Прочитай меня по обрывкам души

Земфира - Бесконечность

Ненавижу, когда смотрят в упор, не мигая. Когда пытаются насильно заглянуть в душу, точно желая выудить из глубины всё самое дорогое, самое сокровенное. Ненавижу, когда не понимаю, о чём пытается говорить смотрящий на тебя человек. И ненавижу, когда его молчание угнетает. Чёрт возьми! «Райдер» и «ненавижу» отныне в моей голове слова-синонимы. Меня немного подташнивает. Кружится голова, а ещё адски режет глаза и дерёт горло. Но самое дикое – очнулась я в обители лекарств и кварцевания, перед глазами белый потолок, а если сесть, то белая ширма. Кушетка неудобная, да и вообще холодно. А рядом… одноклассник. Прекрасно. Приветик, личный ад. Делаю вид, что крайне негодую. Хотя, по сути говоря, мне плевать. Ну, сидит и сидит… и всё же… На его месте хотелось бы видеть совершенно иного человека. А Сева… он сидит, присматривается, изучает, следит за каждым вдохом. Так и норовлю закричать, что я не мышь-полёвка, а он не гадюка, и смотреть на меня так нельзя. - Что с тобой не так в последнее время, Маяковская? – Прорывает сосущую тишину хриплый приглушённый дыханием голос. Судорожно сглатываю, чудом сдерживаясь, чтобы не поморщиться. Не собираюсь отвечать. Пусть катится на все четыре стороны. Райдер ещё секунду ждёт ответа, а потом громко выдыхает и внезапно закрывает мне обзор на потолок. Он слишком близко, но нос настолько заложен, что я даже запаха его не чувствую. И это пугает. Запах человека сообщает, насколько этот человек опасен. И сейчас я явно в незавидном положении. Взгляд отводить нельзя. Сразу проиграю. Но и смотреть на него невыносимо. Глаза напротив съедают своей чернотой. И невольно становится страшно. - Что с тобой не так? – Повторяет свой вопрос Райдер, обдавая горячим выдохом мне щёку. - Что ты хочешь услышать? – Бормочу сипло, превозмогая боль и першение в горле. - Что я сошёл с ума. Или что сплю, и это кошмарный сон! – Впервые замечаю на его лице промелькнувшее замешательство, вкупе с мольбой. Теперь мне страшно за него. Райдер заболел? Что за внезапный срыв? Что он требует от меня? Совсем ничего не понимаю. - Пожалуйста, Райдер, давай не сейчас… - Устало говорю я и отворачиваюсь. Сейчас нет никакого желания что-либо выяснять. Сева тяжело засопел. Словно был совсем не согласен, но вдруг мы услышали женские голоса. То, что происходило дальше, вряд ли кого-то заинтересует. Медсестра, взволнованная Даша и прожигающий напряжённый взгляд из-под смоляных бровей. Точно попали в петлю времени. Однообразно. Скучно. Бесполезно. Залипло на повторе. В очередной раз изучаю абсолютно ровный, на удивление, побелённый потолок. Ненавижу болеть. Но вставать мне пока не разрешили. Хотя я уже чувствовала себя гораздо лучше. Слышу дребезжание школьного звонка. И очередная волна безразличия. Медсестра суетится. И это бесит. Райдер молчит, хотя порой молчать с ним безумно приятно. И это бесит. Даша мнётся у порога, не зная, что бы сделать, как помочь. И это тоже бесит! Всё бесит!.. - Маяковская! Где она? Всё нормально? – Голос. Его голос. Морщусь от неприятной тяжести в груди. Я хочу, чтобы он был здесь. Но и одновременно боюсь, что ли… Однако Виктор, точно ураган. Даже его издёвки кажутся милыми, хотя в какой-то степени они меня задевают. Я не разбираю, что он говорит, я просто наслаждаюсь тембром его мягкого голоса. Он обволакивает в уютный кокон спокойствия. Но не могу себе позволять растворяться. Всеми силами пытаюсь отгородиться от этого человека. Понимаю, что лишь он способен хоть как-то влиять на моё душевное равновесие. Такой экстрим впервые в жизни. Виктор что-то спрашивает. Я что-то отвечаю. На секунду бросаю на него мимолётный взгляд. Он серьёзен. И так прекрасен. Кажется, опять начинает подниматься температура. И снова вмешивается Сева. Он о чём-то спорит с литератором, но сейчас мне всё равно. Сама не замечаю, когда окружающая среда опять тонет в тишине. Но его прерывает глубокое ровное дыхание. Лишённое сопения и каких-либо негативных эмоций. Значит, не Райдер. - Эй… - Обращаются ко мне осторожно. – Ты как? Не хочу отвечать. Глаза почему-то щиплет. Утыкаюсь лицом в подушку, комкая пальцами наволочку. - Ну же, Маяковская, не капризничай. – Фраза подкрепляется неожиданным ласковым прикосновением к спине. И от этого становится так тошно. Он совсем меня не знает. И понять никогда не сможет. Никто не сможет. И даже то, что он сейчас гладит меня по голове, лишь раздражает. Этот жест какой-то абсолютно ненужный. Я не хочу чтобы Вик касался меня именно так. Я хочу другого. Чтобы он не боялся меня, я его... Из глаз текут предательские слёзы. Как он может? Даже Райдер больше ко мне чувствует, чем этот… Улавливаю спиной какое-то движение. Заботится как учитель об ученице. Хочет отвести в больницу, без учёта того факта, что я до колик боюсь врачей. - Тщ… - Пытается упокоить, совсем сбитый с толку. – Ты чего это? Ну, не скажу же я ему, что ною от того, что скучаю? Правда, скучаю. Мне нравились наши встречи. Пусть и было их всего две. Разве нельзя скучать только из-за этого? Разве это плохо? Отрываюсь от подушки и умоляюще смотрю в серые глаза, мечтая найти там поддержку, а не льдистое безразличие. Но там лишь смятение. - Я не хочу в больницу! Не хочу! – Произношу на выдохе, отчаиваясь окончательно. - Хорошо. Тогда не поедем. Он согласен на всё, лишь бы не видеть моих слёз. - Правда. Вы, правда, мне это обещаете? Доигрываю по правилам, чуть ли не воя от неконтролируемого желания прикоснуться к его лицу. Это ведь так запретно. Так… А он лишь кивает, судорожно облизывая губы. И впервые хочется его чем-нибудь ударить. Сильно-сильно! Чтобы просто знал, что и я могу быть не в балансе со своей головой. Но я лишь откидываюсь на подушки, мгновенно проваливаясь в сон. *** Кажется, я начинаю бредить. Серьёзно. В эту самую секунду мы с Виктором едем ко мне домой. И это странно. Более странно только то, что со второго этажа меня спустили на одном плече. Я даже протестовать от шока не могла. Да, и сейчас не могу. Вик совсем чокнулся? Или это просто я заразная? Украдкой кошусь на его лицо. Препод бездумно пялится в окно. Будто путь запоминает. Конечно, его отнюдь не греет перспектива оставаться со мной наедине. Может, он сейчас искренне мечтает оказаться дома, где его ждёт если не жена, то любимая девушка. У него просто не может не быть девушки. Да, любая бы согласилась быть на её месте. Ну, я бы точно. Он ведь такой завораживающий… и умный. А я, походу, сапиосексуал. Виски ломит, а голова раскалывается чуть ли не надвое. Всё-таки простуда влияет на мой мозг. Я бы никогда ни при каких обстоятельствах не начала корить себя за то, что оттолкнула его, а ведь могла попытаться убедить, что можно попробовать общаться немного ближе, чем учитель-ученица. Закрываю глаза и неосознанно приваливаюсь к плечу Вика, зарываясь носом в тонкую вязку его свитера. Он без куртки. И, несмотря на то, что это дикое безрассудство в такую погоду, я счастлива, что он её не надел. Кожа ощущает жар запретного тела. Виктор вздрагивает, но не сразу, несколько заторможенно. Но не отталкивает. Даже наоборот. Его рука обвивает меня за спину, в районе лопаток, и притягивает к своей груди. Может, бред больного, может, сон, а может, невероятная реальность. И, тем не менее, я блаженно улыбаюсь, пряча своё лицо за собственными волосами. Машина куда-то сворачивает, ускоряется, но единственное, что волнует меня в эту секунду, биение горячего сердца, которое улавливается за вздымающейся грудной клеткой. Считаю каждый удар… насчитываю две тысячи сто сорок два, когда машина останавливается, и мне приходится нехотя отстранится от тела учителя. Надо было притвориться спящей. Вдруг бы меня не стали будить. Вдруг бы мы поехали ещё куда-нибудь. Дальше. Дольше… Виктор молчит. А мне неловко поднимать на него глаза. Идиотская природная скромность. Вылезаю из такси под дождь, пока преподаватель рассчитывается с водителем. Надо потом сказать маме, чтобы вернула ему деньги. Не хочется быть ему должной. Он и так возится со мной, как с собственной сестрой. Опять тошнит. Всё, что связано с Виком и его отношением ко мне, вызывает приступ пойти и прочистить желудок. Бреду медленно в сторону подъезда, как слышу хлопок двери машины. Меня быстро догоняют и обнимают за плечи, оказывая физическую поддержку. Щурю глаза, которые щиплет естественный свет, и веду преподавателя к своему подъезду. Долго не могу найти ключ, потом долго не могу открыть дверь. И Виктору Романовичу приходится помогать во всём. Он не ворчит, не вздыхает тяжко, лишь молчит и уверенно делает всё за меня. Он помогает подняться по ступенькам на нужный этаж. И даже входную дверь открывает сам. Мне оставалось лишь указывать кивком головы, куда меня вести, что делать. В квартире пусто. И тихо. Пахнет мамиными духами и какой-то едой, что готовят соседи. Плохая вентиляция пропускает все запахи ко мне домой. У порога нас встречает Дракула, широко зевая и потягиваясь. При виде меня кот сразу же прыгает на тумбочку и громко урчит, точно прося, чтобы его почесали за ушком. Тяну к нему руки и крепко прижимаю к себе, пряча лицо в его ушках. Мой маленький чёрный монстр. Я испытываю к этому комку шерсти такие нежные чувства, что кружится голова. И хочется мучить его, обнимать, массировать мягкие лапки... Просто мне не хватает тепла. Чужого тепла. С мамой не те отношения. А с Виком могли бы стать... А-а-а... Отпускаю кота на пол и быстро скидываю обувь. Всё это время Виктор стоял позади и не шевелился. Точно привыкал к атмосфере в месте моего обитания. Дракула недовольно заворчал, наконец, замечая незваного гостя, и прижал к макушке уши. - Знакомьтесь, Виктор Романович. Дракула. Мой личный чудовищный Чубака. - Прохрипела я, кивая на ощерившегося кота. Учитель лишь хмыкнул. Оглядываюсь и вижу, как сероглазый брюнет опустился на корточки и протянул руку, которую кот тщательно обнюхал. Только я хотела сказать, что не стоит этого делать, ведь Дракула к чужакам относится плохо, как мерзкий предатель-кот лизнул ладонь литератора и ткнулся в неё мокрым носом, совсем по-собачьи. Вот как это называется? Виктор потрепал Дракулу по холке и с улыбкой выпрямился. - Хороший у тебя Чубака, Маяковская. Если бы я умела зеленеть, то давно уже это сделала. Как? Вот как Виктор умудряется нравиться всем вокруг? Молча отворачиваюсь и бреду в свою комнату, забивая на гостеприимство и прочую бытовуху. Хочу в кровать, под одеялко, и книжку в руки. Не раздеваясь падаю лицом в плед, раскидывая в стороны руки. Покрывало приятно холодит разгорячённый лоб и дарит волшебную темноту глазам. Слышу приближающиеся шаги. Но ко мне никто не подходит. Скорее всего, Виктор остановился где-то у порога и теперь прожигает взглядом мою обнаглевшую спину. Но нет... откуда-то сбоку раздаётся шорох, а потом шелест. Недоумённо отрываюсь от подушки, хмуря брови. Учитель сидит на моём столе и листает... Божественную комедию! Охрененно! Мой рот открывается в возмущении. И мне стыдно. Теперь он будет думать, что меня задевают его небрежные реплики в мой адрес. Да, это так, но... Чёрт возьми! Виктор кривовато усмехается и отрывается от книги, перехватывая мой взбешённый взгляд. - Решила прочитать? С чего вдруг? Он явно забавляется всей этой ситуацией. И что отвечать? Нечего. Верно. Любой ответ будет равнозначен оправданию. Просто отворачиваюсь к стене и изучающе рассматриваю тёмно-синие обои. Хоть бы рисунок какой-то был... а то просто ровная стена. Взгляду не за что зацепиться. - Не игнорируй меня, Маяковская! - Внезапно раздаётся совсем рядом. Я даже вздрагиваю от неожиданности, судорожно сглатывая и тем самым раздражая ноющее горло. Отойди же от меня! Отойди! Вдруг меня цепко хватают за плечо и принуждают перекатиться на спину. Пытаюсь сопротивляться, но Виктор Романович гораздо сильнее, плюс делаем скидку на болезнь... Кажется, я разучилась дышать и покраснела так, что могла сигналить днём кораблям, находящимся за сотни миль от берега. Препод нависает надо мной, придавливая мои плечи к матрасу. И не пошевелишься. Делаю взбрык ногой, но это было определённо зря. На лице Вика мелькнуло уверенное, но несколько издевательское выражение. Не успеваю охнуть, как литератор уже сидит на моих бёдрах и пристально смотрит в глаза. Неотрывно. Глубоко. Проникая в самую суть. И это сбивает с толку. Гипнотизирует. И всё же злит. - Какого хр... - Но закончить не дают. - Выругаешься - буду оставлять после уроков две недели! - Пропели мне на ухо, обдавая своим выдохом мой висок. Как он близко. Чёрт. И сердце бьётся, точно птица, попавшая в верёвочные силки. Пытаюсь успокоиться. Начать считать. Но куда там! Виктор прекрасно понимает, что я не в состоянии дать отпор. И нагло пользуется этим, по неизвестным мне причинам. Снова сталкиваюсь с его взглядом, пыхтя как паровоз. И сейчас его глаза на удивление спокойны. Серые. Как ледяная ртуть. И такие, что хочется разлить этот цвет и им отравиться. Дико неуютно. А он точно изучает, пытается напитаться моей реакцией. Моими эмоциями. - Не читай Данте. - Внезапно шепчет он, кривовато улыбаясь. - Почему? - Наконец, решаюсь подать голос я. - Потому что я сам тебе опишу эту книгу. Понятно. И интересно. Не читай. Виктор быстро отстраняется и слезает с меня, оставляя в невероятном шоке. Пока я прихожу в себя, препод развивает бурную деятельность, вызывает врача на дом и спустя минуту уже чем-то гремит на кухне. Закрываю лицо руками не в силах признать тот факт, что мой учитель ведёт себя на редкость странно. Сейчас. Очень странно. И хочется одновременно залепить и ему и себе отрезвляющую пощёчину, а потом вновь потеряться в его свитере и стуке сердца. *** Виктор сидел со мной до самого вечера, пока не пришла мама. Меня заставили поспать, потом разбудили, когда приехал доктор, который осмотрел и пощупал каждый участок моего тела. Благо у Виктора хватило благоразумия выйти в другую комнату, пока женщина-доктор проводила все свои исследования. Мне выписали кучу лекарств, которые я пить, разумеется, не собиралась, а ещё было приказано явиться через неделю на приём в поликлинику. Блеск. Валяться в начале сентября в кровати... что может быть лучше? Однако Виктор Романович заверил врача, что обязательно проконтролирует меня. Затем он приволок откуда-то с кухни огромный, воистину огромный, красный термос, в котором плескался, по всей видимости, чай, и приказал выпить всё до его прихода. Куда он умотал, я, конечно же, не ведала. Да, это и было ни к чему. Поэтому недолго помаявшись ненужными размышлениями о произошедшем, я переоделась в пижаму и в очередной раз отключилась. Когда я открыла глаза, рядом на табуретке стояла куча лекарств, а Виктор сидел в кресле и читал книгу. Его стало сразу слишком много. И это напрягало. Во-первых, я не привыкла к его присутствию в таком количестве, а, во-вторых, это меня несколько раздражало. Ведь я не знала ни его мотивов, ни даже того, о чём он вообще думает. Я притворилась спящей и украдкой наблюдала за его задумчивым лицом. Он настолько погрузился в книгу, что даже его необычайная чуткость к посторонним взглядам дремала в уголочке. Самое дикое было то, что рядом с Виком, прямо в моих ногах устроился Дракула, который обычно любил спать только в кресле или на моей подушке, и дико психовал, когда его любимые места были заняты, а сейчас... преспокойненько сменил локацию и благосклонно позволял Виктору начёсывать своё пузико. Вот же мерзкое создание! И всё же... Виктор Романович своим присутствием вписывался как нельзя лучше в мою комнату. Как бы я не бесилась, я всё равно была рада, что он тут. И от его молчания было почти так же тепло, как от батареи. Не так как с Райдером. С тем молчать было иначе. И продуктивней, что ли. А тут даже думать не хотелось. Просто жить. И наслаждаться жизнью, какой бы она ни была. Нас прервал царапающий замок звук. Мама. Дыхание на мгновение перехватило от волнения. А если он расскажет ей? Расскажет ей всё? Все мои косяки? О, Боже! Вик точно очнулся, бросил на меня внимательный взгляд, от чего пришлось закопаться в наволочку и закрыться волосами. Он встал и его шаги удалились в коридор. Я села на кровати, внимательно вслушиваясь в происходящее в коридоре. Однако мне это быстро наскучило. Пусть делают, что хотят. Мне всё равно. Единственное, что я всё-таки сделала, это перетянула ворчащего кота к себе под одеяло и крепко обняла, забивая на его царапанье и шипение. Кот - единственное создание в этом мире, которому дозволялось входить в мой мир при любых обстоятельствах. Особенно, когда я чуть ли не на стенку лезла от одиночества, а после смерти папы это случалось довольно часто. Мама никак не могла забыться. А я никак не могла смириться. С кухни послышался смех. Ненормальная реакция моего организма вылилась тремя слезинками в подушку. Я снова одна. Мою мать развлекает мой препод. И никому до меня нет дела. Даже Дракула рвётся на свободу, потому что я никому не нужна. Опять температура поднялась. Поэтому депрессую. Загоняю плохие мысли поглубже в себя и думаю о совершенно отвлечённом. Об отце. Семь лет назад он впервые отвёз меня к океану. И это совершенно не сравнимо с нашим морем. Я влюбилась с первого вдоха, с первой волны, с первой крупицы соли. Казалось, что даже небо солёное. И мы были на скалистом пляже. Где кроме чаек не было ни души. Отец сидел на песке и наблюдал за тем, как я пытаюсь догнать пенистые волны. Сердце непроизвольно сжимается от одних воспоминаний. Мы не привезли с собой ни одной ракушки, ни одной фотографии, даже камушка не взяли, хотя я предлагала набрать океана в банку. Но отец не позволил. С нами были только песок, что оказался в кроссовках да на подошвах, соль на коже от капель воды и воздух, осевший на стенках сердца, поэтому, когда мы у моря - по венам течёт океан. Папа сказал, что я должна бояться потерять память об этой поездке, поэтому каждый день обязан просто стать напоминанием о ней. В воде из-под крана я теперь вижу острые брызги, разбивающихся о скалы волн, в цветочных горшках – пляж, а в кафельной плитке в ванной – мокрые камни, на которых мы сидели. И это невероятно. Вот уже семь лет я до мельчайших подробностей помнила загорелые отцовские руки, его добрую широкую улыбку и выгоревшие на солнце волосы. Я даже помнила мелодию ветра, крики птиц и шум прибоя, точно кто-то старательно расписал мне это по нотам, хоть нотной азбуки я и не знаю. И солнце тогда было за облаками. Папа любил сумрак. Это у меня от него. И прохладные дни он ценил гораздо больше солнечных, поэтому всегда отшучивался, что у него дома переизбыток солнца, и он запросто может обгореть… Я тогда не понимала, о чём он, пока однажды, через несколько лет после его смерти, не нашла его письмо к маме, где он называет её своим солнцем, а меня маленьким лучиком. Помню, сколько я тогда проулыбалась, как дурная, точно он и не умирал вовсе, точно он был рядом. А потом чуть не разревелась, когда вспомнила, что это не так. И тогда, в стихии океана, папа читал мне Хемингуэя. А я ела хлеб с малиновым вареньем, и мне казалось, что нет ничего более гармоничного, правильного, чистого. Сладость и соль… Невероятно дополняют друг друга. Слёзы и улыбка, поцелуи и прощания, море и… море. Только море. Море слёз. Море улыбок. Или море малины, из которой потом бабушка сварит варенье, которое я буду есть у океана, глотая строчки Хемингуэя, наряду со своими истерическими всхлипами… То, что было раньше, не повторится никогда. Поэтому я так и ценю то хрупкое прошлое, что бережно дарил в тогдашнем настоящем отец. И поэтому мне так сложно в обществе. Меня считают чокнутой. А я ведь абсолютно нормальная. Просто мне нравится жить мыслями, чувствами, эмоциями, а не физическими ощущениями. Ведь любая физика – ничто без её духовного восприятия, без её осмысления и запоминания. «- Когда ты касаешься рукой камня – ощути его душу, пульсацию тепла, погрузись в него, Лиля, попытайся подарить ему часть своей души, и тогда он откроется.» - Папина метафора, кажущаяся ребёнку чем-то невероятно глупым, даже смешным. Ведь камни-то неживые. Холодные. А я всегда пыталась почувствовать в них жизнь. Но отец говорил о людях. Мы все - камни. Неогранённые, грубые валуны, способные задавить собой… или же мелкие, незначительные камушки – пыльный песок, способный доставлять дикий дискомфорт, забиваясь в обувь. И в Викторе, и в маме, и даже в Райдере я вижу камни. Чёрствые, глухие камни, до которых невозможно докричаться. Да, и не хочется вообще-то. Ведь это бесполезно. Только папа умел находить в неказистых кусках скал что-то уникальное, способное удивить и дать возможность дышать… - Проснулась? – Вырывают из собственных мыслей столь бесцеремонно, столь жестоко. Приоткрываю один глаз и утвердительно моргаю. Не заметила, как каждую клетку тела сковало тупой ноющей болью, что даже не пошевелишься, а дышать стало невыносимо, точно в груди завелись летучие мыши, не подозревающие об эхолокации. В лёгких свербит, от чего появляется першение в глотке. Хочется кашлять, но тогда я просто умру от боли в горле. На пороге стоит с обеспокоенным лицом мама, а чуть позади Виктор Романович. Но видеть не хочется никого из них. В эту секунду хочется провалиться в свои мысли и просто лежать, молчать, думать… вот только… хочу чтобы рядом кто-то тоже молчал. Сидел и молчал, позволяя ощущать его присутствие. Его тишину. Но с кем мне будет так комфортно? Нет ответа. - Лиля, твой классный руководитель любезно согласился позаниматься с тобой, пока ты не выздоровеешь окончательно. – Начала было мама, но я перебила её своим негодующим вопросительным взглядом, направленным прямо на Виктора. Чего? - Маяковская, я, конечно, понимаю, ты болеешь, но олимпиады никто не отменял. Как только температура спадёт и ты встанешь с кровати – я приду и буду мучить тебя своими предметами. Так что готовься. – Вик широко улыбнулся, а я скривилась. Мама укоризненно качнула головой и обернулась к Виктору, который не сводил с моего неблагодарного лица своего проницательного взора. - Думаю, ей уже завтра станет лучше. Лиличке нельзя расслабляться. Иначе она обленится. Ох, спасибо, мамуль, что так обо мне заботишься. Впервые хочется съязвить. Так съязвить, чтобы задеть за живое. Чтобы агрессивно, практически до боли. Чтобы человек захотел разрыдаться от обиды. На меня ведь никогда не обижались. Просто некому было. Да, и я не такой человек, чтобы обижать кого-то. Меня всегда пугали чужие слёзы, а сейчас вот сильно захотелось напакостить… Перекатываюсь на другой бок, чтобы не видеть их. Чтобы не видеть их никогда. Мама продолжает щебетать, что адски раздражает. Но её неожиданно прерывает вежливое покашливание. - Думаю, ей надо отдохнуть. – Мягко замечает хриплый тенор, от которого столь внезапно появляются на спине мурашки, точно он дышит мне в позвоночник. Идиотская чуткость! Крепче сминаю пальцами одеяло, из-за чего Дракула взвывает раненным зверем и впивается острыми коготочками мне в рёбра. Но я терпеливо морщусь, не подавая виду, что мне больно. Слишком сосредоточена на ЕГО голосе. Похож на отеческий… очень, как будто не учитель стоит за спиной, а папа. К горлу подступает душащий комок слёз, от которого щиплет в носу. - Я приду завтра. До свидания, Маяковская. – Бросают практически шёпотом. И всё мгновенно затихает. Моего ответа никто не ждёт. Да его и не будет. Вслух. Про себя я уже попрощалась. Мысленно. И Вик должен был это услышать. Он ведь не зря так похож на отца. А тот бы услышал. Даже если бы был глухонемым. Даже если бы был мёртвым… *** Два дня я провалялась в лихорадке. Так плохо мне не было давно. Сквозь бред казалось, что я слышу голос Виктора и почему-то Райдера. Еще помню чью-то прохладную ладонь, постоянно дотрагивающуюся до моего лба. Но спрашивать потом у мамы я не рискнула. Она только бросила как бы ненароком на следующий день после того, как меня отпустило, что заходил какой-то мой одноклассник. Всё. И кто это был - не сказала. Да, это было и не нужно. Скорее всего, это мог быть только один человек, которому в последнее время не дает покоя моё существование. Утром перед школой заходила Ди. Приносила домашку и сообщала последние новости. Оказывается, Виктор начал жестить. Спрашивает строго, но несмотря на это на его уроках всегда полный класс, потому что то, как он рассказывает свой предмет, не рассказывает никто. И сразу в душе шевельнулся недетский интерес. Побывать на его уроке - стало первостепенной целью. Поэтому я с нетерпением ждала того дня, когда он придёт со мной заниматься.