет с утра по сообщению преподавателю и менеджеру, а затем упорно притворяется спящим и прогуливает занятие по вокалу, а затем ещё и привычные уже два часа японского, ссылаясь на то, что приболел и у него сел голос. Враньё всё ещё не является его коньком − тот же Юнги раскусил бы его в два счёта − но Юнги не ночует в общежитии третий день, а Намджун с утра слишком сонный, первые полтора часа после подъема существует на автомате и способен поверить в любую чушь, если преподнести её с убедительным видом. Намджун советует отлежаться денёк дома, обещает всё уладить и даже накрывает Чимина вторым одеялом, которое стаскивает со своей кровати. Тэхён, который обычно просыпается на полчаса позже, в такую наглую ложь не верит, но собирается и уходит молча, с минуту посверлив взглядом макушку Чимина, выглядывающую из-под двух одеял. С голосом Чимина всё в порядке, чего нельзя сказать о мыслях, и Чимин не считает, что тишина ему как-то поможет, просто продолжает надеяться на то, что происходящее окажется обычным сном, пусть и немного странным. Он сдавленно стонет в подушку и накрывается одеялом с головой, подтягивая колени к груди − вчерашние желания никуда не исчезают, и фотография на заставке не меняется тоже, и Чимин смутно догадывается о том, что это всё значит, но понятия не имеет, почему всё происходит именно с ним, так же как и не знает, когда это началось. Он вспоминает рассказы своей школьной подруги о её первой любви, о замирающем сердце и бабочках в животе, и с тем состоянием у него нет совершенно ничего общего − даже имя Юнги не вызывает у него глупых улыбок, просто странное чувство умиротворения. Из постели Чимин выбирается ближе к обеду и первое, что он делает − меняет фотографию, переданную с телефона Хосока, на привычный снимок любимого серого кота, потому что так проще, и ни у кого не возникнет никаких вопросов. Кот смотрит на Чимина с экрана телефона, чуть жмурясь, и сейчас этот прищур почему-то кажется укоризненным, а самому Чимину ни черта не становится легче. Тэхён в тренировочном зале вместе с Чонгуком, и Чимин рад, что не останется с ним наедине. Лишних вопросов избежать всё равно не получится, но отсрочка на пару часов − это всё же лучше, чем ничего. − Тебе уже легче? − тянет Тэхён, как только Чимин заходит внутрь, но говорит таким тоном, что даже Чонгук вопросительно выгибает бровь и смотрит на них недоумённо. Чимин в вопросе безошибочно читает другой − «ну что, обо всём подумал?» − Сейчас я хотя бы могу нормально говорить. Да и для танца разве нужен голос? − Чимин стаскивает с себя толстовку и разминает плечи. Тэхён понимающе хмыкает, но молчит. Чимин выбивается из ритма раз за разом, и на этот раз в качестве тренера выступает Чонгук. Чимин чувствует себя неловко и никак не может сосредоточиться. Они разучивают какую-то женскую хореографию, и Чонгук только пожимает плечами, отмахиваясь от всех вопросов − целую неделю за ними всё равно никто не следит, а это вполне сгодится для разминки и тренировки. Тэхён закалывает чёлку странными заколками с цветочками и за Чимином неотрывно следит через зеркало – тот чувствует это, даже не поднимая головы. − Что это с тобой сегодня? − Чонгук вытирает пот со лба висящим на шее полотенцем и протягивает Чимину бутылку с водой, к которой тот жадно прикладывается. − Ты же обычно мне всё объясняешь и учишь правильно двигаться, так почему сейчас так ошибаешься? Это же просто. Ты точно в порядке? − Конечно, мне уже лучше. Тэхён потягивается и повязывает свою рубашку на пояс, тянется к лицу Чимина и прижимает свою ладонь к его лбу, а потом раздраженно цокает языком. − Свали-ка отсюда? Только поднимись к ребятам и спроси, вернутся ли они хотя бы сегодня. Сокджин-хён задолбался передавать им еду в контейнерах. − Я тебе хён, вообще-то, − Чимин шутливо отмахивается, но то, к чему Тэхён клонит, понимает прекрасно, и от этого послать его к чёрту хочется ещё больше. − Что это с ним сегодня? − интересуется Чонгук, как только за Чимином закрывается дверь. − Запомни хорошенько, Чонгукки, этот хён тот ещё пиздабол. Просто кроме меня об этом никто не знает, так что это тайна, хорошо? − Тэхён прикладывает к губам указательный палец, и Чонгук сдавленно смеётся. − Но сейчас ему действительно немного паршиво, так что пусть пойдет и отлежится. Чонгук только лишь кивает и лениво разваливается на полу, а Тэхён иногда хоть и может сказать лишнее, но чужие секреты хранить умеет. Четыре лестничных пролёта Чимин пробегает почти на одном дыхании, но возле двери в студию всё равно бестолково замирает, пытается успокоиться и только затем стучит. Ответа не следует, и Чимин осторожно заглядывает внутрь. Юнги сидит к нему спиной, а в комнате полнейший бардак, и всё завалено пустыми банками из-под энергетиков, кофейными стаканчиками и коробками из любимого всеми ресторанчика. Юнги сосредоточенно смотрит в монитор и что-то исправляет в дорожке. Чимин ровным счётом ничего не смыслит в процессе создания музыки, но то, что Юнги прогоняет один и тот же фрагмент раз за разом, понять может, и всё-таки дотрагивается до его плеча раньше, чем осознаёт, что вообще делает. Юнги под его ладонью едва заметно дергается и оборачивается заторможенно, стягивая с себя наушники. − О, привет, − он не улыбается даже, просто смотрит на Чимина устало и трёт глаза, кликом мыши сворачивая программу. − Ты чего? − Хён, я..., − Чимин теряется, понятия не имея, что именно хочет сказать, но зная, что хочет сделать. − Сокджини-хён волнуется и ругается, что вы здесь уже прописались. Вам отдыхать тоже надо ведь. Намджуни-хён и Хосоки-хён хотя бы иногда дома появляются. − Хосок с Намджуном уже должны быть в общежитии, так что всё в порядке, скажи мамочке, чтобы не волновалась. − Глупый хён, − полушёпотом говорит Чимин и руку не убирает, а Юнги хмурит брови, прислушиваясь. − Если ты придёшь тоже, Сокджин обещал приготовить что-нибудь вкусное. Ты что хочешь? − Я хочу тёплое одеяло, а ещё хочу, чтобы эта чёртова песня была идеальной. И курочку. − Так ты придёшь сегодня? − Посмотрим, − Юнги отворачивается и снова тянется к наушникам. − Хён, дай телефон? Я свой забыл дома, а Сокджини-хёну надо сказать про курочку. Юнги смотрит на Чимина подозрительно и всё ещё хмурится, но к лежащему в кармане мобильнику всё же тянется. − Я тогда выйду, чтобы тебе не мешать, хорошо? Юнги пожимает плечами и снова включает трек, отворачиваясь обратно к компьютеру. На телефоне Юнги нет паролей, а номера всех мемберов находятся в быстром наборе. Это кажется Чимину не странным, но непривычным − у него на первых трёх цифрах номера родителей и лучшего школьного друга. На номер Сокджина приходится четверка, а на пятёрке почему-то Донхёк; Чимин непроизвольно хмурится, но ни тому, ни другому звонить не собирается. На заставке какие-то абстрактные синие разводы, а в папке с фотографиями сплошные снимки расписаний занятий, фото текстов, написанных на обратной стороне чеков и пара дурацких селок с Донхёком и Намджуном. Чимин знает, что лезть в чужие жизни не стоит даже тогда, когда очень хочется, но остановиться всё равно не может, и листает снимок за снимком, уже ни на что не надеясь, просто из желания узнать, что именно связывает Юнги с Донхёком и что связывает Юнги с ним самим. Он хочет послать всё к чёрту − в очередной раз за день − но видит ту же фотографию, которая только с утра стояла на заставке собственного телефона, задерживает дыхание и листает назад, к предыдущим. Чимин думает, что всё это ему кажется, потому что кроме этого снимка в смартфоне Юнги нет ни единого о нём напоминания, кроме номера, а в какао-токе − бесконечный диалог с Донхёком, в который Чимин даже не лезет – ему хватает и количества непрочитанных входящих, а так же странного чувства ревности и лёгкого презрения к самому себе. Чимин хочет найти причины, но не находит, а в те, которые лежат на поверхности, верить иррационально не хочет. Мессенджер высвечивает новое сообщение от Донхёка, и Чимин, сам того не желая, читает текст во всплывающем окне. «Тут нет ничего, что тебя касается» Чимин вздрагивает и оглядывается по сторонам − Донхёк стоит в конце коридора, прижимаясь плечом к стене, и прокручивает телефон в руках, а у Чимина даже нет времени запаниковать и спрятаться − его уже поймали. Он поспешно выключает подсветку и сжимает телефон в руке. − Давно не виделись, малой, − Донхёк подходит медленно, будто даёт время на отступление, но Чимин только крепче сжимает телефон в руке. − Ты чего тут делаешь? − ладонь Донхёка ласково треплет чиминову макушку. Тот вжимает голову в плечи и отступает на полшага в сторону, стараясь думать о том, что Донхёк на самом деле хороший − он же тоже знает Супримбоя. − Звонил Сокджин-хёну, − Чимин натянуто улыбается и выскальзывает из-под руки Донхёка. − Он волнуется и ждёт Юнги-хёна домой, а то вы тут без отдыха и слечь можете. − Да ладно? Донхёк улыбается, и в его улыбке нет ничего неприятного или отталкивающего, но Чимину всё равно становится не по себе. − Отдай телефон Юнги-хёну, пожалуйста? И скажи, что вечером будет курочка, − Чимин всовывает смартфон в руки Донхёку и почти успевает скрыться за поворотом, прежде чем слышит с усмешкой произнесённое «хорошо, что ты начал делать хоть что-то». *** Мысли о Юнги не выходят у Чимина из головы вплоть до того самого момента, пока не материализуются ближе к вечеру, когда усталый Юнги действительно появляется на пороге их квартиры, медленно расстегивает куртку, снимает кроссовки, не развязывая шнурки, и уходит в сторону кухни, так и не сняв с головы снэпбэк. Чимин бестолково смотрит ему в спину и идёт следом, думая, что гораздо легче себя контролировать, когда Юнги находится рядом исключительно мыслями в голове, похожей одеждой на случайных прохожих и одним из его старых треков в плеере. Юнги притормаживает, заглядывая в комнату, скребет по шее ногтями и на Чимина позади себя внимания не обращает до тех пор, пока тот не тянется к его кепке, хватается за повёрнутый назад козырёк и снимает её прежде, чем успевает подумать о том, что вообще делает. − Ты снять забыл, хён, − сдавленно объясняет Чимин под странным взглядом Юнги, разворачивается и уносится обратно в прихожую. Юнги только хмыкает, прячет ладони в карманы толстовки и сдерживает крутящееся на кончике языка «спасибо». Чимин забрасывает снэпбэк на полку, зажмуривается, утыкаясь лицом в висящие на крючках куртки, и неожиданно для себя понимает, что то, что Юнги скорее всего не видит разницы между мальчиками и девочками, когда дело касается отношений, изначально его не пугало и никаких негативных эмоций не вызывало тоже. И проблема совершенно не в том, что он сам когда-то Юнги нравился, а в том, что сейчас Юнги нравится Донхёк. − Пак-что-ты-твою-мать-вообще-делаешь-Чимин, − обречённо тянет он и закапывается в куртки ещё глубже, когда воображение подкидывает альтернативное развитие всех последних разговоров с Юнги и мысли о том, заметь он свою собственную симпатию раньше. С тем, что Юнги ему нравится не совсем так, как должен нравиться хён, Чимин почти смирился − иначе собственные эмоции попросту не объяснить. − Что бы ты там ни делал, − слышит Чимин настороженный голос Чонгука совсем рядом. − Я надеюсь, ты не пускаешь слюни на мою ветровку. Хотя выглядит это на самом деле странно. Там Сокджин-хён на ужин зовёт, так что отлепляйся и пойдем. Чимин протестующе мычит, когда Чонгук тянет его за рукав, но игнорировать общество Юнги вечно он всё равно не сможет. − А что ты, кстати, делал? − Любопытство твоё искал. Чонгук удивлённо округляет глаза и даже тихо присвистывает, а Чимин только прижимает ладонь к лицу − теперь он даже огрызается так, как это обычно делает Юнги. *** Юнги дергается, когда музыка в наушниках куда-то пропадает, а потом открывает глаза и видит перед собой нависшего над его телефоном Чимина, только что убавившего громкость в плеере. – Решил умереть раньше времени? – нарочито грубо интересуется Юнги, медленно стаскивая наушники. Чимин шутке улыбается, но как-то уж слишком натянуто, и Юнги, смутно ощущая неладное, выпрямляется на стуле. Затекшая спина отзывается слабым хрустом, Юнги с чувством потягивается и снова переводит взгляд на Чимина. – Что-то случилось? – Ну, – Чимин пожимает плечами и снова натянуто улыбается. – Как сказать. В общем, хён, тут такое дело… – Какое? – Я тут очень долго думал… – А говоришь ещё дольше, – не удержавшись, обрывает его Юнги. – Не тяни уже, выкладывай. – Прости меня, ладно? – За что? – За это, – скороговоркой выпаливает Чимин, сгребает в кулак воротник толстовки Юнги, тянет к себе и целует. Ну, не целует даже – просто прижимается губами к губам, в самых лучших традициях дорам, где герои замирают в позах картонных манекенов, пока камера красиво облетает их со всех сторон. Когда он отстраняется, Юнги давит в себе глупое желание побиться головой о стену. – Что это сейчас было вообще? – хрипло говорит он, умудрившись задать, наверное, самый глупый в данной ситуации вопрос, и сглатывает, чувствуя, как пересохло во рту. – Ладно, не отвечай. И никогда больше так не делай. Пожалуйста, – он сам не осознает, но последнее слово звучит едва ли не жалобно. Зато Чимин это слышит и следит за Юнги почти с отчаянием. – Хён… – Не заставляй меня повторять, – выйдя из легкого ступора говорит Юнги, резко сгребая со стола телефон. Наушники волочатся следом, Юнги запихивает их в карман и несколько долгих секунд утрамбовывает так, чтобы провода не торчали. – Вернусь утром. Дверь за ним захлопывается так, что, кажется, содрогаются стены, и Юнги прекрасно понимает, что со стороны это очень уж похоже на побег. Впрочем, это именно он и есть, потому что чертов Пак Чимин одним движением разнес на кусочки все те стены из «только-одногруппники-хён-и-донсэн», что Юнги всё это время строил внутри себя. Плохо строил, как выяснилось. «Я сейчас приеду» – уже на улице пишет он Донхёку. «Ну рискни» – через несколько минут отвечает тот. «Пожрать себе сам купишь». Впрочем, еда – это то, что Юнги сейчас интересует в последнюю очередь. Дверь Донхёк открывать не торопится, но Юнги терпеливо ждёт, не убирая, впрочем, руки от кнопки дверного звонка. – Да прекрати ты, – немного невнятно говорит Донхёк, наконец появляясь на пороге. Над скрывающей половину лица маской виднеются покрасневшие воспаленные глаза. – Ты там сдох и разлагаешься, что ли? – от неожиданности ляпает Юнги, забывая обо всем. – Не надейся даже, – ржёт Донхёк, пока Юнги возится с замком. – Я тебя везде достану… хотя скорее это ты меня достанешь. Что на этот раз? – Пиздец, – коротко говорит Юнги. – Давай не сейчас, а? – Ну не сейчас, – Донхёк пожимает плечами, – так не сейчас. Потерев переносицу, он вяло машет рукой – мол, делай, что хочешь, – и убредает в кухню. Юнги вздыхает и идет следом, чувствуя себя кем-то вроде заботливой мамочки при больном ребенке – особенно когда сначала тратит едва ли не полчаса на поиски градусника, а потом, невзирая на вялую ругань Донхёка, заставляет того измерить температуру и выпить с трудом найденные таблетки. – Надеюсь, они не слишком просроченные, – говорит Юнги, суёт в руки Донхёку стакан с водой и пихает в сторону комнаты. Донхёк ржет на ходу, едва ли не давясь таблетками, и порывается назвать Юнги «матушка» и отвесить поклон в девяносто градусов. Юнги шлет новообретенного сынка куда подальше, даёт ему ласкового пинка по направлению и уходит обратно в кухню – курить. Остатки сигарет у него заканчиваются ближе к ночи, а в голове все так же пусто, только непонимание – зачем Чимин, тот самый, который только-только перестал настороженно посматривать на него, теперь сам полез целоваться. И ладно бы умел, так ведь… Впрочем, будь солнечный парень Пак Чимин опытнее, Юнги бы сейчас не отсиживался на кухне Донхёка, пытаясь осознать, что, черт возьми, происходит – он бы хотел кого-нибудь придушить. «Совсем с катушек съехал, придурок» – проносится в голове почему-то голосом Намджуна. Юнги хмуро тушит в пепельнице последний окурок и уходит спать. Потому что только с подсознанием спорить и не хватало. *** Иногда Юнги раздражает комната Донхёка, маленькая, заставленная коробками и заваленная разбросанными везде вещами. Просыпаясь, он щурится и обводит взглядом царящий кругом бардак, отодвигает подальше свалившуюся на него со спинки дивана толстовку, тихо стонет себе под нос от привычной уже головной боли и понимает, насколько остро его все раздражает. Эта маленькая квартирка, этот беспорядок, очередное пасмурное и холодное утро, сам Донхёк, который спит рядом, уткнувшись носом куда-то между лопаток Юнги − его дыхание чувствуется даже через майку. Раздражение Юнги, глухое и болезненное, пульсирует где-то в голове и то и дело срывается с кончика языка, когда он не успевает притормозить и одёрнуть себя. Юнги понимает, что ни квартира Донхёка, ни сам Донхёк, в принципе, совершенно ни при чём, и злится он больше на самого себя, потому что раз за разом сбегает от проблем почему-то именно сюда. Донхёк как-то сказал, что Чимин похож на вредную, но трепетно любимую привычку, от которой вроде и нужно отказаться, но не хочется. Сказал случайно и вскользь, где-то между своими странными рассуждениями о его, Юнги, жизни, но Юнги зачем-то запомнил. Приходить к Донхёку каждый раз, когда нужно успокоиться или подумать становится тоже своего рода привычкой, и это кажется Юнги странным. «Прежде всего, мы друзья». Юнги об этом помнит тоже, но ни он сам, ни Донхёк, поводов для чего-то большего не дает, и тема эта больше не поднимается. Если он снова начнёт задавать вопросы, почему вообще так получилось, Донхёк снова скажет, что ему было скучно, может быть, немного интересно, и что его методы моральной поддержки немного своеобразные. Если спросить у Юнги, почему он согласился, он снова ответит, что не знает, но вроде бы не жалеет, потому что это самое «прежде всего» − та точка отсчёта, с которой всё и началось, та точка, на которой все может и закончиться, стоит только поговорить. Закончатся разговоры с Донхёком ни о чем вечерами на кухне, гигабайты просмотренных ими фильмов и часы висящей между ними тишины, пока Донхёк пытается работать, а Юнги просто нечем заняться, и всё вернётся в прежние рамки, разве что их общение станет немного ближе и чаще. Донхёк что-то бормочет сквозь сон, ёрзает, закидывает на него руку и прижимается к нему ближе, и Юнги понимает, что совершенно ничего от этого не чувствует, кроме обычного и сонного тепла. Он ёрзает, пытаясь стряхнуть с себя не руку Донхёка − желание покурить. Очередная вредная привычка, с которой нужно обязательно расстаться до дебюта − обязывает положение − но Юнги срывается раз за разом, обнаруживая себя возле магазинчика с табачными изделиями уже протягивающим деньги за очередную пачку, хотя, вроде бы, и не собирался ничего покупать. «Слабак», − говорит ему иногда Донхёк и улыбается как-то странно, но Юнги понимает, что именно тот имеет в виду. Курить Юнги бросить не может. Перестать любить Чимина − тоже. Юнги осторожно вылезает из-под одеяла, стараясь не разбудить Донхёка, шлепает босыми ногами по холодному полу и думает, какого черта он раз за разом продолжает сюда приходить. На кухонном столе − стакан воды и две таблетки от головной боли, на часах − половина седьмого утра, а у Юнги стойкое желание залезть обратно на диван и попробовать согреться. − Таблетки на столе, − голос у Донхёка тихий и сиплый со сна, а сам он стоит в дверях, завернувшись в одеяло, и широко зевает. − Я видел. − Курить будешь, закрой потом окно. Донхёк подходит ближе, упирается лбом в плечо Юнги и глубоко вздыхает, выпутываясь из одеяла и перевешивая его на самого Юнги. Тот хочет было повести плечами и огрызнуться, но ничего не делает и снова задается вопросом, какого черта этот Шин Донхёк такой понимающий. Донхёк сдавленно гудит что-то Юнги на ухо, а потом тянется к сигарете в руках Юнги, который разглядывает его искоса. У Донхёка растрепанные волосы, синяки под глазами и потрескавшиеся от температуры губы, и сам он мелко дрожит и горячий, как печка. − Уйди, ты страшный. − Я хотя бы не буду года через полтора красить глаза и скакать по сцене в гейских скинни, − Донхёк хмыкает и обхватывает губами сигаретный фильтр, притянув к себе руку Юнги. − И я же не сдаю тебя Намджуну. Хотя ты в этих своих прятках похож на школьника, который боится, что мама узнает и будет ругать. Если ты решил бросить, то бросай уже наконец, или хотя бы себе обещаний не давай, которые выполнить не можешь. Донхёк лезет под одеяло к Юнги и лениво жмется к его боку, тот устало вздыхает, разминает затекшую шею, и Донхёк морщится от звука похрустывающего позвоночника, а потом закрывает глаза, потому что Юнги прижимает свою ладонь к его лбу. − Что-то ты слишком разговорчивый для болеющего. Вали спать. − Вали в агентство. Юнги улыбается одними уголками губ. Их разговоры всегда какие-то странные, обрывочные и скачут с темы на тему, и со стороны иногда выглядят так, словно и разговаривать-то им не о чем. Юнги снова думает о том, что у него нет никакой жизненной необходимости приходить сюда так часто, как он это делает, но с Донхёком почему-то спокойно и иногда − не так паршиво. − Вечером занесу тебе чего-нибудь от простуды. − Да свали ты уже, − Донхёк лениво тянется, размышляет о чём-то своем, а потом мажет сухими горячими губами по щеке Юнги. Юнги Донхёка слушается.