Прочитай меня по обрывкам души

Orange House - Я держу тебя за руку *И я держу тебя за руку И мы переживем эту зиму, воздух скурим и заново Под снегом там наверху, вернемся из темноты, и ты Держи меня, держи меня, держи... POV: Вик. Вот уже три дня подряд в одно и то же время я навещаю Лилю. Но не просто навещаю, я учу её. Учу литературе. И в её глазах такой нескончаемый огонь. Безупречный интерес. Она схватывает на лету. И каждая моя фраза вызывает у неё сто тысяч разных "почему". Идеальный ученик. Боюсь, скоро настанет тот момент, когда мои знания исчерпаются. Тогда я отправлюсь за новыми. И за эти три дня меня ни разу не покинуло чувство восхищения. Уверен, очень скоро мне придётся умирать от гордости за неё. Ей заметно полегчало. И видеть её в школе собранной, сосредоточенной, тихой - одно, а в обыденной обстановке, в уютной одежде, без всякого официоза - совершенно другое. И такой она мне нравится ещё сильнее. Такая домашняя, нежная... ей именно эта обстановка и подходит. Каждое наше занятие заканчивается очередной дозой просмотра старых фильмов. И мне нравится эта новая зарождающаяся традиция. Лиля умеет погружаться в сюжет, умеет слушать, видеть, понимать, переосмысливать. Правда, иногда на неё что-то находит. Задумчивая растерянность. Грусть. В первый день, когда мы только начали смотреть "Общество мёртвых поэтов", кто-то позвонил в дверь. Естественно я сразу напрягся, не желая, чтобы это была её мать. Просто хотелось побыть в этой атмосфере тишины и умиротворения подольше, да и лишние вопросы всегда всё портят. Однако в квартиру так никто и не вошёл. Дверь почему-то хлопнула, а никого нет. Я даже вышел в коридор, чтобы удостовериться. Видимо, Лиля говорила с кем-то снаружи. Кто бы там ни был - меня это не касалось. Я вернулся в комнату и покорно ждал около пяти минут, пока девушка соизволит почтить меня своим присутствием. И она почтила. Влетела как ураган. Растрёпанная. Раскрасневшаяся. Губы искусаны, а на лице полнейший ужас, смешанный с шоком. И ни словом не обмолвилась, кто это был, что хотел. Так и просидела весь фильм в своих мыслях, изредка кивая на мои реплики. Думала, не замечу её взбудораженного состояния. Очень наивная. Но с того дня больше эти странности не повторялись. Как раз иду к ней после уроков. Но время, которое я вынужден с ней проводить, я считаю за отдых. Никак не за работу. Впервые за последние шесть лет подобное общение с девушкой мне в радость. Сегодня я планировал рассказать ей про Иосифа Бродского. Просто потому, что заметил на её стене от руки нарисованный плакат со строчками из его стихотворения: Когда так много позади всего, в особенности -- горя, поддержки чьей-нибудь не жди, сядь в поезд, высадись у моря. Оно обширнее. Оно и глубже. Это превосходство -- не слишком радостное. Но уж если чувствовать сиротство, то лучше в тех местах, чей вид волнует, нежели язвит Всегда пытался жить по этому девизу. Но, к сожалению, я живу у моря. Поэтому перестал ценить его как самую нужную, как самую совершенную вещь на свете. Я не видел Лилю у моря. А так хочется. Думаю, она прекрасна. Её глаза сольются с синевой волн. А рыжие волосы будут лучами солнца, запутавшимися в этой воде. Хочу видеть, как она бежит по мокрому золотому песку, как пенистый прибой ласкает её ступни, как она звонко смеётся, постоянно оглядываясь на меня, пропитываясь насквозь солёными брызгами. Почему меня так тянет к этой девчонке? Я постепенно узнаю её внутренний мир, её смелые мысли, яркие фантазии. И я в восторге. Сказка Льюиса Кэрролла поражала меня в детстве практически также. И чем-то Маяковская напоминает эту небезызвестную Алису. А ведь сказка-то была написана именно про девочку Алису Лидделл, которая была всего лишь милой ученицей Кэрролла. Милой. И маленькой. А главное, поразительной. Будь я гениальным человеком, то непременно сочинил бы про Лилю сказку. И она была бы ничуть не хуже истории про Алису. *** - Ладно, Маяковская, на сегодня всё. – Устало потягиваюсь, разминая затёкшие мышцы спины и шеи, и ловлю на себе не менее измождённый васильковый взор. Лиля нервозно покусывает кончик карандаша, слегка задевая его язычком. Во рту мгновенно становится сухо. Эта её невинная привычка очень не невинно сказывается на моём организме. - Собирайся. – Хриплю мгновенно севшим голосом, не давая себе возможности передумать. – Прогуляемся. Девушка удивлённо моргает, но уже через секунду срывается с места и мчится к своему шкафу. Её ведь вообще из дома не выпускали. Соскучилась небось по свежему воздуху. Сам не знаю, почему в голове в очередной раз за сегодняшний день рождается образ Лили на берегу. Может, пришла пора сводить её на свой любимый пляж? Тем более, чувствует она себя хорошо. Прогулка пойдёт только на пользу. А завтра её всё равно выпишут. Демонстративно отворачиваюсь, утыкаясь взглядом в окно. На улице уже темно, в комнате горит свет, не сразу понимаю, что вижу всю комнату в отражении стекла. Доходит лишь тогда, когда хрупкая фигурка разворачивается ко мне спиной и принимается стягивать с себя торопливо футболку. Беспрекословно выполняет почти приказ. Хочется застонать от бессилия. Так нельзя… учителя не должны видеть обнажёнными своих учениц, пусть и в отражении. И я прекрасно знаю, что должен выйти, но не могу заставить себя даже пошевелиться. Тело видно нечётко, что позволяет фантазии дорисовать образ самостоятельно. Кажется, моё отношение к Маяковской постепенно переходит за грань закона. Белая спина, гладкая кожа… интересно, какая она на ощупь? А на вкус? По всему телу разливается огромная волна обжигающего тепла. Ещё эта комната… здесь каждая молекула воздуха пахнет Лилей. И я задыхаюсь, как астматик во время приступа. Благо девушка быстро натягивает свитер и через секунду уже сообщает о своей готовности. Всю усталость точно снимает рукой. Я хочу быть с этой девчонкой больше, чем просто знакомый, учитель, наставник… я хочу, как тогда, летом, в кофейне. Я хочу её безграничного доверия. Я хочу её тепла. Невольно вспоминаю, какие у неё мягкие губы. Будто бы даже никем не целованные. А, может… В голове мгновенно всё встаёт на свои места! Да, нет?! Этого просто не может быть! Я не мог украсть её первый поцелуй! Не мог… или же всё-таки мог? Смотрю на её задумчивое личико, обрамлённое рыжими прядями, и сглатываю подступившую слюну. Её непорочность просто зашкаливает. Я уверен, что прав, но надо бы уточнить… - Хм, Лиля… - Мой голос почти отвык от её имени. Но оно мне безумно нравится. Хочу произносить его и только его. И желательно менее официальным тоном. - Да? – Девушка заправляет за ухо прядь волос и печально улыбается. - Тогда, в кофейне, я тебя поцеловал, помнишь? – Тихо интересуюсь, не желая её пугать или смущать, но Лиля всё же напрягается. - Я же сказала, что забыла… Чёрт возьми! Она опять за своё! - Да, нет… - не могу скрыть своего нарастающего раздражения и молниеносно приближаюсь к ней, отчего девушка вдавливается в стену, испуганно моргая. – Я не хочу, чтобы ты забывала! – Идиот! Что я творю?! Лиля приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но я не даю, а тут же накрываю её нежные губы своими губами и тону… Тону на миг. На мгновение. На секунду. Ладони сами обвивают её тонкую талию и притягивают к груди. - Не смей забывать об этом, слышишь? – Яростно шепчу ей в рот, не отпуская её шокированный взгляд на волю. - Но… - Я был первым, скажи? – Требую, в который раз обрывая её на полуслове. Лиля краснеет, как мак. Её ресницы трепещут. И поделать она ничего не может. Я не позволяю. - Да. – Наконец выпаливает она, сгорая от нелепого стыда. – Да, Вы были первым, Виктор Романович! По-хорошему, я должен начать мучиться угрызениями совести, но я довольно улыбаюсь. Кажется, Лил решила, что я чокнутый. Ну, и пусть. Наверное, я, правда, чокнутый, раз веду себя, как мальчишка в период полового созревания. И сдержать себя не могу. Не с ней. Возможно, я очень пожалею об этом, как только попрощаюсь с ней сегодня. Возможно, отстранюсь. Возможно, даже оттолкну её от себя и возненавижу. Но сейчас... - Хорошо. – Шепчу, тут же отстраняясь и давая ей сделать успокоительный вдох. – Тогда пошли. Как ни в чём не бывало, выхожу в коридор, оставляя Лилю наедине со своими вопросами и возмущением. Я был первым. Самым первым. Точно успел обогнать всех остальных на спринтерском забеге! Кретин. Нарушающий все моральные нормы кретин. Но почему-то оглушённый от какого-то дебильного счастья. *** По улице мы идём быстро. Точно опоздать боимся на какую-то слишком важную встречу. Но, так и есть. Темнеет быстро. А море не любит ждать. Оно непостоянно в своём настроении. Не хочу, чтобы Маяковскую унесло волной. На ходу заскакиваем в отъезжающий от остановки автобус. Тут практически пусто. Пахнет бензином и людским потом. Тащу Лилю назад. Туда, где нас не будут доставать назойливые взгляды кондукторши. Но эта перестраховка напрасна. Ведь внутри салона только какой-то мальчик лет семи, пристально смотрящий в окно, как все любые дети, спящая женщина и водитель. В груди нарастает неизвестное доныне странное волнение. Сейчас почти девять вечера. Лиля сказала, что мама уехала на пару дней в командировку, поэтому нам с ней не влетит, если мы чуть-чуть припозднимся. Как всё удачно складывается. Даже поверить страшно. Откидываюсь на спинку кресла, не отводя взгляда с профиля девушки. Она нервно кусает губу и то и дело теребит тоненькими пальчиками замок ветровки. Волнуется. И ещё не понимает меня. Хотя пытается. Она думает, что не может мне нравиться. Просто так. Без причины. Ведь мы такие разные. Ну, по её мнению. Меня же мало колышет наша разница в возрасте. Я вообще об этом не думаю рядом с ней. И это странно. Вся эта ситуация, в принципе, странная. Даже бредовая. Мне нравится эта девушка. Невероятно. Она такая чистая, нежная и зажатая. Её хочется раскрепостить и в то же время ни в коем случае не испортить. Эта её скромность - самое настоящее оружие против меня. Я теряюсь в её запахе, дыхании, эмоциях. А ещё мне безумно нравится её вид. Такой лёгкий, волшебный. Она похожа на фею. Такая же хрупкая. Неземная. Не удивительно, что мне сносит крышу во всех смыслах. Лиля дышит на стекло, чтобы оно запотело, а потом прикладывает свою ладошку, оставляя след. - Теперь вы! - Шепчет требовательно она, бросая чарующий синий взгляд прямо на меня. И я не могу не подчиниться. Позволяю ей взять мою руку и прижать к холодному стеклу, как раз сверху её отпечатка. Её бровки хмурятся, когда она видит, что моя ладонь полностью закрыла её след. Смотрит так грустно-грустно на свои маленькие ладошки и тяжело вздыхает. - Гномьи лапки. - Бурчит она, пряча ручки в карманы. Криво усмехаюсь. - Что поделать, Маяковская, если ты самый настоящий гном! - Я просто издеваюсь. Вывожу её из себя. А она обижается. Смешно надувает губы и насупливает нос. Даже немного стыдно. - Но, знаешь, - вытаскиваю из её кармана ручку, стиснутую в кулачок. - Мне нравятся твои "гномьи лапки". Они красивые. Разжимаю её вмиг ослабевшие пальцы и примеряю на свою ладонь. В одной моей руке могут поместиться две её. И это так правильно. Так важно. Лиля краснеет, а я крепче стискиваю её озябшие пальчики. Плевать, что подумают люди. Сейчас мне хочется касаться её именно так! И в этом нет никакого намёка на приставания или флирт. Нет. Это просто переплетение рук. И это переплетение дарит такие надёжность и спокойствие, что пульс начинает зашкаливать. Девушка немного ёрзает на месте, а потом вроде как смиряется с тем, что я отобрал у неё конечность, и расслабляется. За окном мелькают фонари. А нам до конечной. Вскоре в автобусе не остаётся никого. Совсем. Становится холодно. И я, плюнув на все свои принципы и протесты Маяковской, обвиваю её за плечи, притягивая к себе. Как безумный вдыхаю её запах, теряясь в натуральном голом кайфе. Так пахнет невинность. И так пахнет чудо. Маленькое рыжее чудо. Через неделю Лиля примет участие в городских турах олимпиад. И почему-то я уверен, что она выиграет. Лучше неё я не встречал никого. А если не выиграет... то всё равно она будет лучшей. Самой-самой. И никто не сумеет меня переубедить. Я слишком уверен в этой фанатичной коротышке. Когда-нибудь я совершу что-нибудь стоящее в этой жизни. И Лиля тоже сможет мной гордиться. Почему-то то, что она чувствует, абсолютно точно - самое необходимое для меня. Самое главное. Автобус останавливается. Не отпускаю мягкую ладошку Лили. Не хочу. Тяну её на улицу, на свежий морской воздух. Лиля закрывает глаза и блаженно улыбается. - Пахнет водорослями. - Верно. – Подтверждаю её догадку. – Пойдём. Я хочу тебе кое-что показать. Самое лучшее в ней – она никогда не задаёт лишних вопросов. Даёт человеку самому ей всё рассказать, показать… И это невольно вызывает симпатию. Мы спускаемся по разбитым ступеням вниз. На каменистый берег. Но это ещё не конец пути. Не даю Лиле возможность осмотреться. Тем более, в таком сумраке ей это вряд ли удастся. Слышен шум прибоя и шорох гальки под нашими ногами. И больше ничего. Здесь обычно много людей. Но не сегодня. Видимо, это знак того, что я всё делаю правильно. Я торопливо шагаю вперёд. Маяковская семенит рядом, еле поспевая за моим темпом. Но не могу остановиться. Слишком сильно хочу воплотить свою идею в реальность. Боюсь не успеть. Мы отошли уже на довольно приличное расстояние, когда я заприметил впереди старый заброшенный маяк. Именно он был символом того, что идти осталось совсем немного. Ноги гудели невероятно. Думаю, Лиле было гораздо хуже. Но я её не жалел. Просто не мог. И всё же девушка ни на что не жаловалась. Лишь тяжело дышала и шла. Шла вперёд. Упрямо. Не сдаваясь. Ещё один её несомненный плюс. Ещё пара метров и я останавливаюсь удовлетворённо выдыхаю. - Здесь. – Констатирую полушёпотом и оборачиваюсь к растерянной девушке. Она обводит заинтригованным взглядом каждый сантиметр того места, куда я её приволок. Сердце сжимается в предвкушении её реакции. Я уверен, что ей здесь понравится. Вопрос лишь в том, как она это мне сообщит. Девушка задумчиво поддевает носком кеда камешек и улыбается чему-то своему. - Помнишь, я показывал тебе звёзды на небе? – Не выдерживаю её загадочного молчания первым. Лиля положительно кивает. - Так вот, здесь звёзды повсюду. Даже в воздухе и под ногами. Смотри! – Указываю на светящуюся двигающуюся навстречу нам точку. Маяковская восхищённо распахивает глаза и тянет пальчики навстречу светлячку. На самом деле, даже зная о существовании этих насекомых, в реальности узнать их довольно сложно. Ведь в огоньках, парящих просто так, без дела, гораздо больше интересного, чем в простой букашке. Раз за разом, со всех сторон начинают вспыхивать и угасать крохотные маячки. Лиля улыбается. Широко. Счастливо. И направляется к морю. Хоть и начало сентября, но море уже холодное. А Маяковская только-только пошла на поправку, и всё же… не могу не позволить ей не коснуться воды. Просто не могу. Девушка садится на корточки у самой кромки волн, кладёт голову на колени, обвивая последние тонкой ручкой, и принимается что-то рисовать на влажном песке указательным пальцем. А впереди алеет закат. Такой насыщенный. Яркий. Его всполохи играют нежным румянцем на бледном личике Лили и окрашивают её волосы в огненно-красный цвет. Дыхание перехватывает. Я в жизни не видел ничего красивее. И сразу так страшно становится на душе. Кто-то ведь может опорочить эту красоту. Ранить хрупкое сердце. Лишить Лилю возможности наслаждаться жизнью и своей тихой чистой печалью. Я безумно хочу, чтобы она этого избежала. Чтобы не боялась смотреть опасностям в лицо. Чтобы могла постоять за себя. Но такие девушки не должны себя защищать. Их должны защищать другие. Те, кому такие феи, как Маяковская, сумеют отдаться без остатка. Интересно, на кого падёт её выбор? Это должен быть сильный человек. Тот, кто будет готов потерять всё ради одной её улыбки. И, кажется, сейчас я не сомневаюсь, что самопожертвование ради этой девчонки – отнюдь не пустяк. Я бы уже без сомнения смог отдать за неё жизнь. А что будет дальше? Сумею ли я так же легко отказаться от собственной души? Солнце заходит за горизонт, Лиля выпрямляется, благодарно улыбаясь морю, а потом точно так же улыбаясь мне. - Спасибо. – Говорит так, будто я спас ей жизнь. В каком-то смысле так оно и есть. Я не позволил ей продолжать скучать в четырёх стенах. Лишь киваю. И хочется улыбнуться ей в ответ. И я улыбаюсь. Так просто. Без стеснения и мучений. Так, как и должно быть. - Это ещё не всё! – Подхожу к ней ближе, заставляю встать ко мне спиной. Обвиваю её за талию и указываю далеко-далеко вперёд. Там, вдали, миллионы ослепительных огней сливаются в новогоднюю гирлянду. Наш город. И отсюда он кажется таким сказочным. Лиля пристально вглядывается в каждую искорку и снова улыбается. - Спасибо, что привели меня к морю! Конец POV: Вик. *** POV: Лиля. Море! Как я обожаю его. Даже тёмное. Практически невидимое в закатных лучах солнца. И всё равно самое лучшее. Восторг затапливается удивлением. - Спасибо, что привели меня к морю! – Шепчу настороженно, тихо, боясь нарушить идеальные голоса волн, боясь помешать им. Вик проводит ладонью по моим волосам, задерживаясь на плече, от чего кожа мгновенно начинает полыхать, точно в лихорадке. - Я давно мечтал увидеть тебя здесь. – Звучит, как признание. Точно тайну какую-то свою сокровенную открыл. И что это значит? Вскидываю недоумённо бровь, на что он лишь пожимает плечами. - Твой личный рай, помнишь? Там было море и утёс, и чайки… Я изумлённо выдыхаю. Он помнит! Помнит, что я говорила! Господи! Становится и стыдно, и смешно, и радостно одновременно. А ещё пугает. Разворачиваюсь, слегка приподнимаясь на носки, обвиваю его за шею, совсем уже обнаглев, и с дебильной улыбкой умоляюще гляжу в сияющие в темноте пляжа глаза. - Я хочу походить по воде. Пусти меня к воде, слышишь? – И плевать на то, что он мой учитель. Задолбало ему «выкать». Если взбесится, то ладно, поубавлю обороты, но ведь он сам сюда меня приволок. И ведёт уже отнюдь не как учитель. Вик немного хмурится. - Ну, пожалуйста! – Делаю большие милые глаза, надеюсь, получается выглядеть не совсем по-лягушачьи. - Холодно, Лиля. И темно. Ты только после болезни. – Отрицательно качает головой, в пух и прах разбивая мои мечты. Хочется зареветь. Капризный ребёнок. Да, признаю, я капризный ребёнок. - Да и одна ты не пойдёшь. – Неожиданно договаривает Виктор и обнимает крепко в ответ. Вот это поворот! Кажется, он абсолютно точно больше не мой учитель. Не в эту секунду. Теперь он просто обычный парень. И это так здорово. Наверное, именно поэтому Филатов на мгновение касается своими губами моего носа. Невинно. Искренне. Тепло. И тут же хватает за руку, расцепляя свои объятья. Теперь уже ребёнок не я – он! Самый настоящий. Озорной мальчишка. Виктор заливисто смеётся и тянет меня к кромке мокрого песка, где я совсем недавно вырисовывала его имя пальцем. Дыхание моря обжигает своим холодом. Но кого это волнует? Волны почти касаются наших ног, заставляя с восхищением пищать и смеяться. Каким-то странным образом оказываюсь зажатой в очередной раз в кольце рук брюнета, его частое от бега дыхание щекочет и обжигает затылок. И пока замечаю это только я. Но, Боже, я ни за что его не остановлю, ведь мне неестественно хорошо. Именно сейчас. Когда вокруг как будто минус. Именно у моря. Когда вокруг темнота. И именно в руках Виктора. В самых надёжных. В самых сильных. В самых… любимых? Чёрт… приплыли. С каких пор я так считаю? Понятия не имею. И не знаю, что на уме у Вика. Может, он себя не контролирует, может, представляет себя с кем-то другим, а может, в этом нет ничего такого, просто попытка согреться или уберечь от опасности. Но, тем не менее, руки обнимают так нежно, так горячо, так правильно, что невольно хочется забыться и просто жить этим моментом. Закрываю глаза, блаженно теряясь во времени. Передо мной необъятная, бушующая, никому не подвластная стихия, а за спиной самый дорогой человек на свете, который не менее опасен, чем девятый вал. Всего одно неверное движение, лишнее слово, в котором мой заточенный на символистов и акмеистов мозг может найти скрытый подтекст, и всё – я погибла. Навсегда. Утонула в этом человеке, точно не умею плавать и задерживать дыхание. Я скучаю по Вику. По нашему несуществующему прошлому. Да и по настоящему с будущим тоже. Глаза наливаются слезами от необъяснимой тоски. И я себя не могу сдержать. Больше не смеюсь. Беззвучно реву, слушая его сердцебиение, рядом с которым даже шум волн кажется бессмысленным шелестом. Хочу быть с этим человеком. Больше всего на свете! Ведь он – моя зона комфорта. Вот только я не его. И он не должен заметить мою слабость. Не сейчас. Никогда. А что делать, не знаю. Вик прижимает меня к своей груди. От этого хочется кричать. Мне больно. Неужели он не знает, что нельзя так издеваться, дразнить, давать надежду, которой нет? Жестокий, отвратительный человек. Самый подлый! И самый-самый лучший! - Виктор Романович, я хочу пройтись. – Говорю еле слышно, крепко жмурясь. Язык начинает заплетаться от слишком старательного сдерживания собственных эмоций. - Хорошо. Пошли. – Мгновенно реагирует он, но я изворачиваюсь из его рук и отхожу на некоторое расстояние. - Нет, вы не поняли. Я хочу пройтись. Но одна. В моём голосе впервые проскальзывают стальные нотки. Я сломалась. Неужели всё-таки сломалась? Это больше почему-то не пугает. Просто обречённость глушит все остальные эмоции. Филатов отрицательно качает головой. - Нет, Лиля, я не могу отпустить тебя. - Потому что вы за меня отвечаете, да? Потому что боитесь, что я могу попасть в передрягу и покалечиться? Потому что тогда вам придётся отчитываться перед моей матерью? – Не сразу понимаю, что кричу. Но меня так бесит его правильность. И бесят эти рамки, устои, законы! Меня бесит всё, что мешает мне жить так, как хочется. Виктор ошеломлён, а я не могу остановиться. - Из-за вас я чувствую себя жалкой, никчёмной, никому не нужной! Прекратите меня ломать! Прекратите быть таким… каким быть совершенно не хотите! Секунду перевожу дух, что даёт Вику возможность сделать ко мне шаг. - Это каким же? – С долей насмешки интересуется он, на что меня накрывает просто шторм негодования. - Таким! Якобы чутким. Заботливым. Добрым. Словно я вам нужна! Словно… - путаюсь в словах, боясь сказать лишнего, но без лишнего уже не выходит. Закусываю нервно губу, пряча руки в карманы ветровки. Как же глупо я себя сейчас веду. Парни не любят слёз. Тем более, взрослые парни. Они любят сильных, уверенных в себе, искушённых. Одним словом – женщин. А какая из меня женщина? Даже смешно. Разворачиваюсь на пятках, устремляя взгляд в песок. Из глаз предательски льётся. И будто назло в небе тоже начинает грохотать и на землю, вперемешку с моими слезами, капает проливной дождь. Везучая неудачница! Неожиданно меня мягко обнимают со спины и куда-то тянут. Миг и я уже жмусь всем телом к груди своего препода, теряясь в его запахе и тепле. - А что если я хочу быть таким, Лил? – Шепчет Виктор мне на ухо, согревая своим дыханием и впервые называя меня кличкой, придуманной Ди. – И хочу быть таким лишь с тобой? Судорожно сглатываю, вцепляясь пальцами в ткань его толстовки. - Но вы же говорили… - Забудь, что я говорил и чего не говорил. – Обрывает меня он. – Конкретно тебе я никогда не осмелился бы сказать, что это всё неправильно. Меня к тебе тянет. Неужели, это незаметно? Кажется, я застала его врасплох своим внезапным срывом. Да, что там его. Даже саму себя. - Но так же нельзя… - Пытаюсь протестовать, но вместо ответа, меня отрывают от своей груди и прожигают серьёзным пытливым взором. - Кому какое дело? Ты же не глупая. Сама всё прекрасно понимаешь. И знаешь, что нужна мне. Просто нужна. Без причины. – Он тяжело вздыхает, дотрагиваясь кончиками пальцев невесомо до моей щеки. – Мне с тобой хорошо. Что ещё нужно? Разве сейчас имеет значение возраст или положение в обществе? Я не задумываюсь над этим, когда ты рядом, а если ты задумываешься… - Нет! – Мотаю изо всех сил отрицательно головой. – Я не задумываюсь! Я просто боюсь, что тебя… вас… это напрягает… - Нет. – Вик кривовато улыбается. – Меня это не напрягает. - Честно? - Честно, Маяковская. Когда я тебе врал? – Он наигранно обижается, на что мои губы непроизвольно дрожат, желая растянутся в оскале Чешира. - Просто вам, Виктор Романович, ещё не представилась такая возможность что-либо от меня утаить. Филатов морщит нос и вдруг резко подаётся вперёд, звонко чмокая меня в губы. Совсем по-детски. - Да! – Констатирует хитро он. – Пока не представилась. Но, знаешь, я бы соврал, если бы сказал, что жалею о том, что украл твой первый поцелуй. Я вспыхиваю, как факел, не в силах сдержать улыбки. - Но поцеловали-то вы незнакомку. - Да. – Соглашается опять он. – Незнакомку. Но незнакомку из моего личного рая. И её я никуда не отпущу. По крайней мере, не сегодня. В другие дни, ты снова сможешь от меня удрать, но я всё равно сумею найти… везде. И всегда. И почему-то в этом я совершенно не сомневаюсь. Прячу лицо у него в груди, наслаждаясь просто тем, что я – это я, а он – это он. И мы вместе. Сейчас - в реальности, навсегда – в моей памяти. А с неба льёт, не переставая. Виктор отходит от нирваны быстрее меня. - Чёрт. Я идиот! – Он громко хлопает себя по лбу ладонью. – Ты же болеешь! И до дома, как назло, далеко. Да, об этом я как-то не подумала. И дождь, как назло, холодный. Словно на дворе не начало осени. Лицо Вика на секунду принимает задумчивое выражение, а потом он облегчённо улыбается и смотрит куда-то вглубь пляжа, на сопку. - Если поторопимся, то можем успеть тебя не застудить. Я открываю в немом вопросе рот, но мы уже куда-то бежим, сломя голову, как будто за нами гонится Лохнесское Чудовище. Спустя минут десять мокрые, продрогшие, вымотанные непогодой мы оказываемся перед каким-то небольшим двухэтажным особнячком, что окружён оградкой из вьющегося плюща. - Где мы? – Интересуюсь я, стуча зубами, пока Виктор возится с замком. - Это загородный дом моего дяди. – Через плечо бросает Виктор и усмехается, замечая моё скептическое выражение лица. – Не бойся, Маяковская, он вряд ли сегодня здесь появится. А завтра нас уже не будет. - А охрана? – Не сдаюсь я, совершенно ничего не понимая. - Просто прекрати сейчас думать обо всякой ерунде и наслаждайся приключениями. Самое забавное то, что я действительно в момент забыла обо всём на свете. Рядом с Виктором было так же безопасно и спокойно, как в бункере под землёй во время ядерного взрыва. Кажется, я впервые поняла, как это – довериться кому-то. Виктор ещё немного поколдовал над замком и, наконец, тот доброжелательно щёлкнул, впуская нас во дворик. Меня вновь схватили за руку и потащили к дому. Только теперь уговаривать не пришлось. *** Электрический свет позволил успокоиться и трезво всё осмыслить. Первое: я и Виктор Романович вломились в жуткий ливень в чужой дом, и собираемся здесь переночевать. Второе: почему-то меня совершенно не беспокоит ни аморальность этого поступка, ни его возможные последствия. Третье: отныне концепт сегодняшнего дня прост: я счастлива. На кухне обнаружился чайник и несколько банок с консервами, среди которых были мои любимые ананасы. Боже, да это определённо знак свыше. Виктор торопливо метался по дому, в поисках сухой одежды, но, к несчастью ничего не нашёл. Горячей воды тоже не было, поскольку бойлер отсутствовал. Зато обнаружилось несколько полотенец, плед, три шерстяных клетчатых одеяла и старенький обогреватель. Пока я сидела и капала на пол дождевыми лужами, Вик успел всё обустроить. Странно, но его ничуть не смутил тот факт, что обустроил он всё в чьей-то спальне, где стояла огромная кровать. Естественно в моей голове успели промелькнуть несколько нецензурных выражений. И вся эта ситуация казалась не просто абсурдной, я находила в ней какой-то катастрофический запас романтики. А ещё в доме просто сногсшибательно пахло хвоей и пылью. И сейчас этот запах казался самым вкусным, если, конечно, не учитывать запах Вика. Меня приводят в ту треклятую спальню, где горит ночник. Виктор стелет одеяла, подключает обогреватель, а потом вдруг резко разворачивается ко мне с суровым лицом. - Раздевайся. – Приказывают мне, от чего я вздрагиваю и покрываюсь липким потом. - Не-а! – отрицательно мотаю головой, в ужасе отступая на шаг. - Боже, Маяковская! Не тупи! Твоя одежда мокрая. Ты болеешь. – Виктор устало плюхается на кровать, принимаясь стягивать с себя толстовку. Краснею от кончиков волос до пят. Он смущает меня. И возмущает. А ещё волнует! - И что? – Голос предательски срывается. - И то! Замотаешься в сухое полотенце, потом в одеяло и под обогреватель с тарелкой еды! – Безапелляционно заявляет он, а я краснею ещё больше. Хотя куда уж больше-то? Таких оттенков красного, по-моему, нет ни в одной палитре самого продвинутого художника. - Это обязательно? – Умоляюще интересуюсь, надеясь на другой вариант решения проблемы. - Обязательно! Живо! Чтобы когда я пришёл, уже сидела и оттаивала! – Виктор без какого-либо стеснения отправил на пол свои джинсы и, не давая мне грохнуться в обморок от такого воистину потрясающего зрелища своего практически голого тела, завернулся в одеяло и вышел в коридор. Я покорно сбросила ветровку, молясь, чтобы свитер не промок. Но он всё же был немного влажным. Джинсы пришлось тоже снять. Честно говоря, я определённо везунчик, потому что нижнее бельё тоже намокло, но его я бы уже точно не сняла. Ни за какие коврижки. Хватаю быстро одеяло, обматываясь им, как тутовый шелкопряд нитью. И тяну озябшие ладони к жару обогревателя. К пальцам постепенно возвращается чувствительность. И мне всё равно неуютно. Ну, я не привыкла к таким поворотам судьбы. Одна. Почти выздоровевшая. Вся мокрая из-за дождя. Наедине с учителем литературы, от которого мурашки толпами по спине бегают. Ну, почему я, как все нормальные девушки, не встречалась в пятнадцать лет с мальчиками? Может, тогда прекратила бы вести себя, как идиотка, и держала свой предательский организм в рамках? Мне и стыдно, и странно, и любопытно, и всё это одновременно и подкреплено каким-то неестественным волнение внутри живота… Если бы я знала, что Виктор ко мне неравнодушен точно так же, как и я к нему, а не просто возится со мной по непонятным ему самому причинами, то… то что? Что бы я сделала? Притягиваю к груди колени, обнимая их крепко руками. Как раз в эту секунду возвращается Виктор с тарелками, потом вновь уходит и приносит вилки и чай, а подмышкой держит ананасы. - Молодец. – Хвалит он и почему-то отводит взгляд в сторону. Неужели я сумела его смутить? Но как? Это интересно. Делаю вид, что ничего не заметила, хотя, наверное, мои скулы выдают меня с потрохами. Опять. Учитель протягивает мне тарелку, в которой перловка с мясом, разогретая, видимо, в микроволновке. Вот что за люди? Микроволновка и свет есть, а бойлера нет? Бездумно ковыряю вилкой еду, пока Виктор проявляет чудеса заботы и принимается высушивать мои волосы полотенцем. Чувствую жар его тела своим затылком. Он даже горячее обогревателя. Поэтому моё лицо так полыхает. Скашиваю глаза вбок и вижу сползшее с его тела одеяло. Никогда не видела мужское тело столь близко. Только на картинках. А сейчас… У него изумительная, на мой взгляд, мускулатура, хотя я не спортсмен и не анатом и вряд ли могу судить объективно. Просто мне так кажется. А ещё татуировки у него не только на руках, но и на рёбрах. Просто линии, необъяснимый узор, росчерк какого-то талантливого пера. Ему идёт. - Если будешь так на меня пялиться - я стану эксгибиционистом. – Ухмыляются над моей макушкой. Он специально, что ли, провоцирует во мне этот неконтролируемый стыд? Я уже устала краснеть. Молча отворачиваюсь к стене, угрюмо сопя. Виктор прекращает вытирать мою голову и садится рядом, вновь запахиваясь в одеяло. - Ты отогрелась? – Участливо осведомляется он. Согласно киваю и опять рискую бросить на него заинтересованный взгляд. Хочется так много у него спросить, и в то же время совсем ни о чём не хочется спрашивать. Пусть рассказывает сам, когда посчитает это нужным. А ещё у меня слишком внезапно возникает непреодолимое желание его поцеловать. Чтобы он понял, насколько стал мне дорог. Но последний мой поцелуй был с Райдером. И теперь за это гложет совесть. Точно я изменила Виктору или предала его. Нет. Никаких поцелуев, пока не решу, что чувствую на самом деле. А то я так вконец запутаюсь. И всё же… У него слишком волнующий изгиб губ. Так и хочется к ним прикасаться. Если не собственными губами, то хотя бы пальцами. Определённо сегодня сумасшедший день. Даже есть не хочется. Однако я всё же съедаю половину перловки и сыто жмурюсь, прихлёбывая из кружки крепкий мятный чай, заедая его ананасами. Бельё неприятно холодит кожу, которая от влаги начинает зудеть. Но приходится терпеть. Есть вещи, к которым я пока морально не готова. И полное раздевание – как раз из таких вещей. За окном уже глубокая ночь. Глаза начинают слипаться. Я посильнее кутаюсь в одеяло, снова начиная замерзать. Виктор убирает тарелки на прикроватный столик и гасит ночник. Знаю, спрашивать подобное глупо, но неужели он, правда собирается спать вместе со мной? Ответом на немой вопрос служит ровное дыхание рядом. Как-то неправильно всё это. И всё же… я невольно тянусь к чужому теплу, боясь остаться одна. И Виктор негласно это принимает. Хорошо, что мы ничего не обсуждаем в эту секунду. Хорошо, что он не давит на меня своими расспросами. Хорошо, что он просто молча обнимает меня и впускает к себе под одеяло, касаясь большой горячей ладонью моей голой спины. И я осознаю, что теперь точно не смогу расслабиться и уснуть. Ведь его тело так тесно переплелось с моим в несчастной попытке согреться. Но становится слишком плевать на реальность. Я утыкаюсь носом в его тёплую шею, не удерживаясь, целую совсем невесомо, осторожно, трусь макушкой о его подбородок и проваливаюсь в сон. Конец POV: Лиля.